Журнал «Логос» №4/2026

В знаменитых строках, открывающих «Капитал» Маркса, богатство обществ, в которых господствует капиталистический способ производства, определяется как «огромное скопление товаров» (ungeheure Warensammlung). Отдельный же товар представляет собой «элементарную форму» этого богатства, исходный пункт процесса структурирования капиталистической вселенной. Использование в переводе Ивана Скворцова-Степанова слова «скопление» (а не, скажем, «собрание» или «коллекция») для Sammlung неожиданно создает контаминацию с понятием ὄγκος из «Парменида» Платона, которое в переводе Николая Томасова переводится также «скоплением». Этим понятием Платон обозначает способ бытия иного, которому соответствует несуществование единого (одного). Важно, что такого рода иное оказывается во всем подобным сну, ведь страшный сон капиталистического субъекта – это превращение товаров из упорядоченного набора полезных и пользующихся спросом предметов в беспорядочное нагромождение или рассеивающуюся массу:

Стало быть, любые [члены другого] взаимно другие как множества; они не могут быть взаимно другими как единицы, ибо единого не существует. Любое скопление их беспредельно количественно; даже если кто-нибудь возьмет кажущееся самым малым, то и оно, только что представлявшееся одним, вдруг, как при сновидении, кажется многим и из ничтожно малого превращается в огромное по сравнению с частями, получающимися в результате его дробления (Plat. Par. 164d)[50].

Интересно, что далее Маркс, выделив в товаре два полюса его стоимости – а именно потребительную и меновую, – мимоходом бросает, что «потребительные стоимости товаров составляют предмет особой дисциплины – товароведения»[51]. Речь идет о знании, предметом которого являются потребительские качества вещей – знании, которым, согласно предпосылке, принятой по умолчанию буржуазной политической экономией, должен обладать каждый. На этом уровне вся товарная масса представляется упорядоченной исходя из некой «системы потребностей» (лежащей, согласно Гегелю, в основе гражданского общества). Однако куда более важно то, что в буржуазном обществе потребительная стоимость является в то же время «вещным носителем меновой стоимости»[52], в реальной жизни этого общества одно не отделимо от другого. Ведь потребительная стоимость – это не какая-то «естественная полезность», находящаяся по ту сторону «меновой стоимости» (на чем базируются различные реакционные фантазии о возвращении к «ремеслу», «самим вещам» и т. п., которые отнюдь не преодолевают товарный фетишизм, а лишь укрепляют его мистическую ауру), напротив – речь идет об «общественной потребительной стоимости»[53], с самого начала предполагающей отношение обмена. Мы все еще спим, если, зная о бесконечности обращения, верим в рациональность обмена, то есть в конечность и телеологию, – как если бы был возможен адекватный перевод с «языка товаров» на «язык людей»; освобождение «истинной» полезности предметов от их стоимости есть то «пробуждение», от которого как раз и нужно проснуться[54].

Но отсюда вытекает, что если вся масса общественно полезных вещей вдруг оказывается лишена возможности быть реализованной на рынке – если капиталист не может сбыть произведенный продукт, если товар не может осуществить свое salto mortale и вновь перейти из натуральной формы в денежную, – то вся эта масса, несмотря на свою признанную полезность, вновь возвращается к состоянию бесформенной груды. В своей критической точке товар поэтому – бесполезно-полезная вещь. Имманентное противоречие капитализма в том и заключается, что потребление произведенной массы товаров может осуществляться лишь на узкой базе капиталистического способа производства. В этом плане начало «Капитала» словно бы содержит скрытую отсылку к началу гегелевской «Иенской реальной философии», где описание «мировой ночи» открывает негативную изнанку разума, производимую посредством деструктивной способности воображения[55]. В исторической реальности ХХ века эта изнанка будет выведена на свет двумя мировыми войнами – своего рода «хитрость разума», решающего проблему кризиса перепроизводства капиталов и занятия незанятой рабочей силы (Юнгер писал о тотальности Рабочего, в то время как Маркс задолго до этого указывал на тенденцию к сокращению роли живого труда в капиталистическом производстве по мере его возрастающей машинизации). Монтаж фрагментов, который применяет Беньямин в своей работе, является диалектическим в той мере, в какой он позволяет проснуться воплощенному в истории разуму для собственной деструктивности. И если Маркс с помощью материалистической диалектики осуществляет подрыв оснований буржуазной политической экономии, представляя наемный труд как непристойную истину благочестивого общества «товаровладельцев», то Беньямин ту же операцию проделывает с буржуазным «товароведением» – вновь и вновь демонстрируя, как рационально упорядоченная и прогрессивно развивающаяся «система вещей» (основанная на «системе потребностей») при смещении точки зрения представляется грудой отбросов, бесформенным скоплением вещественных элементов, свидетельствующих о погребенных возможностях общественной жизни.

