Ученик Яги

Но, отойдя на приличное расстояние, он все же остановился и обернулся. Женщина все так же сидела на земле, сжимая в одной руке снадобье для сына, а в другой — несколько серебряных монет. Капля в море. Он понимал это с жестокой, беспощадной ясностью. Он мог в одиночку убить волколака, справиться с любым физическим чудовищем, но не мог уничтожить систему, которая перемалывала таких, как эта женщина и ее сын. Он мог дать ей немного денег, отсрочить неизбежное, но не мог дать им свободы. Мир был болен чем-то куда более страшным, масштабным и изощренным, чем один-единственный убийца в черном плаще. И Буян только что получил свою плату от одной из тех, кто эту болезнь усердно лелеял и приумножал. Горечь этого осознания была противнее полыни и солонее крови.

Глава 9. Печать изгнанника

Слава Буяна расползалась по городу быстро, неумолимо и по всем направлениям сразу. Весть об охотнике, что в одиночку, без сети осведомителей и команды подручных, выследил и справился с матерым волколаком, поползла из вонючих переулков Медяков вверх, по извилистым, мощенным булыжником улочкам Светлогорска, пока не достигла ушей тех, кто обычно не спускался в «черный» квартал, где следили за чистотой. Сначала это были лишь шепотки за спиной в очередях у колодцев или в темных углах таверн. Потом первые осторожные, украдкой брошенные взгляды, полные не столько страха, сколько жгучего, почти болезненного любопытства, смешанного с брезгливостью. А вскоре, как по невидимому сигналу, к Буяну, все еще ночевавшему в своей заброшенной, пропахшей пеплом и тоской кузнице, начали приходить гонцы. Не похожие друг на друга, но с одинаковым выражением лица — натянутой вежливостью поверх глубочайшего недоверия.

Первым был толстый, краснощекий торговец скобяными товарами и дешевыми механизмами с Рыночной площади. Его караван, следующий в город, несколько недель терроризировал некий грифон-мутант — помесь хищной птицы и летающего разведдрона, сбрасывающий на телеги зажигательные капсулы. Торговец, пахнущий дорогим табаком и потом, говорил быстро, путано, суетливо поглядывая на дверь, будто боялся, что его увидят в этом месте. Он заплатил щедро, но, вручая кошель, сделал это так, чтобы их пальцы ни в коем случае не соприкоснулись.

Потом явился владелец загородной виллы где-то на живописных холмах — человек с усталыми, аристократичными чертами лица и безупречно чистыми, без единого пятнышка, одеждами. В его подвалах, среди запасов дорогого вина и вяленого мяса, завелась и размножилась до угрожающих размеров стая кибер-крыс — маленьких юрких тварей со стальными зубами и способностью прогрызать бетон. Он говорил с Буяном свысока, как с прислугой, но в его глазах читался неподдельный страх перед потерей имущества. Он тоже заплатил, не торгуясь и бросив монеты на верстак, словно подаяние.

Затем, уже в сумерках, пришла юная девушка, дочь обедневшего, но знатного рода, с большими, полными слез глазами. Она умоляла вернуть фамильную реликвию — золотой медальон с портретом прабабки, украденный бандой карманников-«щелкунов», воров с пружинными, рессорными пальцами, способными в мгновение ока расстегнуть любую застежку. Пальцы при этом издавали характерный щелчок, поэтому карманников так и называли. Она плакала, и Буян, к своему удивлению, увидел в ее отчаянии нечто человеческое, не запрятанное за маской превосходства.

Все эти заказчики были «чистыми». Они платили щедро, но всегда с неизменной нескрываемой брезгливостью, с тем же отстраненным взглядом, будто имели дело не с человеком, а с диковинным и опасным, но полезным животным. Они видели в нем не личность, а инструмент, функцию. И Буян принимал их деньги. Не из жадности или желания разбогатеть. Эти звонкие, холодные кружки серебра и меди были для него топливом, которое позволяло ему оставаться на плаву, не опускаться на дно, продолжать движение, поиск того единственного следа, что привел его в этот город.

