Ученик Яги

И тут он увидел сцену, которая заставила его замедлить шаг. У одного из прилавков, ломившегося от фруктов, собралась кучка людей. В центре, зажатый тремя рослыми торговцами, стоял мальчишка лет десяти. Его одежда была бедной и поношенной, а левая рука, маленькая и беспомощная, была механической — грубый, неуклюжий протез из неокрашенного металла, явно кустарной работы.

— Ворюга! — кричал самый крупный из торговцев, тыча пальцем в лицо мальчишке. — По рукам надо таких бить, чтобы неповадно было! Где яблоко? Признавайся, сожрал уже, железный уродец?

— Я не воровал! — пытался оправдаться мальчик, и его голос дрожал от страха и обиды. — Я просто… я смотрел… оно упало…

— Упало, ага, прямо к тебе в карман! — передразнил его другой торговец, здоровенный детина с багровым лицом. — Все вы, медяковские, на одно лицо! Врожденные воры и попрошайки! Сейчас стражу позовем, тебя в исправительную колонию упекут, будешь там шестеренки для князя точить!

Толпа вокруг начала глухо роптать. Кто-то кричал «Позор!», кто-то требовал проучить вора. Мальчик, бледный как полотно, пытался вырваться, но его держали за шиворот. В его глазах стояли слезы.

Буян замер. Он видел себя в этом мальчишке. Та же беспомощность. Та же ненависть в глазах окружающих. Та же несправедливость. Он ненавидел этот город, этих людей, весь этот мир. Каждая клетка его тела кричала, чтобы он пошел дальше, не вмешивался, сэкономил силы для своей истинной цели. Но его ноги, словно вкопанные, не двигались с места.

— Отпустите его, — раздался его голос, низкий и хриплый, но прозвучавший на удивление громко в внезапно наступившей тишине.

Все обернулись. Торговцы, удивленные и раздраженные, уставились на высокого незнакомца с протезами.

— А тебе-то что, бродяга? — с вызовом спросил главный торговец. — Это твой щенок? Дело тебе какое? За собой смотри, а в чужие дела не лезь!

— Он сказал, что не воровал, — повторил Буян, делая шаг вперед. Его тень накрыла торговцев. — И я не вижу у него в карманах яблок.

— А я вижу, что он вор! — взревел торговец, теряя терпение. — И я вижу, что ты, урод, лезешь не в свое дело! Убирайся к себе в Медяки, пока цел!

Один из его приказчиков, воодушевленный криком хозяина, сделал выпад в сторону мальчика, чтобы схватить его снова. Это была ошибка.

Буян двинулся с места с такой скоростью, что это было похоже на размытие в воздухе. Его металлическая рука мелькнула, и он схватил запястье приказчика, уже почти коснувшееся мальчика. Пальцы из бледного металла сомкнулись, и раздался хруст. Не кости, но механизма — какой-то щиток или защита на нарукавнике приказчика треснула и рассыпалась. Приказчик с визгом отдернул руку, с ужасом глядя на дых, исходящий от помятой нарукавной повязки.

Рынок шумел, жил своей жизнью, не обращая внимания на стычку. Буян слегка сгорбился, как готовый к прыжку зверь. Он медленно обвел толпу холодным взглядом. Никто не решался встретиться с ним глазами.

— Он уйдет свободно, — тихо сказал Буян, глядя на главного торговца. И это прозвучало не как просьба, а как констатация факта.

Торговец, побледнев, молча кивнул, отступая за свой прилавок. Приказчики последовали его примеру.

Мальчик, дрожа, посмотрел на своего неожиданного спасителя, кивнул, словно пытаясь сказать «спасибо», и, не выдержав его ледяного взгляда, пулей вылетел из толпы и скрылся в ближайшем переулке.

Буян повернулся и пошел дальше, не оглядываясь на онемевшую толпу. Он чувствовал их взгляды — уже не только страх и презрение, но и ненависть. Горячую, животную ненависть. Он не стал героем в их глазах. Он увидел несправедливость и вступился, только и всего.

Вернувшись на главную улицу, он попытался сделать то, зачем приходил на рынок. Подойдя к лотку, где продавали хлеб и вяленое мясо, он сказал продавцу, здоровенному мужику с красным, потным лицом:

— Две буханки и полмеры мяса.

Тот, бросив взгляд на его протезы, на резьбу оберегов, нахмурился, его лицо исказилось гримасой брезгливости.