Вот почему ситуация, в которой «товароведение» действительно должно по праву претендовать на роль необходимого восполнения политической экономии, – это ситуация, когда богатство обществ, существующих при капиталистическом способе производства, вдруг превращается в огромное скопление бесполезно выживших товаров – подобных тем заброшенным пассажам, жизнь из которых давным-давно переместилась в универсальные магазины и перемещается теперь на цифровые платформы. Товары-призраки не просто наследуют товарам-во-плоти, они преследуют их с самой первой минуты их существования, поскольку ни один товар не гарантирован от того, что вложенный в него труд не окажется затраченным зря. Так, «Книга Пассажей» осуществляет свою критико-идеологическую миссию: если идеологический аппарат – например капиталистический рынок – производит посредством выносимых на него товаров преобразование индивидов в производителей и потребителей, дружным строем марширующих сквозь пассаж, то наличие среди этих товаров какого-либо «одрадека» чревато кризисом – остановкой этого движения или переходом на «черепаший шаг», характеризующий повадки фланера. И тогда мир приобретает черты фантасмагории или сна наяву (как, например, в сцене из «Голода» Кнута Гамсуна, где главного героя встречают с пуговицами в руке, которые он не смог заложить в ломбарде – ему вдруг пригрезилось, что за них можно получить деньги). Беньямин приводит фрагмент письма Адорно от 5 августа 1935 года:

По мере того как падает потребительная стоимость вещей, отчужденные вещи становятся полыми и, подобно шифрам, притягивают к себе значения. Субъективность овладевает ими, вкладывая в них интенции желания и страха. И поскольку отделившиеся вещи выступают в качестве образов субъективных интенций, они выдают себя за непреходящие и вечные.

К этой цитате он прибавляет в качестве комментария:

Вместе с этими размышлениями следует принять во внимание, что в XIX веке количество «полых» вещей растет в немыслимых прежде масштабах и с неслыханной скоростью, поскольку технический прогресс изымает из обращения все новые предметы потребления[56].

На попытку идеологии вернуть эти предметы в лоно интенциональной жизни выпавший из оборота предметный мир отвечает аллегоризацией существования – не возвращением или прорывом к «подлинной сущности» вещей, а обнаружением здесь и сейчас существующего «счастья» как «мессианского ритма бренной природы». Идеология всеми силами представляет Warensammlung как «коллекцию», своими нарративами непрерывно «обогащая» и «спасая от рассеивания» товарную массу, однако аллегорист чешет это единство против шерсти, устанавливая связи между предметами по ту сторону и вопреки их гомогенности. В одном из фрагментов «Книги Пассажей» Беньямин не случайно определяет позиции коллекционера и аллегориста как полярные реакции на рассеивание мира вещей, на путаницу и сумятицу[57]. Как подчеркивают Болтански и Эскер, в истории это рассеивание возникает на стыке эпох, в результате масштабных войн и перемен, когда то, что составляло обстановку привычной среды обитания старых элит, вдруг превращается в отбросы[58]. Прибегая вслед за ними к терминологии Мишеля Фуко, позиции коллекционера и аллегориста можно связать соответственно с логикой представления (систематические коллекции современности) и логикой сигнатур (кабинеты редкостей и аномалий эпохи барокко)[59]. Но у Беньямина эти логики диалектически объединяются таким образом, что аллегорическое видение разоблачает опасность, скрытую внутри позиции коллекционера – опасность вновь впасть в грезу о некоем органичном интенциональном единстве мира, символическим выражением которого могла бы послужить полная коллекция. Фактическая неполнота той или иной коллекции как раз и заставляет грезить о пробуждении как об устранении нехватки, что позволяет создать завершенную серию; аллегорист же, исходящий из превосходства тайного смысла над любой сколь угодно полной серией предметов, открыт скорее негативному, нежели привативному пониманию нехватки.

