Ученик Яги

Бой, разразившийся в следующее мгновение, был отчаянным, яростным и до жути молчаливым. Стражи не чувствовали боли, не знали страха, не ведали усталости. Их удары, хоть и медленные, были сокрушительными. Каждый раз, когда один из таких молотов обрушивался на каменный пол, плиты трескались с сухим хрустом, и острые осколки летели во все стороны. Буян метался между ними, как волк в загоне, используя свою скорость, ловкость и все те знания, что вбила в него старуха. Он бил своим мечом по доспехам, но закаленный клинок лишь отскакивал со звоном, оставляя на потемневшей стали тонкие, бесполезные царапины. Эти древние механизмы были творением его отца, и Святослав, судя по всему, не знал слабостей в своей работе, не оставлял легких путей для их уничтожения.

И вдруг, уворачиваясь от очередного размашистого удара, что чуть не раздробил ему ключицу, Буян заметил едва видимую, почти идеальную линию на спине одного из стражей. Стык бронеплит, почти неразличимый под слоем грязи. Служебный люк. Вспомнив долгие, монотонные часы уроков механики с Веленой, он понял — это должно быть оно. Рискуя быть раздавленным в лепешку, он рванулся вперед, поднырнул под занесенную, словно гильотина, руку стража и, как когда-то с крошечной механической птицей, нашел тонкий, почти ювелирный шов. Его металлические пальцы, холодные и точные, сжали край панели, и с глухим, костяным хрустом она поддалась. Внутри он увидел клубок почерневших проводов и тускло мерцающий кристалл. Не раздумывая, не позволяя страху взять верх, он всадил в эту хрупкую паутину жизни клинок своего охотничьего ножа. Сноп искр, едкий дым, запах гари — страж замер, застыв в неестественной, замершей позе, а красный свет в его глазницах погас, словно выдохся.

Второй страж, видя это, словно обрел новую примитивную тактику. Он стал осторожнее, двигаясь более расчетливо, постоянно прикрывая спину, поворачиваясь к Буяну своей неуязвимой грудной плитой. Бой затянулся, превратившись в изматывающее, смертельно опасное противостояние. Буян был уже измотан до предела, его рука текла кровью от удара, который он не смог полностью парировать — стальной молот лишь чиркнул по предплечью, но этого хватило, чтобы вскрыть плоть до кости. Но он, стиснув зубы, видел теперь логику в каждом движении стража, видел наследие, почерк, гений его родителя в каждой шестеренке, в каждом повороте рычага. Это была не просто схватка за выживание. Это был немой, яростный диалог с призраком великого мастера. И в конце концов, его цепкий, аналитический ум нашел еще одну слабость — очевидный перегрев и повышенный износ мощного шарнира на коленном суставе. Улучив момент, когда страж переносил вес, он бросил под его массивную ступню длинный обломок металлической трубы. Тот, сделав шаг, оступился, его нога со скрежетом ломающегося механизма подломилась, и он, тяжелый и беспомощный, как срубленное дерево, рухнул на пол, бессмысленно барахтаясь и пытаясь подняться.

Буян стоял, опираясь на окровавленный меч, тяжело и хрипло дыша, весь в пыли, крови и поту. Победа не принесла ему ни капли радости или торжества. Лишь оставила горькое, давящее осознание. Осознание того, насколько великим, дотошным и гениальным мастером был его отец. Эти стражи, эти творения его рук, простоявшие здесь, в забвении, вероятно, десятилетия, без обслуживания, без внимания, все еще были грозной, почти непобедимой силой. Каким же невероятным, каким совершенным должен был быть тот самый сплав, та самая формула, над которой он бился всю свою жизнь?

Собрав последние силы, Буян сделал шаг к выходу, крепко прижимая к груди бесценный, добытый такой ценой дневник, но ноги вдруг предательски подкосились. Старая, никогда до конца не заживавшая рана в боку, которую он получил в той первой, роковой схватке с кибер-волками, дала о себе знать внезапной, пронзительно-обжигающей болью, словно в нее вонзили раскаленный клинок. В глазах потемнело, поплыли багровые круги, и он, не в силах бороться с истощением и болью, рухнул в колючие, цепкие заросли у самого входа в кузницу, погрузившись в глубокое забытье.

Его нашли, уже когда предрассветная мгла начала синеть, делая очертания руин призрачными. Лес, ощутивший его падение, как собственную рану, и Скорик. Мальчишка, не найдя Буяна в условленном месте сбора, в панике бросился на поиски и, обойдя поляну, наткнулся на его безжизненно распластанное тело. Лес, словно сама природа, протянувшая невидимые руки, помог ему оттащить тяжелого охотника в безопасное место, в самую гущу колючего кустарника, где их не было видно с поляны. Скорик дрожащими от страха и холода руками развел маленький, почти бездымный костерок из сухих прутьев и принялся промывать и перевязывать раны Буяна, используя для этого тряпки, сделанные из его собственной, изорванной в клочья рубахи.