— С тебя — пятерка, — буркнул он, называя цену в два, а то и в три раза выше той, что только что прозвучала для предыдущего, «чистого» покупателя.

Буян ничего не сказал. Он не стал спорить, не стал угрожать. Он молча отсчитал монеты и протянул их. Его металлические пальцы не отбрасывали солнечных бликов. Торговец взял деньги, едва касаясь их кончиками пальцев, словно боясь заразиться проказой, и бросил покупку на край лотка, а не отдал в руки.

Чем дальше он уходил от центра, тем у́же, грязнее и темнее становились улицы, тем сильнее пахло помоями, гарью, дешевым металлом и какой-то химической горечью. Наконец, он перешел по ветхому, скрипящему деревянному мосту через зловонную, покрытую радужной пленкой Слезную речушку и попал в Медяки. Здесь мир изменился кардинально. Дома были низкими, покосившимися, наскоро сколоченными из гнилых досок и ржавого, жестяного лома. Повсюду, как грибы после дождя, виднелись люди с имплантами — кто-то чинил сложную механическую ногу прямо на пороге, используя паяльную лампу, у кого-то была видна часть блестящего металлического черепа, у женщины, стиравшей белье в жестяном корыте, была полностью механическая рука по локоть, которая двигалась с резкими, щелкающими звуками. Воздух гудел и вибрировал от работы кузнечных молотов, шипения паровых машин и грохота каких-то подземных механизмов. Здесь на него смотрели не со страхом, а с настороженным, изучающим, почти звериным любопытством. Он был здесь своим по форме, но чужим по сути.

Он нашел таверну. Вывеска, изображающая ржавого, оскаленного вепря, висела на одной петле и скрипела на ветру. Внутри было темно, грязно, душно и невероятно шумно. Воздух был плотным и тяжелым от запаха перегоревшего самогона, человеческого пота, машинного масла и жареной требухи. За столиками, сколоченными из ящиков, сидели в основном «измененные» — угрюмые, потрепанные жизнью мужчины и женщины с серьезными, боевыми «улучшениями». Буян прошел к стойке, где толстый, лысый трактирщик с кибернетическим ухом и мощным стальным протезом вместо левой руки, ловко орудуя тряпкой, вытирал запотевшие кружки.

— Медовый, — бросил Буян, ставя на липкую стойку монету.

Трактирщик молча налил ему мутную жидкость в глиняную кружку. Буян сделал глоток, оглядев зал холодно и размеренно, обдумывая все попадающиеся на глаза детали. Потом обратился к трактирщику, и его слова упали ровно в наступившую паузу между двумя пьяными криками:

— Слыхал что-нибудь про стаи? Железных волков? Или про того, кто ими управляет? В этих краях появлялись?

Внезапно в таверне наступила гробовая тишина. Даже пьяницы за дальним столом приумолкли. Несколько человек за ближайшим столом, грубые, покрытые шрамами типы с серьезными, явно боевыми «улучшениями», перестали говорить и уставились на него. Один из них, коренастый, мускулистый мужчина с массивной металлической челюстью и протезом, закрывавшим всю левую сторону грудины и плечо, медленно, с явной угрозой поднялся и подошел к стойке, тяжело ступая сапогами по грязному полу.

— А тебе зачем, дикарь? — его голос скрипел и хрипел, как несмазанная, ржавая шестеренка. Он окинул Буяна с ног до головы презрительным, оценивающим взглядом, заметив отсутствие характерных клейм или амулетов Яг. — Ты свою долю снадобья у сестричек не получаешь? Или ты… — Он прищурил свой единственный живой глаз. — Ты с ними? С «чистыми»? Пришел сюда, в нашу помойку, шпионить? Вынюхивать?

Буян почувствовал, как по его спине пробежал знакомый ледяной холодок. Он был готов к откровенной ненависти «чистых». Он ожидал этого. Но эта внезапная, глубокая враждебность со стороны своих же, тех, кто должен был бы быть ему ближе по духу, ударила неожиданно и куда больнее. Он был для них чужаком. Дикарем. Отступником, не связанным с системой Яг, а значит, потенциально опасным и непредсказуемым.

— Я ищу того, кто убил мою семью, — тихо, но с той самой сталью в голосе, что появлялась перед боем, сказал он. — И мне все равно, кто он — «чистый» или «измененный». Мне все равно, в каком квартале его искать.