Беньямин говорит о преемственности «Книги Пассажей» в отношении «Происхождения немецкой барочной драмы», методологическим принципом которой было противопоставление идеи как дискретного множества экстремальных проявлений и понятия как континуума усредненных, типических черт[60]. На этом строится и противопоставление символа как органической интенции и аллегории как интенции мертвой, оглушенной:

В то время как в символе с просветлением гибели преображенный облик природы на мгновение приоткрывается в свете избавления, в аллегории facies hippocratica истории простирается перед взором зрителя как окаменевший доисторический ландшафт. Все несвоевременное, мучительное, неудачное, присущее истории изначально, складывается в черты некоего лица – вернее, черепа. И поскольку он лишен всякой «символической» свободы выражения, всякой классической гармонии образа, всего человеческого, – в этом самом упадочном его природном облике весомым вопросом загадки звучит не только природа человеческого бытия вообще, но и биографическая историчность отдельного человека. Здесь сердцевина аллегорического взгляда, барочного, светского представления истории как истории всемирных страданий; значимым оно оказывается лишь в точках упадка[61].

Из этого рассуждения видно, что череп может быть не только символом смерти как таковой, но и аллегорией того «несвоевременного, мучительного, неудачного», что ставит под вопрос саму смерть как «подлинное событие» или «событие подлинности». Одрадек с его «смехом без легких», с которым беседует отец семейства из рассказа Франца Кафки, и есть этот вдруг заговоривший череп, череп товара[62]. Так, на пороге смерти прустовский Сван видит свою прожитую жизнь как выставленную в витрине коллекцию своих чувств, всего того, что он так любил[63], – хотя настоящее уже лишено способности служить переходом в будущее, его все еще достаточно для того, чтобы насладиться бывшим, своими чувствами и воспоминаниями. Но эта коллекция все-таки не подобна не находящим сбыта товарам, для этого нужна та самая аллегория, которая умерщвляет интенцию как интенцию капитала (знание дерева из хайдеггеровского примера со столяром должно быть прервано знанием о том, что оно изначально содержит в себе образы своего становления вторсырьем, опилками, хламом). Ведь то самое, что буржуа, возможно, ощутит лишь однажды, наемный рабочий переживает в каждый момент своего жизненного времени – поскольку для него каждый момент выступает последним, он всегда на пороге, и только поток безличной рабочей силы, востребованный капиталом, способен этот порог преодолевать. Так, если буржуа созерцает перед смертью коллекцию прожитого, то пролетарий – в каждый момент жизни создает скопление непрожитого, того, что подлежит рассеиванию.

Идея, согласно Беньямину, и есть сумма остатков, этот порог не преодолевших, – индивидуальных приключений, отринутых общей судьбой в качестве бесплотных мечтаний и неисполнимых надежд; все то из фурьеризма, что не подлежало османизации и тейлоризации[64]. В этом плане если аллегорист и собирает коллекцию, то именно в свете так понятой идеи. Там, где коллекционер восстанавливает οἶκος, там аллегорист прозревает ὄγκος. Парижские пассажи Беньямин рассматривает, как если бы они были собственностью коллекционера, однако его собственный взгляд – взгляд аллегориста[65]. И если у Хайдеггера прошлое – это совокупность сущих, откуда «ушел мир»[66], однако своим решением Dasein способно его учреждать заново, восстанавливая непрерывность традиции, то у Беньямина мир не ушел, но, скорее, наличествует как некая призрачность, как «оглушенность интенции аллегорией» – подобно тому как в момент катаклизма случайные обитатели покинутых хозяевами жилищ становятся пользователями «коллекций» оставшихся бесхозными предметов (еще не остывшая печка, греющая аполида, беженца, пропавшего без вести).

Такая ситуация описана, например, в «Балконе в лесу» Жюльена Грака – главный герой романа, несущий службу на франко-бельгийской границе в период Второй мировой войны, в момент наступления немцев приходит в покинутую жителями деревню и решается зайти в дом, с хозяйкой которого у него был недолгий роман. Никто, кроме куриц во дворе, словно бы «с острожным заговорщицким видом сетующих в сумерках на вдовство человека»[67], не встречает его. В конце романа, раненый, он засыпает на пустом ложе своей любимой, на территории, оставленной одними, но еще не занятой другими:

Ничто так и не обрело законченных форм. Мир оставался уклончивым, сохранял ватное, мягкое прикосновение гостиничных номеров с их угрюмым синим светом. Вытянувшись на кровати, в темноте, внутри пустого дома, он вновь становился слепым скитальцем, каким был всю зиму; он продолжал скользить по зыбкой, сумрачной кромке, как идут ночью по краю пляжа. «Но теперь я касаюсь дна, – говорил он себе с каким-то ощущением безопасности. – Больше ждать нечего. Ничего другого. Я вернулся»[68].

