Терпкое поле

Арина как-то спросила его. Такой странный вопрос. В её стиле. Но жёстко так. С вызовом:

— Папа, а для чего мы так мучаемся? Кому от этого легче? Кому это вообще надо?

Алексей тогда засмеялся.

— Что, неохота завтра на треню?

— При чём тут треня! Ты как не понимаешь! Помнишь барашку? Она что — умрёт только потому, что… что этот дурацкий дедушка хочет кушать?

За день до того, на Центральном рынке, покупали с ней помидоры. И дед такой: худой остроносый, в каракулевом пальто — спрашивал у продавщицы в мясном ряду:

— Ягня есть?

С таким странным ударением на последний слог.

— Ягнёнок? — уточнила продавщица.

Дед кивнул.

— Вон, смотрите, на прилавке, слева.

— Не, мне живая нужна.

Арина услышала и шепнула Хлебникову:

— Смотри, этот дед живую барашку хочет зарезать! Пойдём отсюда подальше! Он плохой.

Тогда Алексей этот факт даже не зафиксировал — мало ли чего ляпают деды на базаре, а теперь разговор всплыл в голове таким зуммером, как в какой-то телепередаче, где кончилось время и пора отвечать. Ну, допустим, хотел дед заколоть ягнёнка на шашлык или шулюм. Людям вообще свойственно хотеть жрать, в этом нет никакого заговора. Барашек для того и существует в этой унылой пищевой цепочке, чтобы в итоге превратиться в наваристый бульон с плавающим сверху луковым кольцом; не в цирке же ему, в самом деле, на моноцикле кататься. Все равно ведь кто-нибудь перетянул бы ему горло ножом — не этот дед, так другой, в фартуке, с матерком.

Но Арину тогда переклинило. Намертво, с какой-то глухой, взрослой яростью. Только потом, через много лет, сидя вечерами дома и глядя на сиротливые гимнастические медали, Алексей начал как-то понимать её излом. Арину ведь взбесил не сам факт убийства, а то, ради какой копеечной, глупой ерунды всё это затевалось. Ради мимолётного урчания в дедовском животе, ради десяти минут жевания под водку. Настоящая, полноценная жизнь приносилась в жертву чьей-то сиюминутной потной похоти — просто укусить, просто насытиться и тут же забыть.

Для Арины этот дед с ножом был таким символом тотального человеческого убожества.

А люди вокруг продолжают резать, предавать и ломать жизни просто так, по привычке, ради секундной поблажки своим мелким, ничтожным желаниям — словно покупатели, разбивающие дорогой фарфор только ради того, чтобы послушать весёлое звяканье осколков. Тупое звяканье, типа бренчания убогой балалайки, на которую Хлебникова отдали в двенадцать и мучили до тех пор, пока он не собрался со своими подростковыми силами и не сказал: «Хватит».

А вообще, сама жизнь, если уж задуматься, ведёт себя никак не умнее этого деда с тесаком. Ей-то, этой огромной, прожорливой, тупо ворочающейся махине, зачем понадобилась именно их мелкая? Она же не какой-то насильник или там вор — нет же! Это же Арина — тёплое, сопящее во сне существо с веснушками на переносице и смешными, вечно сбитыми коленками. Она же вообще переживала за любое живое: плакала над замёрзшими воробьями, совала свои крошечные ладошки под морды привязанных у магазина собак, гладила мальчика, рыдавшего у песочницы, и говорила: «Не заморачивайся, в жизни бывает и похуже». И по итогу эта жизнь взяла и загребла её к себе с какой-то особенной, хищной, торжествующей жадностью, с какой пьяный хулиган вырывает из рук прохожего редкий, хрупкий цветок. Не ради красоты, а просто чтобы смять, бросить под ноги в грязь и пойти дальше, довольно рыгая. В этой космической гастрономии не виделось Хлебникову и капли высшего смысла — одна лишь тупая, ненасытная сучья пустота, которая сожрала самое чистое и нежное, что было в их серой квартирке, просто потому, что смогла дотянуться.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Уголь

Влад явился свежий такой, вымытый после тренировки. Алексей глянул на часы: 21:12. Еще час — и домой.

— Зря не пошёл, — Безручкин с маху обрушился на диван, отчего тот жалобно крякнул. — Кайфовая треня! Я кумитировал с Егором Тюриным!

— Удачно?.. Кумитировал.

— Ну как бы… в принципе… не важно. Просто наслаждаюсь жизнью. В отличие от некоторых. Вам, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни! Шум спортзала вас пугает!

Алексей поморщился.