— А нам-то что с того? — мужчина с металлической челюстью фыркнул, и из его голосового модуля вырвался клокочущий звук. — У каждого здесь своя мертвая семья, свои счеты с этим миром. Своих проблем, дикарь, выше крыши. Катись-ка отсюдова, со своими сказками про волков. Ищи свою правду где-нибудь в другом месте. А здесь ты нежеланный гость.

Буян понял, что ничего не добьется. Ни помощи, ни информации, ни даже простого нейтралитета. Он допил свой кислый, отвратительный мед, поставил пустую кружку на стойку с таким стуком, что трактирщик вздрогнул, и, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел из таверны под тяжелым, уничижительным и недобрым взглядом ее завсегдатаев.

Он был чужой. Окончательно и бесповоротно. Чужой среди «чистых», презираемый и боящийся. Чужой среди «измененных», не принимаемый и отвергаемый. У него не было места в этом мире. Ни дома, ни семьи, ни даже простого человеческого участия.

Он бродил по темным, тускло освещенным мигающими газовыми рожками улочкам Медяков, пока не наткнулся на то, что искал, — заброшенную, полуразрушенную кузницу на самой окраине квартала, у самой городской стены. Дверь висела на одной петле, скрипя на ветру, внутри пахло старой плесенью, холодным пеплом и окисленным железом. На полу валялись сломанные клещи, обломки наковальни, куски ржавого металлолома. Но крыша была почти цела, а в дальнем, самом темном углу лежала охапка почти истлевшего сена.

Он вошел внутрь, отодвинул дверь и завалил проем изнутри тяжелым обломком балки. Потом опустился на сено, снял с плеча меч и молот и прислонил их к стене. Снаружи доносились пьяные крики, лай бродячих псов, чей-то плач и назойливый, всепроникающий гул большого города. Он сидел в полной темноте, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и смотрел в пустоту перед собой, не видя ничего. Он был один. Совершенно, абсолютно один. И этот город, этот шумный, кишащий людьми и машинами Светлогорск, был для него в тысячу раз враждебнее и опаснее самого темного, самого населенного чудовищами леса. Но именно здесь, в самом сердце этой враждебности, он и должен был найти свою цель. Первый след. И он найдет его. Он поклялся себе в этом, сидя в кромешной тьме заброшенной кузницы. Он найдет его, даже если для этого придется перевернуть весь этот прогнивший, несправедливый мир и сжечь его дотла.

Глава 8. Цена снадобья

Дни в Светлогорске текли медленно и уныло, словно застоявшаяся вода в заиленной Слезной речке. Буян жил в заброшенной кузнице, как дикий зверь в логове, отсиживаясь днем в прохладной тени и выходя под покровом сумерек, чтобы избежать лишних взглядов. Его скудные сбережения, что смогла выкроить ему Велена, таяли с угрожающей скоростью, словно лед под весенним солнцем. Цены в Медяках для чужака, не связанного с местными кланами или гильдиями, были заоблачными, откровенно грабительскими. Он уже несколько раз безуспешно пытался наняться в охрану караванов или на погрузочные работы в доки, но везде встречал или откровенный, грубый отказ, или тяжелые, подозрительные взгляды, или предложения работать за гроши. Ему отчаянно нужна была работа. Опасная, хорошо оплачиваемая и — что самое главное — для одиночек. Такая, где не нужно было никому доверять и ни от кого зависеть.

Именно тогда, бродя по грязному, заваленному мусором переулку в поисках хоть какой-то подработки, он наткнулся на пожелтевший пергамент, прибитый ржавым гвоздем к покосившемуся столбу. Бумагу трепал ветер, а ровные строки надписи, выведенные уверенной рукой, значили следующее:

«Требуется умелый и бесстрашный охотник. В глухой чащобе за Старым городищем завелся волколак. Гибрид одичавшей плоти и проклятой стали. Чрезвычайно опасен. Разумен и коварен. В награду за уничтожение — двадцать серебряных монет. Заказчику требуется сердце твари, неповрежденным. Явиться для деталей к Ведане, дом у Свинцовых ворот, что в Нижнем городе».

Волколак. Буян слышал леденящие душу истории о таких тварях от старухи. Помесь одичавшего кибер-зверя, древней нечисти и темной магии, свирепая, хитрая и почти неуязвимая. Двадцати серебряных монет хватило бы на несколько недель безбедной жизни, на новую амуницию и припасы. И самое главное — работа для одного. Один на один с чудовищем. Это был его шанс. Правда, сердце… Странный, зловещий трофей. Но его это не интересовало. Его интересовали деньги и возможность двигаться дальше.

