
Полная версия:
Заморыш

Дмитрий Шимохин, Виктор Коллингвуд
Заморыш
Пролог
Я всегда знал, что умру не в своей постели. Но, черт возьми, вид с моей террасы в Рио стоил того, чтобы поспорить с судьбой.
Океан, сливающийся с небом, и трущобы-фавелы, карабкающиеся по склонам вверх.
— ...всю Грецию, сука, перевернули, Саныч! Всю! — Голос был мягкий, вкрадчивый. Но я хорошо знал этот бархат.
Сидя в плетеном кресле, в тени, я смотрел, как Вадим — или Лютый, мерил шагами раскаленную плитку. Двое его помощников стояли у входа во двор. Напряженные, потные, в пиджаках с оттопыренными на боках.
— Мы думали, ты на Кипре залег. В олигарха играешь. А ты... — он обвел рукой мою скромную, но хорошо укрепленную виллу. — В фавелы подался. Шеф, когда узнал, даже не поверил, а потом ржал.
Я лениво повел плечом.
— А что, плохой вид? Кондиционер тянет, кайпиринья ледяная.
Лютый криво усмехнулся.
— Ты не юли, Саныч. Мы ж тебя тут не сразу нашли. Думали, по-тихому через полицию пробить. Хрен там. Пришлось с местными говорить. С этими... Команда Вермишель... или как их там.
— Командо Вермелью, — поправил я. — Красная Команда. Душевные ребята. Почти как наши, люберецкие, в конце восьмидесятых.
— Вот-вот, — скривился Лютый. — Шеф им столько зелени отвалил за информацию, что на эти деньги можно было все фавелы купить. А ты, оказывается, рядышком. Тебе вообще понравилось, Саныч? Жизнь в трущобах? Обезьяны, самба, вот это всё?
Он явно издевался, пытался выбить меня из равновесия.
— А чего ж не понравиться? — я пожал плечами, делая глоток ледяного коктейля. — Экзотика. Тепло. Фрукты круглый год. Обезьяны, правда, воруют, заразы. Но в остальном — пенсия. Настоящая. Тебе тоже советую, когда-нибудь. Если доживешь.
Он перестал улыбаться.
— Кончай паясничать. А знаешь, где прокололся, Саныч? — он достал сигарету. — Блогер. Какая-то сучка с камерой снимала карнавал. И ты на две секунды попал в кадр. Две. Секунды. Новая программа по распознаванию лиц. У шефа теперь лучшие игрушки.
— Прогресс, — кивнул я. — Страшная штука.
— Так вот, — он глубоко затянулся. — На хрен, Саныч? Ну вот на хрен? Ты же... авторитетом был. Уважаемый человек. Все при тебе. И так слинять? Из-за чего?
Из-за чего...
Я усмехнулся про себя. Он не поймет. Он еще молодой, голодный. А я — старый. И сытый. Вернее - нахлебавшийся по уши.
Я хорошо помнил, как вернулся из Афгана. Молодой, злой, умеющий только убивать. А страна как раз вошла в штопор. Другого пути для амбициозного и местами глупого парня с боевым опытом не было. Я попал в струю. В плохую компанию.
Прошли годы. Я вырос. Поумнел и понял: уважаемый человек — это просто мишень, на которую пока не нашли нужную пулю. Меня могли убрать свои, чтобы не делиться. Могли убрать чужие. А могли — и новые государственники, подчищающие следы.
Я устал!
Сделал паспорта, обналичил часть и свалил. А флешка... О, флешка — это чистая случайность. Мой рефлекс прихватить то, что плохо лежит. А на ней оказались пароли и счета с офшоров. Не мои. Его. Я даже не знал, что на ней, пока не открыл ее в Каракасе. Это был мой смертный приговор и золотой билет в одном флаконе.
Я мотался по миру, путал следы и осел здесь.
Бразилия оказалась идеальным место. Тихим и спокойным если есть деньги. А коррупция такая, что за деньги тебе найдут что угодно и мать родную продадут.
Но было один нюанс, эта вилла, кроме отменного вида на океан, еще была ловушкой, и возможно моей могилой. Идеальной, сделанной на заказ. Местные спецы за хороший гонорар заложили под фундамент и в несущие стены, в том числе под эту самую террасу столько взрывчатки, что хватило бы на небольшой квартал.
— Так что, Саныч? — Лютый докурил и бросил бычок на плитку. — Шеф велел спросить. Флешка где? Отдай по-хорошему. Шеф простит. Может быть.