В горячечном, беспокойном бреду, настигшем Буяна, ему снова, как и много лет назад, привиделся отец. Святослав стоял на развилке двух дорог, залитых странным, неземным, серебристым светом, исходящим из ниоткуда. Одна дорога была прямой, широкой, вымощенной отполированным до блеска камнем, она уходила в густой непроглядный молочный туман, из которого доносился невнятный, но зловещий гул. Другая — узкой, едва заметной тропинкой, петляющей среди диких, но живых зеленеющих и по-своему прекрасных холмов, над которыми пели невидимые птицы. А на самом перекрестке, в точке выбора, стоял древний, покрытый мхом и лишайником камень-указатель. Буян изо всех сил, преодолевая тяжесть своего бренного тела, пытался подойти ближе, разглядеть стершиеся от времени надписи на нем, прочесть, куда же ведут эти два пути. Он уже почти был у цели, уже протягивал руку, чтобы коснуться шершавой, холодной поверхности камня, почувствовать под пальцами резьбу букв… но сон, как надрезанная бритвой нить, оборвался, вырвав его из объятий видения.

Он пришел в себя от тупой, разлитой по всему телу боли. Первое, что он увидел, распахнув тяжелые веки, было испуганное, осунувшееся, но бесконечно счастливое лицо Скорика, склонившееся над ним. В сизых предрассветных сумерках мерцали последние угольки костра. Леса нигде не было видно, но Буян отчетливо чувствовал его присутствие — тихое, бдительное, окружающее их, как стена из невидимых деревьев.

Не теряя ни секунды, не обращая внимания на протестующую боль в мышцах и ранах, он схватил лежащий рядом, на его собственной груди, драгоценный дневник и жадно, дрожащими руками, раскрыл его. Страницы были пожелтевшими, хрупкими, чернила в многих местах выцвели, расплылись от сырости, но почерк отца был узнаваем — твердый, уверенный, с мелкими, точными зарисовками механизмов, формул и символов на полях.

И это были не просто сухие чертежи и инженерные расчеты. Это были живые размышления. Мысли великого, мятущегося ума, философа от кузнечного дела, пытающегося силой мысли и огнем горна изменить весь мир, переплавить саму его суть.

«…сила, даже самая благая, всегда рождает сопротивление. Нельзя заставить людей, будь они "чистыми" или "измененными", принять новое силой, страхом или принуждением. Страх — дитя незнания, а незнание — мать ненависти. Чтобы сломать стену, веками возводимую между нами, нужен не таран, а мост. Мост из взаимного понимания. Из общего знания. Из осознания, что мы — части одного целого…»

«…металл, сколь бы он ни был совершенен, не должен быть хозяином. Он не должен порабощать плоть. Он должен стать ее партнером. Послушным, надежным, идеальным продолжением воли, а не ее тираном. Надо найти способ, найти ту самую частоту, чтобы плоть и сталь перестали враждовать, а начали слышать друг друга, как слышат друг друга две ноты в идеальном аккорде…»

«…Яги предлагают легкий путь. Они предлагают зависимость. Они не лечат болезнь, только симптомы, усугубляя саму болезнь, делая общество хронически больным. Наше дело, дело разума и сердца, — найти настоящее лекарство. Найти корень. И вырвать его…»

Сердце Буяна сжималось от щемящей гордости и жгучего, незаживающего горя. Его отец был не просто талантливым кузнецом. Он был мыслителем, провидцем, человеком, смотревшим на десятилетия вперед.

И вот, наконец, листая хрупкие страницы, он нашел то, что искал, ради чего, сам того до конца не осознавая, пришел в этот город. Несколько листов подряд были испещрены сложнейшими, многоуровневыми схемами, математическими формулами, химическими уравнениями и графиками, в центре которых был детальный, выполненный с любовью рисунок того самого, светящегося слитка. А на полях уже явно позднее, торопливо, словно записи делались впопыхах, была сделана пометка, обведенная в тревожный круг:

«Теория верна. Расчеты точны. Но для оживления металла, для создания истинной, а не искусственной связи с имплантом, одной формулы, одного сплава мало. Нужен источник. Первоисточник жизни для бездушной стали. Нужна сила "Камня-Пращура". Без его животворящей, первозданной энергии сплав — лишь красивая, бесполезная безделушка. Ключ в Камне».

Камень-Пращур. Буян перечитал эти слова несколько раз, впитывая их смысл, ощущая их тяжесть. Мифический, считавшийся легендой, источник невероятной энергии, способный, по преданиям, оживить любой металл, дать ему ту самую «дружелюбность» к плоти, о которой говорила старуха. Его отец нашел рецепт, создал формулу, но не успел найти главный ингредиент, финальный ключ. Слиток, тот самый, что стал причиной его гибели, был лишь потенцией, пустой оболочкой без этого Камня.

И тут, как удар молота, до Буяна дошла вся глубина, весь размах и весь ужас замысла, в который он был вовлечен. Убийца, человек в черном плаще, охотился не просто за куском уникального металла. Он охотился за наследием Святослава в целом. За знанием, которое могло перевернуть, изменить, исцелить или, в руках тирана, окончательно поработить весь мир. И теперь Буян с жестокой, беспощадной ясностью понимал, что его личная цель, данная клятва мести, усложнилась в сотни раз. Мало найти убийцу. Мало пролить его кровь в отместку. Нужно было завершить дело отца. Найти Камень-Пращур. Оживить наследие. И для этого ему предстояло стать не просто охотником-одиночкой, не мстителем-изгоем, а искателем. Хранителем. Человеком, на чьи плечи легла тяжесть знания, которое было куда страшнее, важнее и опаснее, чем он мог предположить, входя в ворота Светлогорска. Его путь только начинался.