Свинцовые ворота оказались массивной, покрытой сложной чеканкой металлической конструкцией, вмурованной между двумя мрачными, похожими на крепостные башни, каменными зданиями. Воздух вокруг был густым и сладковатым, с примесью сушеных трав. Дом Веданы выделялся на общем убогом фоне Медяков — он был невысоким, но сложенным из темного, отполированного до зеркального блеска камня, с начищенной до ослепительного сияния дверью из черного, почти фиолетового дерева. На дверном косяке был вырезан символ — стилизованное древо с шестеренками вместо листьев и змеями, обвивающими ствол. Несомненный знак культа Яги.

Его впустила внутрь сама хозяйка. Ведана была женщиной в возрасте, но годы, казалось, не оставили на ней ни малейшего отпечатка. Она была высока, пряма, как клинок, одета в строгие, безупречно сидящие одежды из темно-серой, почти черной ткани, отороченные приглушенно мерцающей серебряной нитью. Ее лицо было гладким, непроницаемым и идеально симметричным, а волосы, убранные в тугой, сложный узел на затылке, были цвета воронова крыла, без единого намека на седину. Лишь тонкая, едва заметная сеть морщин у уголков холодных, светло-серых глаз выдавала ее истинный, наверняка немалый, возраст. Но больше всего поражали ее руки — изящные, с длинными тонкими пальцами, но от самых кончиков и до середины предплечий они были покрыты сложными, тончайшими, как паутина или кружево, кибернетическими имплантами из блестящего, отливающего синевой черного металла. Она выглядела как ожившая, идеально отлаженная машина, замаскированная под женщину — прекрасная, холодная и абсолютно бездушная.

— Итак, ты ответил на мое объявление, — ее голос был ровным и мелодичным, но совершенно лишенным какого-либо тепла или эмоций. Она медленно обвела его пронзительным взглядом с головы до ног, и он на мгновение задержался на замысловатой резьбе славянских оберегов на его металлической руке. В ее холодных, как озерный лед, глазах мелькнуло легкое, заинтересованное любопытство. — Волколак. Непростая добыча. Уверен, что справишься в одиночку?

— Справлюсь, — коротко, без лишних предисловий, бросил Буян, чувствуя, как под этим взглядом по коже пробегают мурашки.

— Прекрасно. — Ее тонкие губы дрогнули в подобии улыбки. — Мне нужно его сердце. Не механический насос, не аккумулятор, а именно живое сердце, если таковой, несмотря на все «улучшения», у твари сохранился. Неповрежденным. Остальное — шкура, клыки, механизмы — забирай себе. Принесешь доказательство — получишь плату. Без лишних вопросов.

Она не стала торговаться, не стала расспрашивать о его прошлом или умениях. Ее абсолютная, почти надменная уверенность в том, что он выполнит работу и вернется, была почти оскорбительной. Она говорила с ним, как с инструментом.

На следующее утро, едва первые лучи солнца позолотили остроконечные крыши Светлогорска, Буян покинул город через восточные ворота. Чаща за Старым городищем, как ему стало известно из разговоров с местными жителями, имела дурную, почти мистическую славу — там, среди поросших мхом развалин древней крепости и забытых кладбищ, селилось всякое отребье — как природное, так и рукотворное. Он шел быстро, бесшумно, как тень, сливаясь с рельефом, его взгляд постоянно сканировал окрестности, а пальцы то и дело проверяли крепление меча на плече и ножей на поясе.

И вдруг, уже на окраине леса, он отчетливо услышал за спиной торопливые, неуклюжие шаги. Обернувшись с готовым к бою молниеносным движением, он увидел того самого мальчишку, которого спас несколько дней назад на рынке «чистых».

— Ты! — выдохнул мальчик, запыхавшись, его лицо было раскрасневшимся от быстрой ходьбы. — Я видел, как ты ушел из города на рассвете! Я догадался! Ты идешь на охоту? На того самого волколака из объявления? Я могу помочь! Я знаю эти места как свои пять пальцев!

Буян нахмурился, его лицо омрачилось раздражением.

— Убирайся домой, щенок. Тут тебе не детская забава и не игра. Здесь будет кровь и смерть.

— У меня нет дома! — Мальчик упрямо тряхнул головой, и в его глазах вспыхнула обида. — Мама умерла прошлой зимой. А я… я могу быть полезным! Я проведу тебя самой короткой тропой, знаю, где он может прятаться! Я видел его следы! Пожалуйста, возьми меня с собой!