Сон, в который погружается герой на пороге смертельной опасности, выступает своего рода пуантом его экзистенциального приключения; а наше ощущение скомканности этой истории и ее завершения – свидетельствует о возможном пробуждении мышления для данного момента.

Библиография

Адорно Т. Жаргон подлинности. О немецкой идеологии / Пер. с нем. Е. В. Борисова. М.: «Канон+» РООИ «Реабилитация», 2011.

Адорно Т. Эстетическая теория / Пер. с нем. А. В. Дранова. М.: Республика, 2001.

Арендт Х. Что такое политика? / Пер. с нем. Д. В. Кузницына. СПб.: Владимир Даль, 2025.

Беньямин В. Жюльен Грин // Он же. Маски времени. Эссе о культуре и литературе / Пер. с нем. и фр.; сост., предисл. и прим. А. В. Белобратова. СПб.: Симпозиум, 2004.

Беньямин В. Из переписки с Т. В. Адорно // Франц Кафка / Пер. с нем. М. Л. Рудницкого. М.: Ad Marginem, 2000.

Беньямин В. Книга Пассажей / Пер. с нем. В. В. Котелевской, пер. с фр. С. Л. Фокина, сост. Р. Тидеман. М.: Ад Маргинем Пресс, 2026.

Беньямин В. Московский дневник / Пер. с нем. и прим. С. А. Ромашко, общ. ред. и послесл. М. К. Рыклин. М.: Ad Marginem, 1997.

Беньямин В. Происхождение немецкой барочной драмы / Пер. с нем. и посл. С. А. Ромашко. М.: Аграф, 2002.

Беньямин В. Рассказчик / Пер. с нем. А. В. Белобратова // Он же. Маски времени. Эссе о культуре и литературе / Пер. с нем. и фр.; сост., предисл. и прим. А. В. Белобратова. СПб.: Симпозиум, 2004. С. 383–418.

Беньямин В. Судьба и характер / Пер. с нем. А. С. Глазовой // Он же. Учение о подобии. Медиаэстетические произведения. Сб. ст. / Сост. и посл. И. М. Чубаров, И. А. Болдырев. М.: РГГУ, 2012. С. 52–64.

Беньямин В. Улица с односторонним движением. Берлинское детство на рубеже эпох. М.: Ад Маргинем Пресс, 2023.

Бодрийяр Ж. К критике политической экономии знака / Пер. с фр. Д. Ю. Кралечкина. М.: Библион – Русская книга, 2003.

Болтански Л., Эскер А. Обогащение. Критика товара / Пер. с фр. О. Е. Волчек, под науч. ред. С. Л. Фокина. М.; СПб.: Издательство Института Гайдара; Факультет свободных искусств и наук СПбГУ, 2021.

Вирно П. Грамматика множества: к анализу форм современной жизни / Пер. с ит. А. Г. Петровой, под ред. А. А. Пензина. М.: Ад Маргинем Пресс, 2013.

Грак Ж. Побережье Сирта. Балкон в лесу / Пер. с фр. В. А. Никитина, Л. А. Бондаренко, А. П. Фарафонова. М.: Прогресс, 1991.

Диди-Юберман Ж. То, что мы видим, то, что смотрит на нас / Пер. с фр. А. Шестакова. СПб.: Наука, 2001.

Жижек С. Возвышенный объект идеологии / Пер. с англ. В. В. Софронова. М.: Художественный журнал, 1999.

Жижек С. Щекотливый субъект: отсутствующий центр политической онтологии / Пер. с англ. С. Б. Щукиной. М.: Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2014.

Котелевская В. В. Бульварный ангел истории: к «Труду о пассажах» Вальтера Беньямина // Versus. 2022. Т. 2. № 3. С. 154–171.

Лайус Г. Коллекция как приостановка: как возможна профанация денег? // Деньги и процент: экономика и этика / Под ред. Д. В. Кадочникова, А. А. Погребняка, Д. Е. Раскова. М.; СПб.: Издательство Института Гайдара; Центр экономической культуры, 2024. С. 390–406.