Но произошло нечто странное, чего он сам от себя не ожидал. Серебро, тяжело звеневшее в его кожаном кошеле, стало жечь ему карман, словно раскаленные угли. Буян выходил из своего убежища и видел мир вокруг. Видел голодные, слишком взрослые глаза детей, копошившихся в мусорных кучах в Медяках. Видел стариков с «улучшениями», дрожащих у развалившихся, не топившихся печек, их механические суставы скрипели от холода и отсутствия смазки. Видел матерей, в молчаливом, безысходном отчаянии глядящих на своих больных, кашляющих детей, у которых не было денег ни на врача, ни на снадобья Яг. И он, ожесточенный и замкнутый, чье сердце, казалось, было высечено из того же льда, что и его импланты, начал раздавать деньги. Не всем подряд, не напоказ, не ожидая благодарности. Тихо, незаметно, будто он вор, крадущийся, чтобы взять, а не добродетель, желающий что-то отдать безвозмездно. Буян подкидывал несколько монет в пустую выщербленную миску слепого старика, игравшего на расстроенной балалайке у городских ворот. Он покупал целую корзину хлеба и оставлял ее у входа в лачугу, где из-за двери доносился надсадный, разрывающий душу кашель. Он приносил узелки с целебными травами — мятой, чабрецом, корой ивы, знания о которых достались ему по наследству от старухи, — и подбрасывал их в окно, где лежала горящая в лихорадке девочка. Он помогал не только «измененным», но и любым беднякам и отверженным, тем, кому в этой жизни просто не повезло родиться не в том месте или не в той семье. Это не было благотворительностью в ее привычном, пафосном смысле, а странная, неосознанная, почти инстинктивная форма искупления, попытка хоть как-то, хоть чуть-чуть, смыть с денег ту липкую грязь, которую он на них чувствовал, ту самую цену, что была заплачена чужой свободой и чужой болью.

Его действия, естественно, не остались незамеченными. Власть Яг в Медяках и других подобных кварталах зиждилась не на силе оружия, а на тотальном контроле и умело культивируемой зависимости. Бедность, болезни и отчаяние были их главным козырем, тем рычагом, с помощью которого они ломали волю и заставляли подписывать кабальные контракты. А тут появился какой-то дикарь, чужак, не связанный с культом, не покупающий их снадобий, не платящий им дани, не подчиняющийся их негласным, но железным правилам. И этот дикарь своим непонятным, немотивированным милосердием начал нарушать хрупкий, годами выстраиваемый баланс страха и нужды. Он был опасен. Его можно было задавить числом, но идеи, что он нес себе как символ другой жизни, оказались заразительными. С ним нужно было что-то делать.

Однажды вечером, уставший после тяжелого дня, проведенного в поисках информации о человеке в плаще, Буян зашел в ту самую таверну «У ржавого вепря», чтобы поужинать и хоть на время заглушить гул города в голове. Воздух внутри, как всегда, был тяжелым от запахов дешевого алкоголя, пота, жареного сала и машинного масла. Но на этот раз та напряженная, режущая тишина, что наступила при его появлении, была иной. И в это настороженности посетителей было что-то зловещее, предгрозовое. Он проигнорировал это чувство, сделал вид, что не заметил, заказал у угрюмого трактирщика кружку меда и мисочку густой мясной похлебки, и сел в своем привычном углу, спиной к надежной каменной стене, откуда ему был виден и вход, и все помещение.

Не успел он сделать и пары глотков горьковатого напитка, как дверь таверны с грохотом распахнулась, ударившись о стену, и внутрь вошли пятеро. Это были отнюдь не простые завсегдатаи, не местные пьяницы или мелкие воришки. Крупные, крепко сбитые, с бычьими шеями мужчины в потертой, но добротной кожаной броне, прошитой стальными пластинами. Их лица были бесстрастны и выхолощены от всяких эмоций, а взгляды — профессионально-холодны, оценивающе цепки. У двоих были хорошо видны боевые качественные протезы — один с гидравлическим усилителем на правой руке, при взгляде на который казалось, что он может смять в ладони камень, у другого — сложный оптический имплант, который с мягким жужжанием сканировал помещение, на мгновение остановившись на Буяне и выдав едва заметную красную точку на его груди. Они без лишних слов, четко и слаженно, как по команде, окружили его столик, отрезав все пути к отступлению.

— Ну что, дикарь, — произнес самый крупный из них, тот, что с гидравлическим усилителем. Его голос был глух, монотонен и совершенно лишен каких-либо эмоций, будто его озвучивала машина. — Слышали мы про тебя. Ты здесь новенький, а уже успел наделать изрядный переполох. Нарушаешь покой. Сбиваешь цены. В общем, с тобой хотят побеседовать. Вежливо, по-хорошему. Пойдешь с нами сам, красиво, или понесем, как куль с картошкой? Выбор за тобой.

