Маг красного знамени 5. Последняя битва

Он увидел рождение всего. Не просто взрыв, а медленное, величественное разворачивание материи. Первые частицы, первые энергии, первые законы, которые сформировались, как узоры на воде. Он чувствовал, как зарождаются звезды, как коллапсируют галактики, как формируются первые миры — живые, дышащие, полные хаоса и потенциала. Он видел, как зарождалась жизнь, как она развивалась, как боролась, как стремилась к свету.

Затем он увидел Предтеч. Их первородную мощь, породившую саму идею творения. Он видел их гордыню, их стремление к совершенству, их желание контролировать. Он видел, как они создавали миры, как играли в богов, и как их собственный мир начал умирать под бременем их тщеславия. Он чувствовал их боль, их страх, их отчаяние, когда они поняли, что уничтожают свой дом, создавая другие.

Также ему явили и их «решение». Не как акт злобы, а как логический вывод. Необходимость. Паразитизм, возведенный в ранг закона. Он видел, как они начали «собирать урожай», как целые цивилизации становились лишь топливом для их умирающего мира. Он видел миры, которые он сам, будучи Наблюдателем, пытался спасти, которые он видел рождающимися и погибающими. Все это было частью великого, ужасающего цикла.

И он увидел их. Своих друзей.

Лука смотрел на Ивана. Не того Ивана, которого знал сейчас — закаленного, а сломленного. Он видел его в разных жизнях, в разных мирах. Ивана-воина, Ивана-ребенка, смеющегося над чем-то своим, Ивана-ученого, бледного и сосредоточенного над чертежами. Он видел его боль, его ярость, его любовь. Он видел, как Иван сражался, как падал, как поднимался снова. Он видел Пустоту и видел, как Иван, почти полностью уничтоженный, нашел в себе силы продолжать сражаться.

Ему предстала Майя. Ее молодость, ее огонь, ее безграничная преданность друзьям. Он видел, как она теряла близких, как ее сердце превращалось в лед. Он видел, как она заключила сделку с тьмой, чтобы обрести силу. Он чувствовал ее боль, одиночество, всю невысказанную любовь, погребенную под слоями мести и долга. Он видел, как она, сжимая в руке черный клинок, стоит на краю пропасти, готовая прыгнуть.

Видел Лука и Степана. Его одержимость порядком, его страх перед хаосом. Как тот пытается просчитать все, как не спит ночами, пытаясь построить идеальную защиту. Наблюдатель видел его одиночество, его чувство вины за каждую непредсказуемую переменную, за каждую ошибку. Видел, как он пытается спасти всех, но сам боится быть спасенным.

Он любовался Машей. Ее светом и непоколебимой верой. Наслаждался ее смехом. Она была якорем. Она была обещанием того, что даже после самых страшных битв, даже после самой темной ночи, всегда настанет рассвет. Он видел, как она, совсем юная, ведет за собой других, как ее слова дают им надежду.

И он видел себя. Видел тысячи миров и миллионы жизней. Наблюдателя, который пытался предупредить. Ученого, который искал знания. Воина, который сражался. И каждого из них постигала либо смерть, либо поражение, либо… забвение. Его жизнь, как и жизни его друзей, была лишь очередной попыткой. Но в этот раз… в этот раз что-то было иначе.

Он видел нити. Тонкие, но прочные нити, связывающие их всех. Нити судьбы, сотканные не Предтечами, а чем-то иным. Чем-то, что не поддавалось контролю. Нити, идущие из мира Ивана, из его Академии, из этого маленького, но такого важного уголка мультивселенной, где собрались те, кто посмел бросить вызов порядку.

Его собственное сознание начало распадаться. Миллиарды, триллионы искр света, каждая из которых несла в себе частичку его знаний, его опыта, его сути.

Он видел, как эти искры разлетаются, пронзают миры. Как они проникают в саму ткань реальности, в самые недра космоса, в самые тайные уголки сознания. Они не несли в себе разрушения. Они несли в себе… идею. Идею свободы. Идею выбора. Идею того, что порядок не является абсолютом.

Эти искры проникли в системы Предтеч, заставляя их вибрировать на иной частоте. Внося в их безупречную логику элемент случайности. В их абсолютный порядок — хаос.

Его последнее ощущение было не болью, не страхом, а… покоем. И легкой, едва заметной улыбкой. Он знал, что его не забудут. Не полностью. Частичка его будет жить в каждом из них. В ярости Майи, в расчетливости Степана, в надежде Маши, в непокорности Ивана. Он стал эхом. Эхом в Пустоте, которое не затихнет.