Ловинк Г. Критическая теория интернета / Пер. с англ. Д. Лебедева, П. Торкановского, под ред. А. Гуменского. М.: Ад Маргинем Пресс, Музей современного искусства «Гараж», 2019.

Маркс К. Капитал. Критика политической экономии. Т. I. Кн. I. Процесс производства капитала. М.: Полититдат, 1988.

Маркс К. Экономическо-философские рукописи 1844 года // Он же. Социология: сб. М.: Канон-Пресс-Ц; Кучково поле, 2000. С. 177–324.

Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология // Соч.: В 50 т. 2-е изд. Т. 3. М.: Госполитиздат, 1955.

Павлов Е. Шок памяти. Автобиографическая поэтика Вальтера Беньямина и Осипа Мандельштама. 2-е изд. / Пер. с англ. А. Скидана. М.: НЛО, 2014.

Пасквинелли М. Измерять и навязывать. Социальная история искусственного интеллекта / Пер. с англ. Г. В. Напреенко. М.: Individuum, 2024.

Платон. Парменид / Пер. Н. Н. Томасова // Собр. соч.: В 4 т. Т. 2. М.: Мысль, 1993.

Пруст М. В поисках утраченного времени: Содом и Гоморра / Пер. с фр. Н. М. Любимова. М.: Крус, 1992.

Реемтсма Я. Ф. Послесловие // Адорно Т. Сны / Пер. с нем. В. Котелевской. М.: Ад Маргинем Пресс, 2025.

Слинин Я. А. Трансцендентальный субъект: феноменологическое исследование. СПб.: Наука, 2001.

Хайдеггер М. Бытие и время / Пер. с нем. В. В. Бибихина. М.: Ad Marginem, 1997.

Хайдеггер М. Что зовется мышлением? / Пер. с нем. Э. Н. Сагетдинова. М.: Территория будущего, 2006.

Ямпольский М. Б. Наблюдатель. Очерки истории видения. М.: Ad Marginem, 2000.

Pizzolitto D. Histoire Involontaire: Towards a Benjaminian Politics of Awakening // Chiasma: A Site for Thought. 2026. Vol. 10. № 1: Reapproaching Walter Benjamin. P. 72–81.

Thinking as Passagen-Werk: The Dream of Awakening

Alexander Pogrebnyak. St. Petersburg National Research University of Information Technologies, Mechanics and Optics (ITMO University); National Research University Higher School of Economics (HSE University), St. Petersburg, Russia, [e-mail].

Keywords: thinking; experience; authenticity; commodity; awakening; collection; allegory; digital age; Das Passagen-Werk.

In connection with the publication of the Russian translation of Das Passagen-Werk in 2026, this article discusses the relationship between Walter Benjamin’s ideas and the current historical moment. The current stage of the development of “digital capitalism” can be seen as another wave of the “Haussmannization” of social life, as the utopian potential of digital technologies is sacrificed tothe fetish of “security”. In this context, Benjamin’s work retains its critical and hermeneutic potential, and the question of awakening from historical slumber remains relevant.

In order to develop this issue, it is proposed to understand thinking asDas Passagen-Werk, as opposed to Martin Heidegger’s understanding of it as “Hand-Werk”. This is based on the requirement for the historical concreteness of thought, and thus attention to its connection with the conditions of commodity-money relations and machine production. While Karl Marx in Capital speaks of the emergence of the “total worker” (“Gesamtarbeiter”) as a result of the development of capitalist society, then Benjamin points to its addition by a certain heterogeneous and allegorical character, which we propose to define by the term “Passagenarbeiter”.

DOI: 10.17323/0869-5377-2026-4-1-33

References

Adorno T. Esteticheskaia teoriia [Ästhetische Theorie], Moscow, Respublika, 2001.

Adorno T. Zhargon podlinnosti. O nemetskoi ideologii [Jargon der Eigentlichkeit. Zur deutschen Ideologie], Moscow, Kanon Plus ROOI “Reabilitatsiia”, 2011.

Arendt H. Chto takoe politika? [Was ist Politik?], St. Petersburg, VladimirDal’, 2025.

Baudrillard J. K kritike politicheskoi ekonomii znaka [Pour une critique de l’économie politique du signe], Moscow, Biblion – Russkaia kniga, 2003.

Benjamin W. Iz perepiski s T. V. Adorno [From Correspondence with T. Adorno]. Frants Kafka [Franz Kafka], Moscow, Ad Marginem, 2000.