Буян медленно, чтобы не спровоцировать их, поставил глиняную кружку на стол. Он все понял. Случайная, казалось бы, стычка таковой не являлась, и пристали к нему не подгулявшие дурачки. Это были наемники. Профессионалы. Присланы сверху, от самих Яг, чтобы «проучить» его, показать, кто в этом доме, в этом квартале, во всем городе настоящий хозяин. Чтобы продемонстрировать, что любое неповиновение, даже в форме молчаливой помощи, будет немедленно и жестоко пресечено.

— Я ни с кем из ваших хозяев беседовать не намерен, — тихо, но очень четко, чтобы слышали все, ответил он. — И уходить никуда не собираюсь.

— Как жаль, — с каменным лицом произнес наемник. Больше он ничего не сказал. Этого было достаточно.

Это был сигнал. Один из бандитов слева, проворный, с быстрыми, как у змеи, движениями, рванулся вперед, пытаясь схватить Буяна за плечо и прижать к столу. Но Буян давно не был тем испуганным, беспомощным мальчиком, которого можно было так легко одолеть. Он двинулся с места с такой скоростью, что это было похоже на размытие в воздухе, на оптическую иллюзию. Его металлическая рука мелькнула, не для удара, а для блока, точным движением парируя захват, а его живая, сжатая в кулак, со всей силой, помноженной на годы изнурительных тренировок, врезалась в солнечное сплетение нападавшего. Раздался глухой, чавкающий звук, и тот с выдохом, похожим на предсмертный хрип, просто сложился пополам и рухнул на пол, давясь рвотой.

Таверна мгновенно взорвалась хаосом. Опрокидывались столы, со звоном бились кружки и бутылки, кто-то кричал, кто-то пытался спрятаться. Буян стал ядром, эпицентром этой внезапно зародившейся бури. Но, что самое удивительное, он не пытался убивать. Его удары, будь то кулаки, локти или ребро ладони, были быстрыми, точными, выверенными и… калечащими. Он не бил в висок или в горло. Он ломал пальцы, пытающиеся схватить его, вывихивал суставы в запястьях и плечах, наносил мощные, но не смертельные удары по ногам, лишая противников подвижности. Его импланты, усиленные и гармонизированные сложной резьбой-оберегом, работали в идеальной симфонии с его телом, предугадывая движения противников, парируя удары, усиливая его собственные. Он чувствовал себя почти как на тех изнурительных тренировках с фантомами старухи, с той лишь разницей, что его нынешние противники были из плоти, крови, костей и металла, и они хрипели, кричали и падали с реальным, а не иллюзорным стуком. Через пару минут, которые показались вечностью, четверо наемников уже лежали на липком от пролитого пива полу, корчась от боли и пытаясь понять, что же, собственно, произошло, а их предводитель с разбитой в кровь губой и дикой, животной злобой в глазах, пятился к выходу, наконец-то осознав, с чем столкнулся.

И в этот самый момент, когда казалось, что худшее позади, дверь таверны с оглушительным грохотом распахнулась снова. На пороге, заливая своим массивным силуэтом все пространство, стояли стражники. Много стражников. И что было самым опасным и очевидным — они были готовы. Собранные, они не пытались разобраться в ситуации, не разгоняли зевак. Их взоры, холодные и целенаправленные, были прикованы к одному-единственному человеку — к Буяну.

— Охотник! — прогремел голос капитана, того самого, что встречал Буяна у городских ворот в его первый день. — Брось оружие и сложи руки за голову! Ты обвиняешься в грубейшем нарушении городского порядка, нападении на законопослушных граждан и сопротивлении властям!

Буян понял все окончательно и бесповоротно. Это была ловушка. Четко спланированная и блестяще исполненная. Наемники были лишь приманкой, разменным материалом, чья задача была спровоцировать его и дать формальный повод для задержания. А стража… стража ждала этого. Ждала здесь, неподалеку, чтобы войти по сигналу.

— Они напали первыми! Все видели! — отчаянно крикнул кто-то из дальнего угла зала, но его голос утонул в общем гуле и в металлическом лязге доспехов входящих стражников.