По всей мультивселенной, в самых разных реальностях, в самых разных формах, там, где жили существа, чьи судьбы были когда-то переплетены с Предтечами, в их сознании, в их сердцах, внезапно вспыхнула искра. Отголосок древней песни, забытый импульс, неосознанное желание сопротивления. Что-то, что заставило их остановиться. Задуматься. Посмотреть на звезды иначе. Почувствовать… свободу.

И тогда сознание Луки окончательно рассеялось, его «я» стало частью всего, что существует, Обелиск Раздора тихо погас. Но в его черных, поглощающих свет гранях, теперь отражались миллиарды искр, танцующих в бесконечном, свободном танце. Эхо его жертвы начало свой путь.

Последнее, что он ощутил, когда его мир распался, была боль от разрыва его собственной сущности, от стирания его тысячелетней памяти и превращении ее в пыль. Затем пришла пустота. Но эта Пустота не ужасала, как та, что бродила за стенами Академии. Эта была спокойной, мягкой, словно окутанной в бархат.

Он открыл глаза. Перед ним простиралось бесконечное молочно-белое пространство. Свет был везде, и он обволакивал, словно Лука был создан из этого сияния. Не было ни верха, ни низа, ни стен, ни потолка. Лишь мягкая, бесконечная белизна, в которой существовал он один.

— Где я? — его голос прозвучал странно. Он был его, но в то же время чужой. Более глубокий, более резонирующий.

Перед ним, словно материализовавшись из самого света, появился старец. Он был одет в простые, но изысканные белые одежды, ниспадающие до самого пола. Длинная серебристая борода ниспадала до пояса, лицо его было изборождено морщинами, но глаза сияли живым, добрым светом, словно два молодых аметиста. Он был похож на волшебника из древних легенд, на мудрого хранителя тайн, которого Лука когда-то видел в своих снах.

— Ты там, где всегда был, и там, где никогда не был, — прозвучал голос старца. Он был мягким, как шелест листвы, но в то же время наполненным силой, которая ощущалась на уровне костей.

— Я не понимаю. — Лука попытался двинуться, но его тело казалось невесомым, и он лишь плавно поплыл вперед. — Я… я ведь пожертвовал собой. Активация Обелиска… требовала моего растворения. Я знал, на что иду.

— Ты знал, на что шел, и ты сделал то, на что шел. — Старец слегка улыбнулся, и морщинки вокруг его глаз разгладились. — Ты принес жертву. И ты стал активатором. Это верно. Но Обелиск требовал не столько растворения, сколько готовности к нему. Готовности отдать все. Сам факт того, что ты был готов шагнуть в небытие… это и стало ключом.

Лука почувствовал замешательство.

— Но… если я не растворился… значит ли это, что я… жив?

— Ты не такой, как прежде, Лука. — Старец шагнул ближе, его взгляд был проницательным, но добрым. — Ты много больше, чем был. И много меньше. Ты стал… чем-то иным. Ты — эхо. Ты — начало. Ты — бесконечность, заключенная в мгновении.

— Я не понимаю, — повторил Лука. — Я был Наблюдателем. Я видел, как Предтечи уничтожают миры. Я знал, что должен быть противовес. Я видел, как мои друзья, моя раса, мои миры обречены. Я должен был действовать. Но… я думал, что мое существование закончилось.

— Твое существование не закончилось, оно трансформировалось. — Старец мягко коснулся его лба. — Ты не растворился в мировом сознании, как ожидал. Ты стал самим собой, но на новом уровне. Ты тот, кто видел и понимал. Ты тот, кто был готов отдать все. И потому ты не исчез. Ты стал возможностью.

Лука ощутил, как его сознание расширяется, как будто он вдруг получил доступ к новым, неведомым измерениям. Он чувствовал присутствие всех бесчисленных множеств существ, которые когда-либо жили, но не как наваждение, а как часть единого, гармоничного хора. Он мог прикоснуться к нитям судеб, переплетающихся в бесконечном узоре. Он ощущал пульс вселенной.

— Что мне делать дальше? — спросил он, его голос теперь звучал с новой силой, но в нем все еще слышалась нотка печали.

Старец улыбнулся.

— Это должен решить ты сам, Лука. Ты пожертвовал собой ради этого. Ради возможности делать выбор. Не ради иллюзорной смерти, а ради обретения истинной свободы. Свободы выбора.