Буян видел в его глазах не просто детское любопытство или жажду приключений. Он видел искреннее, почти фанатичное обожание, смешанное с глубоким, щемящим одиночеством и отчаянием. Этот парнишка, сам того не ведая, видел в нем героя, сильного и справедливого защитника, каким Буян сам себя никогда не чувствовал и не хотел чувствовать. Он снова попытался его прогнать, даже пригрозил, повысил голос, но мальчишка, как прилипчивый, назойливый щенок, не отставал, его глаза наполнялись слезами упрямства. В конце концов, Буян, сдавшись под его немым, но настойчивым натиском, раздраженно буркнул, отворачиваясь:

— Ладно. Только смотри — не мешай. Иди сзади. И если что пойдет не так — немедленно убегай, не оглядывайся. Понял? Никакого геройства. Тебя как звать-то?

— Скорик, — ответил мальчишка.

Скорик буквально вспыхнул от счастья, его лицо просияло. Он и вправду отлично знал местность. Он провел Буяна по едва заметным звериным тропам, минуя топкие болотца, завалы колючего, цепкого кустарника и капканы, расставленные браконьерами. Он без устали болтал, рассказывая о своей невеселой жизни в Медяках, о том, как тяжело и унизительно быть «измененным» и сиротой, о жестокости торговцев и полном равнодушии городской стражи. Буян молча слушал, изредка бросая короткие реплики, и в его душе, очерствевшей и иссушенной годами ненависти, что-то пошевелилось, какая-то забытая, теплая и болезненная струнка.

Они нашли логово волколака в глубоком, сыром овраге, заваленном побелевшими от времени костями и обломками ржавых механизмов. Чудовище было уродливым, отталкивающим гибридом: тело огромного, тощего волка было усилено и искажено стальными пластинами, вживленными прямо в мышечную ткань так, что кожа вокруг них была воспаленной и покрытой язвами, одна передняя лапа была полностью механической, со стальными серповидными когтями, а из оскаленной пасти, помимо длинных, желтых клыков, торчали стальные, полые внутри иглы, источающие едкую, дымящуюся ядовитую субстанцию. Его глаза горели не просто красным, а темно-багровым, безумным светом, в котором читалась не только злоба, но и глубокая, нескончаемая боль.

Бой был коротким, яростным и безжалостно жестоким. Волколак бросался с истеричной яростью раненого, загнанного в угол зверя, его стальные когти со свистом рассекали воздух и оставляли глубокие борозды на камнях и стволах деревьев. Но Буян был быстрее, хладнокровнее и точнее. Он использовал все знания, полученные за годы тренировок у Старухи, — уворачивался, заманивал в ловушки, искал и находил слабые, плохо защищенные места в броне твари. Скорик, спрятавшись за большим валуном, с замиранием сердца и широко раскрытыми глазами наблюдал за схваткой, затаив дыхание. В решающий момент, когда волколак, поняв, что лобовая атака не работает, попытался обойти Буяна с фланга, мальчик, забыв о страхе, громко и пронзительно крикнул, отвлекая чудовище. Этой доли секунды Буяну хватило, чтобы увернуться от когтистой лапы и всадить длинный клинок меча в незащищенный, пульсирующий участок на шее твари, прямо между бронепластинами. Сдавленный, хриплый вой, полный недоумения и боли, замер в глухом овраге, и волколак, дернувшись в последней судороге, тяжело рухнул на землю, издав предсмертный хрип.

Буян, тяжело и хрипло дыша, вытер клинок о грубую шерсть мертвого зверя. Потом, вспомнив главное условие заказа, взялся за свой охотничий нож. Он аккуратно, с хирургической точностью, вскрыл грудную клетку твари. Внутри, среди переплетения проводов, крошечных шестеренок, проржавевших механизмов и клубков органических тканей, пульсировало что-то темное, жилистое, опутанное стальными нитями-проводниками, но все-таки настоящее, из плоти и крови. Гибридное сердце. Уникальный и жуткий трофей. Он осторожно вырезал его, стараясь не повредить, и положил в небольшой, смазанный жиром кожаный мешочек с солью, который захватил с собой для подобных целей.

Скорик, выбравшись из-за валуна, смотрел на него с немым, безграничным восхищением. Он был абсолютно уверен, что видит перед собой величайшего и отважнейшего воина на свете.