— Последнее предупреждение! — Капитан сделал решительный шаг вперед, расчищая себе пространство, и в его руке появился странный, незнакомый Буяну предмет — небольшой, размером с ладонь, металлический диск с несколькими мерцающими рубинами и пульсирующим в центре тревожным фиолетовым кристаллом.

И тут Буян почувствовал нечто ужасное. Сначала это была легкая, едва заметная вибрация в его металлической руке, словно кто-то провел по струнам расстроенного инструмента. Потом вибрация стала нарастать, переходя в пронзительный, сводящий с ума гул, который отзывался не в ушах, а прямо в костях. Резьба оберегов на его имплантах, которая мерцала спокойным, ровным светом, вдруг вспыхнула ослепительно-ярко, болезненно, и так же внезапно погасла. Вслед за этим по его телу прокатилась волна тошноты, головокружения и абсолютной парализующей слабости. Его металлическая рука внезапно стала невыносимо тяжелой, чужеродной, непослушной гирей, висящей на плече. Ноги, будто сделанные из ваты, подкосились, и он, не в силах сопротивляться, с глухим стоном рухнул сначала на колени, а потом и на сам пол, пытаясь удержаться на локтях. Артефакт. Подавитель. Специальное оружие, созданное, чтобы блокировать работу кибернетических имплантов, парализуя их и вызывая шок в нервной системе хозяина.

— Вяжите его! Живо! — приказал капитан с глухим удовлетворением.

Стража двинулась к нему, цепкими, уверенными шагами. И в этот самый, казалось бы, безнадежный момент, в таверне неожиданно, разом погас свет. Кто-то с душераздирающим криком «Пожар! Спасайся кто может!» выбил единственное закопченное окно тяжелым обломком кирпича. В помещении воцарилась абсолютная, непроглядная тьма, паника, дикие крики, звон разбитой посуды, топот десятков ног.

В этой внезапно возникшей суматохе, в этом хаосе, чья-то маленькая, но цепкая и удивительно сильная рука схватила Буяна за одежду на груди.

— Сюда! Быстро, пока они не опомнились! — прошептал прямо у его уха знакомый, отчаянный голос. Скорик.

Мальчишка, никем не замеченный, словно тень, провел его, почти таща за собой по липкому полу к неприметной задней двери, ведущей в узкий вонючий переулок. Опираясь на мальчика и превозмогая всепоглощающую слабость, Буян вывалился на холодный ночной воздух. Подавитель, к его счастью, видимо, имел ограниченный радиус действия. С каждым шагом, с каждым метром, который отделял его от таверны, сила понемногу, мучительно медленно, но возвращалась в его конечности, оглушающий гул в ушах стихал, сменяясь навязчивым звоном.

— Бежим! Они сейчас опомнятся! — дернул его за рукав Скорик, его лицо в лунном свете было бледным и перекошенным от страха, но решительным. И они бросились наутек, скрываясь в знакомом мальчишке лабиринте темных, как чернила, улочек Медяков, пока за спиной не послышались гневные, яростные крики стражи и тяжелый, мерный топот начавшейся погони.

Они бежали, не разбирая дороги, задыхаясь, спотыкаясь о разбросанный хлам, пока не выскочили на пустынную, заброшенную площадь, вымощенную кривыми, потрескавшимися плитами. В ее центре, за высоким, местами проржавевшим и покосившимся кованым забором, виднелся старый городской парк или то, что от него осталось: непроходимые заросли кустарника и бурелома, посреди которых, как древний исполин, возвышался исполинский, многовековой дуб, его ветви, словно руки скорбящего гиганта, простирались к закопченному небу Светлогорска.

— Туда! — задыхаясь, указал Скорик. — Они в самую чащу не сунутся, забоятся! Там, говорят, и призраки водятся, и сама земля нехорошая!

Они перелезли через сломанную, валявшуюся на земле секцию забора и погрузились под низкую, густую сень древних, полузасохших деревьев. Буян, тяжело, с хрипом дыша, прислонился спиной к шершавому, испещренному трещинами могучему стволу дуба, пытаясь отдышаться и оценить ущерб. Все его тело ломило, будто его переехал каток, импланты все еще отдавались глухим, назойливым гулом, напоминающим о недавней беспомощности. Он был в ловушке. Окончательной и беспросветной. Враги были везде — и среди «чистых», и среди «измененных», и в лице городской стражи и всемогущего, вездесущего культа Яг. У него не осталось ни денег, ни убежища, ни даже призрачной надежды на помощь.