Он указал рукой куда-то в белоснежную бесконечность.

— Ты можешь вернуться. Можешь остаться здесь, в этом состоянии покоя. Можешь стать чем-то иным. Выбор за тобой. Ты видел и понял. Ты был готов отдать все. И потому ты свободен.

Лука посмотрел на свои руки. Они были сделаны из света, но он ощущал их. Он ощущал вес своего прошлого, тяжесть своих решений, и легкость своего освобождения. Он вспомнил Степана, его одержимость расчетами, его страх перед неизвестностью. Он вспомнил Машу, ее непоколебимую веру и ее бесконечную любовь. Он вспомнил Ивана, его бремя лидера и его вечные кошмары. Он вспомнил Майю, ее ледяную решимость и ее скрытую боль.

Он знал, что должен вернуться. Его жертва не была концом. Она была началом новой борьбы.

— Я возвращаюсь, — сказал он, и его голос звучал твердо. — Я хочу быть там. Со своими друзьями. Я должен помочь им.

Старец кивнул.

— Мудрое решение, Лука. Твой путь только начинается.

Белый свет вокруг Луки стал ярче, затем начал сжиматься, концентрируясь вокруг него. Он почувствовал, как его тело, его сознание, его новая расширенная сущность собирается воедино. Перед ним возник разрыв, который должен был вернуть его домой.

С последним, прощальным взглядом на мудрого старца Лука шагнул в этот разрыв. Словно нырнув в воду, он почувствовал, как его окутывает знакомая реальность. Реальность битвы. Реальность его друзей. Реальность, где его жертва обрела смысл.

Он вернулся к себе. Его тянула гравитация. Холод щипал его за кожу. И Лука услышал крик. Крик своего друга.

— Иван! — вырвалось из его груди каким-то другим голосом. Он был глубже, сильнее, наполненный эхом всех жизней, которые он теперь носил в себе.

Вот они. Его друзья. Уставшие, израненные, но по-прежнему готовые биться за жизнь.

Он был здесь. Он вернулся. И он был готов.

Лука незримо присутствовал на всех трех передовых. Давал друзьям почувствовать, что даже в самые отчаянные моменты, когда кажется, что мир рушится, они не одни. Его присутствие было как тихий шепот утешения, как легкое прикосновение ветра, как тепло солнца на коже — неосязаемое, но реальное. Он давал им силу. Силу продолжать. Силу верить.

И тогда, словно по велению невидимой руки, он вернулся в Цитадель Наблюдателей. Она была невредима. Безупречные линии, мягкий свет, гул машин и магических энергий, сплетающихся в единую мелодию гармонии. Он прошел через залы, где когда-то проводил свои дни, изучая вселенную. Каждый уголок был знаком, но теперь он видел его иначе. Видел не как свое прошлое, а как часть общего полотна.

Он вошел в зал Совета. И увидел их. Представителей его расы. Существ, подобных ему. Их формы были более совершенными, их ауры — более яркими. Они стояли, склонив головы. И когда он вошел, все они, как по команде, опустились на колени.

Лука остановился, сбитый с толку. Что происходит? Он отказался от этого. Отказался от власти, от бессмертия, от роли Наблюдателя. Он выбрал другое. Выбрал путь действия, а не бездействия. Выбрал жизнь, а не вечное, безликое существование.

— Высший Наблюдатель, — прозвучал в его сознании спокойный голос, который он узнал бы из тысячи. — Вы вернулись.

— Я… я не понимаю, — ответил Лука неуверенно. — Я отказался от роли Наблюдателя. Я выбрал…

— Вы выбрали путь, который никто до вас не осмеливался пройти, — перебили его. — Вы выбрали действие. Вы выбрали жизнь. Вы выбрали хрупкость. И именно эта готовность отдать что-то единственное, что-то невосполнимое — вашу собственную, неповторимую жизнь — позволила вам активировать Обелиск. Вы сделали то, на что мы не были способны.

Он посмотрел на них, на своих сородичей, склонившихся перед ним.

— Но зачем сейчас…

— Мы знаем, почему вы вернулись, Высший Наблюдатель, — продолжил голос. — Но ваше возвращение не означает, что вы должны остаться. Ваш путь теперь лежит за пределами Цитадели. Ваше время — это выбор, который есть у каждого. Вы выбрали жизнь. И теперь вы должны прожить ее. Прожить, а не наблюдать.