Я медленно перевел на него взгляд.
— Флешка? — я изобразил удивление. — Ах, эта... Так я ее в океан выкинул. Сразу.
— Не верю, — отрезал Лютый.
— А зря, — я вздохнул. — Знаешь, ты прав. Скучно тут стало. Одно и то же. Океан, обезьяны, карнавалы и бразильские жопы... Спасибо, что приехали. Развлекли старика!
Лютый напрягся. Он не был дураком - понял, что я не шучу. И что я его не боюсь.
— Что ты...
— Ты вот спросил, Вадим, нравится ли мне вид. А я отвечу: вид отсюда просто убийственный. Насладись моментом!
Я видел, как его глаза расширились. Понял, значит. Его рука дернулась к кобуре, а помощники как по команде рванули вперед.
Поздно.
Мой палец уже лежал на маленькой кнопке пульта.
Я нажал.
Взрыва я не услышал. Просто вспыхнул белый свет.
Глава 1
Голова гудела. Сознание возвращалось нехотя, цепляясь за боль и обрывки чужих голосов.
— ...говорю тебе, не жилец! Прибил ты его, Семён.
— Молчи, дурак. Дышит он. Ничаго, отойдет! Просто поучил малость. Я ж не со зла...
Голоса были мужские, низкие.
Попытка открыть глаза провалилась. Веки будто свинцом налили.
— ...да какая разница, со зла или нет?
— Да он заготовку-то запорол сопляк! Я ему сколько раз показывал, как сувальду точить! А он... Криворукий.
Чего? Сувальд? Какой, к черту, сувальд?
Последнее, что помню как нажимал на кнопку. А этих двух хмырей в упор не помню. Не было их.
— Ты вот что, Семён. Если он до вечера не очнется... надо околоточного звать.
— Я из-за этого щенка на каторгу не пойду. Понял меня?
Секунда тишины.
— И что же делать?
— Что-что... Рогожей вон прикроем в углу. А как стемнеет, вытащим да в канаву скинем. Сироты десятками мрут, ну вот и помер еще один. Коли спросят скажем, сбежал. Мало ли их бегает? А ты, Федор, подтвердишь. Или ты со мной в Сибирь из-за паршивца?
Пауза. Долгая. Слышно было только, как где-то что-то скрипит.
— Подтвержу...
Усилием я заставил себя разлепить веки. Сначала правый, потом левый. Левый почему-то открылся с трудом и видел будто через пелену.
Мир ворвался мутной, расфокусированной картинкой. Пришлось моргнуть несколько раз.
Картина прояснилась.
Я лежал на боку, на чем-то пыльном и жестком. Вокруг была... комната. Небольшие окна почти под потолком, сквозь которые косыми столбами, высвечивая миллионы пляшущих в воздухе пылинок, падал солнечный свет. Пахло так же, как и слышалось: масло, металл, кислый угольный дым. Какая-то мастерская.
Под потолком тянулся длинный вал, от которого к стоявшим рядами станкам шли приводные ремни. Все очень странное и словно из музея.
В десяти шагах от меня, возле большого верстака, стояли двое. Тот, что повыше и шире в плечах, зло шипел, тыкая пальцем в сторону двери. Второй был сутулый, только и мотал головой и огрызался в ответ. Они спорили, но уже шепотом.
Что это за клоунада?
Мужики были одеты... странно. Грубые рубахи, кажется косоворотки, жилеты и сапоги. Херня какая-то. Ряженые поди.
Почему-то вспомнили школьные времена, как нас водили в театр, на пьесу Дядя Ваня. Такой же прикид был у актеров.
Это явно не Бразилия. И слишком дикие тут обезьяны… И точно не госпиталь.
Голова снова отдала болью, возвращая к реальности. Я медленно, стараясь не шуметь, повел рукой к затылку. Пальцы нащупали волосы, слипшиеся от чего-то теплого и вязкого. Кровь. Запекшаяся и свежая. Рана саднила.
Я опустил руку, чтобы рассмотреть кровь.
Это была чужая рука! Не моя! Тощая, грязная, с обкусанными ногтями. Я глянул на вторую. Такая же.
Эти... эти руки мальчишеские. Кожа на костяшках сбита, в красных, воспаленных цыпках от холода и грязной работы. Под ногтями въевшаяся грязь. Я сжал кулак. Слабый. Непривычный и явно не мой.