Вернувшись к окраинам города, Буян сурово приказал мальчику возвращаться в Медяки и больше не следовать за ним, сунув ему на прощание в руку несколько медных монет на еду. Затем он направился к Свинцовым воротам, чтобы сдать заказ и получить обещанные деньги. По пути ему пришлось пройти мимо одного из официальных, богато украшенных представительств культа Яги — ухоженного трехэтажного каменного дома с той же зловещей эмблемой на резной дубовой двери. У крыльца, под присмотром двух суровых стражников с имплантированными оптическими сенсорами, толпилась небольшая, но подавленная группа людей. В основном это были «измененные» — бедно одетые, с испуганными и покорными лицами.

И тут его взгляд, скользя по толпе, упал на одну женщину. Она была худа до истощения, бледна, как полотно, ее простая одежда была хоть и бедной, и застиранной до серости, но чистой. Она стояла на коленях прямо в грязи перед высокой, статной, не по-женски мускулистой жрицей Яги, одетой в безупречные, отливающие стальным блеском ритуальные одежды. Лицо жрицы было бесстрастным и прекрасным, как у дорогой фарфоровой куклы, а ее волосы, заплетенные в сложную косу, были цвета спелой пшеницы. Холодный, безразличный взгляд взирал на просившую.

— Умоляю вас, сестра, смилуйтесь, — голос женщины срывался от слез. Она прижимала к своей исхудавшей груди мальчика лет семи-восьми. Его лицо было испачкано землей и слезами, а одна рука была механической — дешевым, кустарным протезом из некрашеного металла, который явно причинял ему невыносимую боль, вызывая отторжение. Мальчик тихо, но пронзительно стонал и плакал, его тело била мелкая дрожь. — Ему нужна «Услада»! Без нее начинается кризис, боль… Он не может есть, спать! Умоляю, это мой единственный ребенок! Спасите его!

Жрица смотрела на нее сверху вниз, не моргнув и глазом, ее красивое лицо было маской спокойствия.

— «Услада» даруется страждущим и верным, сестра, — сказала она сладким, мелодичным, как колокольчик, голосом, но таким же холодным и безжизненным, как ледяная пустошь. — Но все в этом мире, даже милосердие, имеет свою цену. Твой сын, слава Великой Матери, молод и крепок. Когда кризис минует и боль утихнет, он сможет трудиться во славу культа, возмещая свой долг. На рудниках, в доках, на фабриках. Мы дадим ему снадобье, дарующее облегчение. А он отдаст нам годы труда и преданности. Справедливый и честный обмен. Подпишешь контракт — получишь флакон. Откажешься — ищи помощи в другом месте.

Женщина смотрела на жрицу с немым ужасом и отчаянием. Отдать единственного сына в пожизненную кабалу, на рудники, откуда многие не возвращались или возвращались калеками… Но один лишь взгляд на искаженное болью, мокрое от слез лицо ребенка заставил ее сломаться. Ее плечи бессильно опустились, она беспомощно, как марионетка, кивнула, и по ее грязным, исхудавшим щекам беззвучно потекли слезы.

Буян замер на месте, сжимая в кармане кошель с остатками серебра. Он смотрел на это унизительное зрелище, на глубочайшее унижение и безысходность в глазах этой матери. Это была боль от системной несправедливости. Не мгновенная и ярая, как его, из-за смерти его семьи, не вспышка ярости и крови, а медленная, удушающая, ежедневная пытка. Жажда мести, пылавшая в нем все эти годы, его личная, священная война, на мгновение как будто отступила, померкла, стала казаться мелкой и эгоистичной перед лицом этого тихого, повседневного ужаса. Эти люди были не просто бедны. Они были заложниками, рабами системы. Так же, как он является заложником своей собственной ненависти.

Жрица с легкой, почти небрежной улыбкой протянула женщине свернутый пергамент и гусиное перо. Та дрожащей, как в лихорадке, рукой что-то неразборчиво начертала внизу документа. И только тогда, с тем же безразличным видом, жрица вручила ей маленький стеклянный флакон с мутной, маслянистой жидкостью внутри.

Буян, не в силах больше выносить это зрелище, сунул руку в карман. Затем быстро, пока никто не обратил внимания, подошел к женщине, которая, рыдая, прижимала к себе сына и драгоценный флакон, и сунул ей в холодную, костлявую руку пригоршню монет.

— На еду. И на одежду ему, — коротко, отрывисто бросил он и, не увидев, каким потрясенным, полным немого вопроса было ее лицо, резко развернулся и быстрыми шагами зашагал прочь, вглубь Медяков.