Лука почувствовал, как его сознание расширяется, как он вновь ощущает связь с миром, с друзьями. Он видел их. Ивана, Майю, Степана, Машу. Он видел их борьбу. Он видел их страхи. И он видел их надежду.

— Спасибо, — твердо сказал Лука. — Я не могу больше быть Наблюдателем. Я выбрал действие. Я выбрал жизнь. И я выбрал их. Я вернусь к своим друзьям. К тем, кто нуждается во мне. К тем, с кем я разделил эту жизнь.

Он почувствовал, как в нем пробуждается сила. Сила, которая не была силой Наблюдателя. Сила, которая была выкована в огне борьбы, в боли потери, в любви к тем, кто был ему дорог. Сила, которая была самой сутью человеческого выбора.

— Я не могу быть вашим лидером, — продолжил он. — Мой путь лежит в другом направлении. Я должен прожить свою жизнь до конца. Вместе с ними.

Он почувствовал, как пространство вокруг него начинает искажаться. Как стены Цитадели становятся прозрачными. Как гул машин затихает, уступая место другому звуку. Звуку зова. Зова друзей.

— Идите, — прозвучал голос Совета, теперь уже не столь властный, сколь смиренный. — Ваш выбор — это урок для нас. Урок цены бессмертия. И что истинная сила в хрупкости.

Лука сделал шаг в неизвестность, в реальность, где его ждали друзья. В реальность, где его ждала сама жизнь.

Глава 21. Волна хаоса

Волна, сотканная из чистого, незамутненного хаоса, порожденного жертвой Луки, пронеслась через мультивселенную, словно цунами, смывающее все на своем пути.

В пространстве над Цитаделью Равновесия, где еще недавно царил идеальный, космический порядок, разверзся ад. Корабли Предтеч, словно игрушечные кораблики, брошенные в бушующий океан, потеряли управление. Их идеальные, геометрические формы, призванные символизировать совершенство системы, теперь искажались, как отражение в кривом зеркале.

Началось все с едва заметного мерцания. Затем один из гигантских крейсеров, похожий на остроконечный кристалл, вдруг дал чудовищный крен. Его орудийные батареи, до этого направленные в пустоту, развернулись и открыли огонь… по ближайшему союзнику. Из пасти одного корабля вырвался луч ионизированной плазмы, который пронзил борт другого, словно раскаленное масло — воду. Взрыв был чудовищным. Из пробоины вырвался поток темной, пульсирующей энергии, которая тут же начала разъедать корпус соседнего корабля, превращая его в дымящиеся обломки.

Система билась в агонии, будто потеряла свой центральный процессор. Сеть, опутывающая все их технологии, все их сознания, всю их волю, была разорвана. Корабли, рассчитанные на безупречное исполнение команд, теперь действовали по остаточному принципу, подчиняясь лишь фрагментам приказов, смешанным с паникой.

Один корабль, похожий на гигантскую иглу, вдруг начал метаться по пространству, врезаясь в другие, оставляя за собой шлейфы искрящегося металла и разрядов энергии. Другой, похожий на сплющенный куб, начал вращаться вокруг своей оси, выпуская во все стороны беспорядочные лучи, которые сжигали все на своем пути. Казалось, каждый корабль стал сам себе врагом, сражаясь с призраками команд, которые больше никто не отдавал.

Иван, Майя и Ольга Андреевна, перенесенная сюда Архитектором, оказались в эпицентре этого хаоса. Видимо, его системы дали сбой.

Они были в одном из отсеков Архитектора, который, казалось, и сам был частью этого гигантского, чудовищного корабля. Еще мгновение назад Архитектор, существо из чистой геометрии и холодной ненависти, смеялся над ними. Его удар, направленный на расщепление Ивана, был прерван.

— Что это?! — взревел Архитектор, и его голос, обычно звучавший в их сознании как холодный расчет, теперь был полон ярости и боли. — Сбой! невозможно! Меня не слышат! Это невозможно! Я сам ее создал! Я создал все! Я и есть начало и конец!

Он вскрикнул, и из его рта вырвался нечеловеческий крик. Это был звук рвущейся материи, звук ломающихся законов. Его многочисленные глаза, до этого сверкавшие холодным, всеведущим светом, теперь метались в панике. Его связь с источником силы была нарушена.

— Давай! — выдохнула Майя, поднимаясь на ноги. Обсидиановый меч в ее руке сиял потусторонним светом, будто чувствуя ослабление врага.