И в этот миг, чужая жизнь обрушивается на меня. Не как воспоминание, а как потоп.
…Деревня под Москвой. Запах дыма и земли. Низкое, тяжёлое небо. Свежий земляной холмик материнской могилы. И отец, Иван Тропарев, высокий, костлявый мужик. Стоит рядом, сжимает мою руку своей шершавой ладонью.
Эх, Сенька. В город подадимся. В столице деньгА есть.
…Смрадный подвал на Песках. Мы снимаем угол за занавеской. Вокруг нас на нарах еще десятки таких же, приехавших на заработки. Ночью воздух гудит от кашля и плача младенцев, да пьяного храпа. Отец устроился половым в трактир. Каждый день он на последние гроши покупал мыло, чтобы отмыть руки и шею, стирал единственную рубаху. Да неумело вязал черный галстук. Он уходил в темноте и возвращался в темноте. Сначала в его глазах еще теплилась надежда, потом осталась только серая беспросветная усталость. Потом пришла водка. Сначала по праздникам, потом чтобы согреться, потом чтобы забыться.
…Отец, так и не прорвался. Пьяная поножовщина в портовом кабаке из-за пролитой на кого-то кружки. Его нашли под утро в грязном переулке. Одного удара хватило. Раздели догола.
Потом…
Потом - холодный околоток. Равнодушный усатый пристав. Казенная похлебка. И ворота приюта. И было все это десять лет назад!
Воспоминания отступают, оставляя лишь чужую боль.
В голове всплывает имя, не мое, но теперь единственное, что у меня есть. Арсений Тропарев. Ну, то бишь Сеня. Сиротка из приюта князя Шаховского.
— Глянь-ка, Семён. Очухался паршивец. Жив!
Голос принадлежал тому, что был сутулый.
Я дернулся и попытался сесть. Хрен там. Тело не слушалось. Просто какая-то вата. Мышц не чувствую, ноги-руки как неродные
Бородатый мужик, Семен, кажется, облегченно выдохнул. Тот факт, что не придется в ночи таскать трупы по канавам, его обрадовал. Но тут же на физиономии бородача появилась злость. Даже скорее ярость. Так будет точнее.
— Ах ты, падаль! Щенок! — рявкнул он.
Я падаль?! Нормально!
Он собирался меня по-тихому прикопать в канаве, а теперь еще о обзывается? Вот ведь мудак.
— Притворялся, да?! Отдыхать вздумал сучоныш, пока я тут из-за тебя... — Семён наклонился ко мне ближе.
Меня чуть не вывернуло от запаха сивухи.
— Я тебе сейчас устрою, ты у меня пожалеешь, что на свет родился.!
Мозолистая пятерня схватила меня за ухо и дернула вверх.
— А-АЙ! – заорал я против воли, боль прострелила до самого затылка.
Он еще и выворачивал ухо так, что оно моглл оторваться к чертям собачьим.
Я дернулся, пытаясь освободиться. Раз. Два. Куда там. Только еще хуже сделал. От боли аж в глазах потемнело. Семён, не выпуская уха, одним рывком поставил меня на колени.
— Я тебя, гнида, научу заготовки портить! Я тебя научу притворяться!
Он замахнулся для удара, но его руку перехватил второй.
— Постой, Семён!
— Пусти я сказал! — рявкнул бородач, но второй не отступал. Одной рукой сжимал запястье своего дружка, второй тыкал в меня.
— Да он в крови весь, башку ему раскроил! Убьешь ведь дурак, и что тогда?
Семён замер, брезгливо глянул на меня. В итоге ухо все-таки отпустил.
— Тьфу тля... — Он демонстративно вытер руку о штаны. — Пошел вон отседова. Проваливай в свой приют. Считай на сегодня отработал. И чтобы завтра…
Бородач не договорил, махнул рукой и отвернулся. Типа, слов у него не хватает на такого гада как я. Федор просто покачал головой и молча зыркнул глазами в сторону выхода. Намекал, что самое время мне свалить. Пока реально не прибили…
Я поднялся с колен. Меня тут же качнуло в сторону. Ноги дрожали. В голове гул стоял. И слабость.
Слабость была особенно сильной. Ну ясен хрен. Пробитая голова никого не делает здоровее.
Уже перед выходом, прежде, чем переступить порог, я не выдержал, оглянулся. Семен активно делал вид что изучает какую-то деталь. В мою сторону не смотрел.