Benjamin W. Kniga Passazhei [Passagen-Werk], Moscow, Ad Marginem, 2026.

Benjamin W. Moskovskii dnevnik [Moskauer Tagebuch], Moscow,Ad Marginem, 1997.

Benjamin W. Proiskhozhdenie nemetskoi barochnoi dramy [Ursprung des deutschen Trauerspiels], Moscow, Agraf, 2002.

Benjamin W. Rasskazchik [Der Erzähler]. Maski vremeni. Esse o kul’ture i literature [Masks of Time. Essays on Culture and Literature], St. Petersburg, Simpozi-um, 2004, pp. 383–418.

Benjamin W. Sud’ba i kharakter [Schicksal und Charakter]. Uchenie o podobii.Mediaesteticheskie proizvedeniia. Sb. st. [Doctrine of the Similar.Mediaesthetic Works. Collection of Articles], Moscow, RSUH, 2012,pp. 52–64.

Benjamin W. Ulitsa s odnostoronnim dvizheniem. Berlinskoe detstvo na rubezhe epokh [Einbahnstraße. Berliner Kindheit um Neunzehnhundert], Moscow, Ad Marginem Press, 2023.

Benjamin W. Zhiul’en Grin [Julien Green]. Maski vremeni. Esse o kul’ture i literature [Masks of Time. Essays on Culture and Literature], St. Petersburg, Simpozium, 2004.

Boltanski L., Esquerre A. Obogashchenie. Kritika tovara [Enrichissement: Unecritique de la marchandise], Moscow, St. Petersburg, Gaidar InstitutePress, The Faculty of Liberal Arts and Sciences of St. PetersburgUniversity, 2021.

Didi-Huberman G. To, chto my vidim, to, chto smotrit na nas [Ce que nous voyons, ce qui nous regarde], St. Petersburg, Nauka, 2001.

Gracq J. Poberezh’e Sirta. Balkon v lesu [Le Rivage des Syrtes. Un balcon en forêt], Moscow, Progress, 1991.

Heidegger M. Bytie i vremia [Sein und Zeit], Moscow, Ad Marginem, 1997.

Heidegger M. Chto zovetsia myshleniem? [Was heißt Denken?], Moscow, Territoriia budushchego, 2006.

Kotelevskaya V. Bul’varnyi angel istorii: k “Trudu o passazhakh” Val’tera Ben’iamina [The Boulevard Angel of History: Towards Walter Benjamin’s Arcades Project]. Versus, 2022, vol. 2, no. 3, pp. 154–171.

Layus G. Kollektsiia kak priostanovka: kak vozmozhna profanatsiia deneg? [Collection as a Suspension: How Is Money Profanation Possible?]. Den’gi i protsent: ekonomika i etika [Money and Interest: Economics and Ethics], Moscow,St. Petersburg, Gaidar Institute Press, Tsentr ekonomicheskoi kul’tury, 2024,pp. 390–406.

Lovink G. Kriticheskaia teoriia interneta [Critical Theory of the Internet], Moscow, Ad Marginem, GARAGE, 2019.

Marx K. Ekonomichesko-filosofskie rukopisi 1844 goda [Die Ökonomisch-philosophischen Manuskripte aus dem Jahre 1844]. In: Marx K., Engels F. Sochineniia: V 50 tomakh. Izdanie 2-e [Works: In 50 volumes, 2nd edition], Moscow, Politizdat, 1974, vol. 42, pp. 41–174.

Marx K. Kapital [Das Kapital], Moscow, Gospolitizdat, 1983.

Marx K., Engels F. Nemetskaia ideologiia [Die deutsche Ideologie]. Sochineniia: V 50 tomakh. Izdanie 2-e. Tom 3 [Works: In 50 Volumes, 2nd Ed., Vol. 3], Moscow, Gospolitizdat, 1955.

Pasquinelli M. Izmeriat’ i naviazyvat’. Sotsial’naia istoriia iskusstvennogo intellekta [The Eye of the Master. A Social History of Artificial Intelligence], Moscow, Individuum, 2024.

Pavlov E. Shok pamiati. Avtobiograficheskaia poetika Val’tera Ben’iamina iOsipa Mandel’shtama. 2-e izd. [Memory Shock. The AutobiographicalPoetics of Walter Benjamin and Osip Mandelstam. 2nd Ed.], Moscow,NLO, 2014.