Иван, рванулся вперед. Его тело наполнилось новой, яростной силой, стало продолжением его воли. Он ударил чистой, первобытной силой, накопленной за все время его страданий.

Архитектор, ошеломленный внезапным возвращением Ивана и прерванной связью, не успел среагировать. Удар пришелся прямо в центр его искажающейся формы.

— Ты… ты не можешь! — прошипел Архитектор. — Я часть порядка! Я воплощение вечности!

Из тела Архитектора выдвинулись несколько пар гибких механических щупалец. Ими он отшвырнул их обоих за края реальности. Они оказались в другом мире. Там, где небо было цвета гноя, а земля представляла собой кишащую массу из червей и пульсирующих органов. Перед ними возник гигантский механизм, похожий на чудовищную мельницу, перемалывающую кости и кристаллизованные души.

— Ты думаешь, что можешь победить меня?! — голос Архитектора звучал теперь из самого механизма, искаженный, полный ненависти. — Я сама система! Я все, что существует!

Иван и Майя отбивались. Иван, используя свою новообретенную способность поглощать и перенаправлять энергию, уворачивался от лучей, которые пытались расщепить его на атомы, и направлял их обратно, в механизм. Майя мечом рассекала материальные воплощения атак — острые, как бритва, лезвия, летящие в них, острые, как зубы, щупальца, выползающие из земли.

— Он пытается нас замедлить! — крикнула Майя, отбивая очередной луч. — Он ждет, пока его система перезагрузится!

Они сражались, но это было похоже на бой с самим пространством. Архитектор не сражался напрямую. Он создавал для них препятствия. И вот они снова оказались в другом месте. Гигантские, холодные сферы, похожие на глаза, следили за каждым их движением. Из пола росли острые, как иглы, кристаллы, и каждый шаг грозил смертельным ранением. Воздух был наполнен шепотом тысяч голосов, сводящих с ума.

— Он играет с нами, — прорычал Иван, отбивая очередной удар. — Он пытается нас сломать. Но он не понимает…

Он посмотрел на Майю. В ее глазах, хоть и полных решимости, он видел отблески той тьмы, что давал ей меч. Она была готова пойти на все. И это пугало его. Особенно теперь, когда внутри нее теплилась новая жизнь.

— Что мы уже сломаны, — закончила она едва слышно.

***

В главном зале Цитадели, где Маша, Алекса и Гидеон пытались скоординировать оборону, царило изумление.

— Что происходит? — спросила Маша, наблюдая за хаосом на голографическом экране. — Они… они сражаются друг с другом?

— Это волна хаоса, — прошептал Гидеон. Его лицо было бледным, но в глазах горел огонь понимания. — Волна хаоса. Она разрушает их связь. Их сеть и волю.

Гном нервно дергал себя за бороду, вглядываясь в приборы.

— Это не просто сбой. Это разрушение их ментальной архитектуры. Они не могут существовать без нее.

Наблюдая за этим зрелищем, Маша почувствовала не страх, а странное, нежданное облегчение. Враг, казавшийся непобедимым, теперь пожирал сам себя.

— Они ослаблены, — сказала она, ее голос обрел новую, твердую уверенность. — Это наш шанс. Профессор Смит, вы можете направить их оставшуюся энергию против них же?

— Я могу попробовать, — ответил гном, когда его пальцы уже летали по консоли. — Но это как пытаться управлять стаей обезумевших волков.

***

Иван создал энергетический импульс, который, казалось, разорвал саму ткань реальности. Майя метнулась вперед, быстро и точно орудуя мечом.

Архитектор взревел от боли. Его форма замерцала, исказилась.

— Невозможно! Моя связь! Моя сила!

— Твоя сила — это цепи, Архитектор! — крикнул Иван. — А мы — те, кто их рвет!

Иван и Майя действовали как единое целое. Иван создавал бреши, отвлекал, принимал на себя удары. Майя, используя скорость и смертоносность меча, наносила точные, разрушительные удары. Каждый ее взмах рассекал не только материю, но и саму энергию, питающую врага.

Ослабленный, но не сломленный Архитектор продолжал сражаться. Он швырял их из реальности в реальность, направляя на них монстров, чудовищ и ужасные механизмы Предтеч, которые, казалось, были сотканы из кошмаров. Но Иван и Майя отбивались от всех атак. Он поглощал их энергию, Майя рассекала их своей тьмой. Они стали воплощением сопротивления.