«Ничего, Семушка, — промелькнуло в голове, пока я ковылял к выходу. — Ответишь ты мне и за ухо, и за канаву и за щенка».
Я доковылял до двери, толкнул ее, вывалился наружу.
Свет. Яркий солнечный свет.
Пришлось зажмуриться, да еще и рукой прикрыться. И сразу грохот. Цокот, ржание, крик всё в одну кашу.
Я осторожно приоткрыл слезившиеся глаза, и ошалел.
Асфальта не было. Высоток не было.
Мимо пронеслась пролетка, обдав грязью. Бородач на козлах взмахнул кнутом и обматерил меня.
По тротуару, спешили дамы, брезгливо поднимая подолы. С этими нелепыми выступами на заднице. Вуали, шляпки. Рядом вышагивали мужчины в котелках и сюртуках, опираясь на трости.
Взгляд уперся в вывески.
«БУЛОШНАЯ». «МАНУФАКТУРА. ЧАЙ. САХАРЪ». «ЦЫРЮЛЬНЯ».
Ни одного автомобиля. Никакого гула машин не слышно. Только цокот копыт, скрип колес
и крики разносчиков:
— Воды! Кому воды студеной!
— Пирожки горячие, с пылу с жару!
Это был не сон. Во сне не бывает таких запахов. Которые били прямо в нос: едкий дым из труб, свежая выпечка, вонь из сточной канавы и вездесущий лошадиный дух.
Это был не бред. Это было слишком реально.
Я должен был сгореть заживо. Но я стоял здесь с пробитой башкой, в теле заморенного пацана.
Я умер. Но я был жив.
Новый шанс.
Я выдохнул. И впервые за эту... жизнь... ухмыльнулся.
Новая жизнь. НОВАЯ ЖИЗНЬ!!!!
Глава 2
Ухмылка исчезла с моего лица в одну секунду. Просто ‐ раз! И я уже стою в состоянии тихого охренения.
Новая жизнь? Серьезно? Да еще и мне?
Внезапно висок стрельнуло так, что в глазах поплыли чёрные круги, а ноги подкосились.
Пришлось опереться о стену дома, чтобы не упасть мордой в грязь.
Я медленно, стараясь не делать резких движений, осмотрелся. Чертова улица жила свой жизнью. Ей было насрать на чумазого пацана с пробитой башкой, который того и гляди, упадёт. Если я прям здесь кончусь, даже никто не обратит внимания. Был пацан и нет пацана.
Рядом заорал какой-то мужик в кепке. Он правил лошадью, хотя лошадь не сильно устраивал такой расклад. Она била копытом и косилась на возницу, будто желала ему искренне, от всей души сдохнуть.
— Побереги-и-ись! ‐ рявкнул мужик.
Я еле успел отсрочить в сторону, чуть не намотало на колеса.
Странно, но даже сквозь подошву ощущалось насколько булыжник неровный, острый. Прямо как издевательское напоминание, что я больше не сижу в своей роскошный вилле в Рио. Что теперь у меня есть только разбитая башка, эта сраная улица, мощеная камнем и ни малейшего понимания ‐ как такое вообще возможно.
Сделав шаг вперед, я влился в поток прохожих, и глазел по сторонам, поминутно охреневая от увиденного.
Мимо меня проплывали господа в черных котелках и с тросточками, брезгливо морщась и стараясь не смотреть в мою сторону. Проносились кареты, забрызгивая грязью из-под колес.
В подворотнях жалась такая же, как я, ребятня. Чумазые, в рванье. На прохожих они косились и высматривали, что плохо лежит.
Сквозь уличный гул в голове билась лишь одна зудящая мысль: какой, черт возьми, сейчас год?
Впереди, у фонарного столба, надрывал горло паренек в съехавшем на ухо картузе. Через плечо перекинута сумка, битком набитая серыми листами.
— Петербургский листок! Свежие новости! Скандал в городской Думе! Свежие новости!
Вот кто мне сейчас все объяснит. Десяток шагов и я рядом. Пацан тут же насторожился, прижал сумку локтем и зыркнул исподлобья.
— Чего надо?
— Покажи, — хрипло попросил я, кивнув на газету.
— Пятак гони, рвань, — огрызнулся он, демонстративно отворачиваясь. — Читать, поди, не умеешь, а туда же...
Я сделал еще шаг. Газетчик дернулся, выставляя кипу листов перед собой, как щит.