И тогда, прямо перед его изумленным, отчаянным взором, произошло нечто невозможное. Из самого ствола дуба, словно из живой, древесной плоти, медленно и плавно выступила фигура. Сначала это была лишь тень, сгусток мрака, игра лунного света и причудливых теней от листвы, но вот обрисовались четкие контуры — высокий, гибкий, почти бесполый силуэт, кожа, отливающая цветом старой, замшелой коры, и глаза… глаза, зеленые, как самая молодая, самая сочная весенняя листва, и в то же время невероятно древние, бездонные, полные знания о тысячах прошедших зим.

— Драться, я вижу, ты научился, и весьма неплохо, — раздался голос. Он был мягким, как шелест листьев на легком ветру, и в то же время полным безмерной, копившейся веками усталости. — А вот прятаться… искусство скрываться от чужих глаз и чужих сердец… ему тебя не учили. Всегда полагаешься только на сталь и на свою ярость. Громом идешь, а не тенью. Люди… вы все, в конце концов, одинаковые. Вечно шумите, ломаете, привлекаете к себе внимание, даже когда пытаетесь помочь, сеете вокруг себя один лишь хаос и разрушение.

Буян, онемев, не в силах вымолвить ни слова, смотрел на лесного духа. Он чувствовал его присутствие не столько глазами, сколько чем-то иным — кожей, которая покрылась мурашками, самой душой, которая замерла в немом трепете. Это было то же самое ощущение, что и в глухом лесу у избушки старухи, только здесь, в самом сердце каменного города, посреди парка-призрака, оно казалось и чудесным, и кощунственным одновременно.

— Кто… кто ты? — сумел наконец выдохнуть он, и его собственный голос показался ему хриплым и чужим.

— Я — Лес. То, что от него осталось, что сумело уцелеть и прорасти сквозь камень этого великого каменного мешка, что вы люди зовете своим домом. Я видел, как ты вошел в город. Видел твою боль, твою старую рану, что светится в тебе, как незатухающий уголек. И видел твои неуклюжие, искренние попытки… залатать дыры в этом гнилом, рваном полотне, что вы зовете жизнью. — Дух, не спеша, сделал шаг вперед, и его ступни, казалось, не касались земли, а скользили над самой ее поверхностью. — Ты ищешь тень. Одну-единственную тень прошлого. Но чтобы найти тень, охотник, нужно стать тише, чем она сама. Нужно слиться с миром, стать его частью, а не ломиться через него, как таран, оставляя за собой лишь руины. Хочешь, я научу тебя слушать? Научу слышать не только человеческие крики и лязг враждующего металла. Научу слышать сам город. Его каменное сердцебиение. Его стальные, изможденные нервы. Даже камень, охотник, помнит куда больше, чем вам, живущим одним днем, кажется. И даже в этом проклятом, шумном месте еще обитают тихие голоса, шепчущие травинки и вздыхающие камни, которые могут указать тебе путь, если ты перестанешь, наконец, глушить их своим грохотом.

Глава 10. Шепот в руинах

Лес, вернее, его городское воплощение — та сущность, что сумела вцепиться корнями в каменные трещины Светлогорска и выжить, — вел Буяна не по тропам, а сквозь саму ткань этого одичавшего места. Он не указывал путь рукой или словом, а мягко, непреодолимо менял само пространство вокруг них. Непроходимые, в человеческий рост, заросли колючей крапивы и цепкого репейника расступались перед ними, как расступается вода перед носом ладьи, образуя узкий, темный тоннель. Ветви старых, кривых деревьев, похожих на скрюченных великанов, мягко, беззвучно отводились в стороны, пропуская их, а земля под ногами, известная своими ухабами и топями, внезапно становилась неожиданно твердой и ровной, словно невидимые руки убрали с пути все камни и кочки. Они шли вглубь парка, к его самому старому, забытому всеми уголку, который, казалось, само время пожелало забыть. Скорик, сжимая в руке скрученный из тряпок факел, следовал за ними, широко раскрыв глаза от благоговейного ужаса, но не решаясь вымолвить ни слова.

Здесь, как шепотом поведал ему Лес беззвучным голосом, отдававшимся в самой глубине сознания Буяна, еще до возведения новых гордых городских стен, кипела жизнь: стояла деревня мастеров, чьи руки кормили растущий посад. Теперь же здесь царили запустение и гробовая, давящая тишина, нарушаемая лишь приглушенным шелестом их шагов — тяжелых и уверенных у Буяна, и легких, крадущихся у Скорика.