Воспользовавшись моментом, когда Архитектор был занят попыткой восстановить контроль над своей системой, Иван и Майя перешли в контратаку.

— Сейчас! Его правый манипулятор! — крикнула Майя.

Иван швырнул сгусток огня в противника, отвлекая внимание, в этот момент Майя высоко подпрыгнув, обрушила клинок на щупальце Архитектора. Обсидиановый клинок легко прошел сквозь металл.

Раздался оглушительный вопль. Манипулятор распался на миллиарды осколков, а затем на чистую энергию, которая, вместо того чтобы питать Архитектора, начала его пожирать. Его форма начала таять, распадаться, как снег на солнце.

— Вы… вы заплатите за это! — прошипел Архитектор, его голос был полон ненависти и боли. — Вы… аномалии… вы будете стерты!

Мир-тюрьма Предтеч, казалось, сжался вокруг них. Геометрически выверенные стены, некогда служившие лишь фоном для их отчаянного прорыва, теперь казались живыми, дышащими, давящими. Белая энергия, питающая это место, стала плотнее, гуще, пропитывая воздух, как ядовитый газ. Иван и Майя, измотанные до предела, стояли спиной к спине, чувствуя, как последние крупицы их сил иссякают.

Архитектор, принявший облик, который мог бы вызвать ужас у любого живого существа, предстал перед ними. Вихрь из острых углов, мерцающих граней и пульсирующих огней, каждый из которых был отдельным глазом, смотрящим на них с абсолютным презрением. Его голос звучал не из одного источника, а как эхо, отражался от самих стен, проникая в их головы:

— Вы… ничто, — прозвучало в их сознании, каждое слово было подобно удару молота. — Пыль на подошвах. Вы думаете, что можете противостоять порядку?

Иван почувствовал, как щупальца, которые он с таким трудом разорвал, начинают вновь обвивать его, но теперь они были более плотными, более агрессивными. Его тело вновь начало распадаться на частицы, но на этот раз это было не медленное растворение, а насильственное расщепление.

Лицо Майи исказилось от боли и ярости, она взмахнула Обсидиановым мечом. Клинок, поглощающий свет, отправился четко в цель. Архитектор взревел — звук был похож на скрежет тысяч сдвигающихся тектонических плит, смешанный с предсмертным криком миллионов существ. Его форма на мгновение исказилась, одна его линза погасла.

— Ты… не … можешь, — прошипел Архитектор, в нем читалась простая человеческая ненависть. — Ты жалкая девчонка с куском железа в руке! Я же сама вечность! Сама судьба! Как ты смеешь бросать мне вызов? Как смеете вы?..

Иван, почувствовав, как его расщепление замедлилось, собрал последние силы.

Мощи, что он вложил в удар, хватило бы, наверное, чтобы погасить звезду. Поток энергии вырвался из груди Ивана и ударил в Архитектора.

— Не смей! — взревел Архитектор, теперь его голос звучал как вой голодного зверя. — Ты не понимаешь! Это единственный путь! Единственный шанс!

Он попытался броситься на Ивана, но тот, обретя новую, дикую силу, не подпускал к себе врага. Как будто Иван вырвал часть себя из реальной жизни и бросил ее в лицо врагу. И в этот момент, когда их силы столкнулись, реальность вокруг них треснула.

Пространство исказилось. Стены мира-тюрьмы начали таять, как воск. Время перестало существовать. Материя распалась на первозданные частицы. Они оказались в месте, где не было ни верха, ни низа, ни света, ни тьмы. Только бесконечное, пульсирующее ничто, где существовали лишь чистые концепции и намерения.

Иван вдруг оказался один. Щупальца исчезли. Звуки битвы стихли. Он стоял посреди этой абсолютной пустоты, и рядом с ним, словно выросший из самой тьмы, замер… его дедушка.

Старик выглядел точно так же, как Иван его помнил: добрые глаза, морщины, полные прожитых лет, мягкая улыбка. Он держал в руках ту самую деревянную фигурку птицы, которую Иван получил от него в подарок в детстве.

— Внучок, — сказал он, и его голос был таким же теплым, каким Иван его помнил. — Ты не понимаешь. Ты все разрушаешь.

Перед глазами Ивана пронеслись видения. Он видел себя — маленького мальчика, играющего с дедушкой в саду. Они строили крепости из подушек, рисовали странных существ на запотевшем стекле. Это были картины безмятежного, счастливого детства.