— А ну не балуй! Кликну городового! Получишь тут на орехи!
Но я уже разглядел шапку. Странный старый шрифт, завитушки, яти и твердые знаки. Зато цифры понятные.
«12 Іюня 1888 года».
Мир покачнулся, и я еле устоял, тупо глядя на удаляющуюся спину мальчишки.
Это не розыгрыш. Это царская, мать ее, империя. Ни антибиотиков, ни интернета, ни ракет, ни авто.
Только жандармы, царь-батюшка и я.
Я в прошлом, твою то мать.
Висок снова прострелило. Ослепительная вспышка боли и перед глазами на секунду встала картина. Мутная, серая.
Разом нахлынули воспоминания этого тела: приют. Мой новый дом.
Я мотнул головой, сгоняя наваждение.
«Вот и новый шанс, — подумал я, зло сплюнув на булыжник. — Новая жизнь».
Похоже, в этот раз начинать придется даже не с нуля. А с глубокого, сука, минуса.
Загнанная в угол крыса. Вот кем я ощущал себя. Худой и битый, в чужом мире, в чужом теле. Дурацкое, беспомощное положение.
И тут из неказистой дощатой будки, сколоченной у самой стены дома, раздался скрипучий голос:
— Сенька! Ты, что ли? Чего застыл?
Впрочем, голос хоть и хриплый, но без явной угрозы.
Я сунул голову в будку. В лицо тут же ударило волной густого жара. Настоящая баня, только воняло не березовым веником, а канифолью, кислотой, расплавленным оловом и потом. Внутри, в тесноте, чадила маленькая железная печка, в которой докрасна раскалялся массивный паяльник. По полу были раскиданы жестяные обрезки, старые чайники, дырявые тазы.
А посреди всего этого хлама на низкой скамье сидел мужик.
Точнее, полмужика.
Ступней у него не было — обрубки чуть ниже колен. Лицо морщинистое, обветренное. В руках — запаянный чайник, который мужик придирчиво осматривал.
Висок снова прострелило болью. Мозг услужливо подкинул: Осип Старцев, он же Старка. Бывший солдат, калека, ныне — лудильщик. Вопреки прозвищу, совсем не стар — лет тридцать пять, не более.
— Ну, чего в проходе встал? А ну, заходь, — ворчливо пригласил мастер.
Я молча шагнул внутрь, пригибаясь в низком проеме.
Старка окинул меня цепким, въедливым взглядом, и нахмурился.
— А это что за украшение? — кивнул он рану. — А ну, сядь.
И указал на перевернутый ящик. Пришлось подчиниться.
Что это еще за аттракцион невиданной щедрости?
Старка отложил свой инструмент, кряхтя, придвинулся ближе. Пахло от него табаком и металлом. Сжал мою голову мозолистыми пальцами, оглядел.
Я зашипел сквозь зубы.
— Терпи, казак, атаманом будешь. Не девка, — буркнул он. — Опять этот душегуб Семен лютует? На нем пробы ставить негде, на ироде.
Мастер достал из ящика пузырек с какой-то мутной жидкостью и чистую, хоть и пожелтевшую от времени, ветошь.
— Сейчас щипать будет.
«Щипать» — это он мягко выразился.
В рану будто насыпали битого стекла и плеснули кислотой. Я вцепился в края ящика так, что ногти хрустнули, стиснув зубы до скрипа. Тело пацана хотело взвыть, но я приказал: «Молчать!»
Старка внимательно посмотрел на мою реакцию.
— Гляди-ка. А раньше бы уже слезы в три ручья лил. Взрослеешь.
Он туго, по-солдатски, перевязал мне голову холстиной.
— Ну, рассказывай. За что от мастера огреб?
— Не знаю, — хрипло соврал я.
Голос был чужой, надтреснутый.
Врать я не любил, да и отвык. Но, похоже, здесь к такому методу придется прибегать частенько.
Старка закончил с перевязкой, отстранился.ы
— Ладно. Не помрешь. Ступай уже в свой приют, а то на ужин опоздаешь.
— Дорогу забыл, — мрачно буркнул я.
Это была лучшая легенда.
Старка снова хмуро свел брови.
— Куда дорогу? В приют свой? Совсем тебе, Сенька, мозги отшибли?
Я молча кивнул. Играем в контуженого до конца.
— Тьфу ты, горе луковое... — Мужик тяжело вздохнул. — Иди прямо по этой улице, никуда не сворачивай. Дойдешь до большой площади с часовней, свернешь налево. А уж там свой желтый сарай за оградой не пропустишь.