Наконец, они вышли на небольшую, скрытую от посторонних глаз поляну, почти полностью поглощенную и скрытую от мира сплетением дикого винограда и темно-зеленого вездесущего плюща. И там, под этим живым, дышащим покрывалом, угадывались смутные, но монументальные очертания строения. Кузница. Низкая, приземистая, сложенная из грубого, почерневшего от времени, дождей и вековой копоти камня. Крыша ее давно провалилась внутрь, а из огромной, когда-то дымящейся трубы росла, тянясь к свету, молодая тонкая березка, словно зеленая, живая свеча, воткнутая в могилу былого могущества.

«Здесь», — прозвучал в голове Буяна тот самый беззвучный, но ясный голос Леса, и тут же сама сущность его проводника растворилась в воздухе, став частью шепота листвы, частью тени, частью самого этого места, оставив его наедине с прошлым.

Буян, сделав глубокий, нервный вдох, раздвинул колючие, упругие заросли и шагнул внутрь, в полумрак разрушенного святилища огня и металла. Его сердце, обычно спокойное и ровное, бешено заколотилось, отдаваясь гулким эхом в ушах. Воздух внутри был густым, спертым и совершенно неподвижным, он пах старым, холодным пеплом, едкой ржавчиной, влажным камнем и чем-то еще — призраком расплавленного металла, запахом, который навсегда впитывается в камни кузницы. Внутри царил хаос последних мгновений и долгого упадка — огромная, опрокинутая набок наковальня, похожая на павшего быка, развороченные, истлевшие мехи, груды почерневшего, ни на что не годного угля, обломки инструментов, ставшие бесполезным железным ломом.

Но его взгляд, привыкший выхватывать важное из любого хаоса, сразу же, словно притянутый магнитом, упал на дальнюю стену. Там, где когда-то пылал горн, сердце кузницы, теперь зияла черная, как провал в загробный мир, дыра, а перед ней, будто павшим стражем, лежал оплавленный, покрытый толстым слоем сажи и окалины металлический ящик. Он был невероятно прочным, сделанным на совесть, видимо, чтобы пережить любую напасть, и пожар, сожравший кузню, не смог его полностью уничтожить, лишь изуродовал, сплавил частично и намертво приварил к каменному полу.

Что-то острое и горячее, похожее на надежду и отчаяние одновременно, защемило в груди Буяна. Он подошел, не чувствуя под собой ног, и, не раздумывая, вцепился пальцами в край деформированной крышки. Его металлическая рука взвизгнула от чудовищного напряжения, суставы издали пронзительный скрежет. Сначала ничего не поддавалось, будто ящик стал единым целым с полом. Казалось, прошлое не желало отпускать свою тайну. Но потом, с оглушительным, раздирающим тишину криком рвущегося металла, крышка все же поддалась, сорвалась с единственной уцелевшей петли и с оглушительным грохотом отлетела в сторону, подняв облако вековой пыли.

Внутри, бережно завернутый в прочную кожу, лежал толстый фолиант в переплете. Дневник. На его обложке виднелась до боли знакомая эмблема — скрещенные кузнечный молот и технологическая шестерня, символ его отца, Святослава. Твердая и уверенная рука некогда вытеснила ее на кожаной обложке. Руки Буяна вдруг задрожали, сковывая каждое движение. Он бережно, с нежностью, которую давно в себе не видал, поднял книгу, будто хрупкого младенца. Последняя осязаемая нить, связывающая его с отцом, с тем миром, что сгорел в огне на лесной поляне.

И стоило ему ощутить тяжесть фолианта в руках, из самых темных, непроглядных углов разрушенной кузницы, из-под груды мусора и теней, поднялись, выпрямляясь во весь свой немалый рост, две фигуры. Это были стражи. Полностью механические витязи в доспехах старинного кроя, покрытых вековой пылью, паутиной и ржавыми подтеками. Их движения были скрипучими, резкими, лишенными всякой плавности, но в них чувствовалась нечеловеческая, неумолимая сила. В пустых, темных глазницах их шлемов засветились тусклые, зловещие красные точки, безразлично уставившиеся на Буяна. Они подняли тяжелые, массивные, похожие на кузнечные молоты, руки и в гробовой тишине, пошли на него.