Он махнул рукой в нужном направлении, и взялся за свой паяльник.
Я поднялся и кивнул.
Мужик ничего не ответил, да этого и не требовалось. Мне оставалось лишь выйти из душной конуры безногого солдата обратно на улицу.
В моем старом, пропитом теле краски давно потускнели, все стало сероватым, приглушенным. А здесь, все орет. Небо — нагло-синее. Солнце — злое. Кровь на повязке, которую я мельком видел алая.
Ощущения резкие. Запахи, звуки, боль. Это... раздражало. Я давно отвык, что мир может быть таким четким.
Но теперь у меня было направление и чистая, хоть и вонючая, повязка на голове. Уже неплохо!
Дорога, указанная солдатом, вывела к площади с часовней, а оттуда налево. И вот уже показался знакомый фасад.
«Точно желтый сарай, по-другому и не скажешь».
Огромный казенный дом с облезлыми колоннами у входа. Как будто психушку покрасили, ей-богу.
Высокая чугунная ограда с пиками. Над парадным входом — потемневшая от времени табличка с затейливой вязью:
«Воспитательный Домъ его сiятельства князя Шаховскаго».
Я нырнул в калитку.
Навстречу, шаркая стоптанными сапогами, шел дядька. Пожилой, с засаленным воротником рубахи и небритый. От него за версту несло махоркой. И сразу вспомнилось: Спиридоныч. Не самый худший мужик, судя по памяти.
Он лениво прищурился, глядя на меня, а потом заметил повязку. Лицо его не изменило выражения: ни сочувствия, ни удивления. Подумаешь, еще один из города с набитой мордой. Не первый и не последний…
— Опять? — буркнул он. — А ну, пошли, покажем тебя немцу нашему, пока не ушел!
Спиридоныч схватил меня за локоть и потащил внутрь. Мы углубились коридоры, и в нос ударил дух казенного заведения.
А через минуту он уже втолкнул меня в лазарет, в котором стояли несколько пустых железных коек, накрытых серыми одеялами.
Дверь снова скрипнула, и на пороге появился лекарь. Даже если бы не слова Спиридоныча, я бы все равно сразу понял, что он немец. Все как с картинки: аккуратный, подтянутый, с венчиком гладко зачесанных седых волос вокруг блестящей лысины и щеточкой усов.
Он кинул на меня короткий брезгливый взгляд.
— Ну-с, показывать, что у нас тут?
Без лишних слов сухими, жесткими пальцами содрал повязку, которую намотал Старка.
— Пфуй! Дикий работа! Вас ист дас фюр айн швайнерай? — зашипел он, разглядывая рану. — Кто это делал? Палач? — И повернулся к Спиридонычу: — Воды! Шнель! И тряпку!
Пока Спиридоныч кряхтя исполнял приказ, немец осматривал меня, как диковинного жука. Его прикосновения были сухие, быстрые, неприятно-четкие. Он быстро простучал мою тощую грудь, послушал дыхание, задрал веки.
— Голова кружится? Тошнит?
— Нет, — ответил я коротко.
Он удовлетворенно кивнул.
— Гут.
Промыв рану, смазал ее чем-то адски жгучей мазью.
Терпя боль, я только стиснул зубы.
— Шайсе, — глухо ругнулся немец. Быстро стянул края раны бинтом и бросил Спиридонычу: — Жить будет. Забирай.
Доктор тут же сложил инструмент и сухо щелкнул замком саквояжа, даже не взглянув на меня, вышел из лазарета.
Сторож выпроводил меня в коридор и подтолкнул к тяжелой двустворчатой двери. На потемневшей медной табличке значилось: «Дортуаръ воспитанниковъ мужского пола».
Створка заскрипела, и я шагнул вперед.
Огромное гулкое помещение. Стены до уровня груди закрашены в унылую коричневую краску, сплошь покрытую царапинами и затертую. Выше серая от времени побелка. Окна задраны под самый потолок и закрыты решеткой. Лишь в дальнем углу, под темным образом Александра Невского, чадила одинокая лампадка.
Воздух здесь был: тяжелый, въедливый дух немытых тел, прелого сукна и сапожной ваксы.
Внутри копошилось рыл сорок, в одинаковых казенных куртках и шароварах. Стоило двери за моей спиной захлопнуться, как гвалт начал стихать.