— Не пугает, просто противно. Вся эта ваша как бы такая возня. Ну, не то чтобы она совсем тупая. По-другому. Ты же, Влад, просто бежишь по кругу. Бежишь и бежишь, а цели нет. Смысла нет. Нет же. Ты ведь не живёшь, ты отрезаешь прям кусками от жизни что-то важное, что-то главное, что-то, ради чего всё вообще есть. Ну да, допустим, научишься ты бить человека. Плохого даже человека, распоследнего демона. И что? Исправишь его этим? Нет ведь. Не исправишь. Просто покалечишь. Или убьёшь. И это вот тебе кажется очень важным? В этом твоя «жажда битвы»? Ну даже, допустим просто, пойдём навстречу твоей идее, допустим, ты в чём-то прав, но мне-то это зачем? Я что, хочу кого-то там победить, чего-то такое доказать? Не хочу же!

Влад потянулся:

— Вот и зря! Смысл в этом на самом деле есть. Так ты быстро состаришься и того... А если будешь двигаться — проживёшь долгую полноценную и счастливую жизнь. Нужно только заставить себя. Перешагнуть через лень один разок.

— Привет, братцы! — Серёга пришёл. Хозяин этой богадельни. — Как настроение? Солнце, видели, какое сегодня было? Красивое, большое, светлое! Прям Солнце-Солнце!

Алексей попытался вспомнить, видел ли он сегодня солнце? Наверное, видел, как можно не видеть? Но в памяти не отпечаталось.

— Приветики! — сказал Влад. — Чо, как дела?

— Дела? Солнце сказало, что всё у нас правильно и грамотно.

— С Солнцем общаетесь?

— Я про бухгалтера. Фамилия у неё Солнце. Виталина Солнце. Виталина Владимировна.

— Подождите, — не понял Влад, — так это бухгалтер такой большой и светлый?

— Ну нет! Что ты такой нудный, Безручкин! Это просто Солнце. Обыкновенное Солнце, на небе! Оно большое. А бухгалтер очень даже стройная и совсем не большая. Ну сколько, ну сантиметров сто семьдесят от силы. Даже, может, сто семьдесят один. Максимум. Что там у нас сегодня, Лёха?

Алексей вытащил из шкафчика журнал учёта:

— Нормально, в принципе, — ткнул он в строчку на раскрытой странице, — почти три тысячи. Дэ Рэ заказали — ещё пятёрочка. И это без продажи игры.

— Да неужели?! Игру купили? Какую?

— «Вестерос».

— Ёшкин кокошник! Неисповедимы пути твои, Господи! И кому же в голову пришла такая роскошная идея купить «Вестерос»?

— Парень. Крупный такой, я ещё подумал, что он родновер — у него татуировки такие славянские и борода.

— Наш человек! – одобрил Влад. — Ещё придёт? Мне надо с ним познакомиться.

— Что-то не уверен, — сказал Алексей, — он на игротеках не был ни разу. Нет, ну он вроде как бы сказал, что зайдёт, но так сказал, типа может быть, как будто сам в это не верил.

— В общем, — подытожил Сергей, — нормальный день. Давай я выручку заберу, больше же вряд ли кто подойдёт.

— То есть, — вклинился Влад, — если я сейчас Лёхе заплачу за вечер, это его личный доход получится, да, Сергей Антонович?

Сергей усмехнулся:

— Тёмный ты, Влад, человек! Мешаешь личное с общественным. Вот как с такими, как ты, светлое завтра строить?

— Это смотря для кого светлое! Если для нас с Лёхой, то нормально, а если для выдуманных героев, то зачем нам это надо?

— Вот, я же и говорю — тёмный! Не думаешь ты о человечестве, Безручкин, от слова совсем. Нет в тебе этого великого гуманистического начала. Потерянный ты, Безручкин, для общества элемент.

— Чего это потерянный? Нормальный вполне элемент! С какого перепугу я должен думать про всяких ваших америкосов или даже китайцев? Я что — благотворительный фонд?

— Не фонд, это точно. Нет в тебе, Безручкин, этой отдачи, этой способности к самопожертвованию во благо… во благо… Ну, в общем, во благо. Ну нет. А очень жаль — ведь мог бы из тебя получиться вполне себе приличный человек. Человечище даже. Гражданин Вселенной. Но не получился. И вот это, дорогой мой недочеловек, и есть темнота. Тьма внешняя.

— Вот тут не надо наговаривать, — насупился Влад. — Я вам не унтерменш какой-нибудь, это уж точно. Вы просто пользуетесь тем, что старше, и навязываете миру стереотипы.

— Расстроился, что ли? — улыбнулся Сергей. — Не надо, родной, трёх Безручкиных я не потяну.

— Каких трёх? — не понял Влад. – Шутите? Ну-ну. Вон Лёха никогда не шутит — и нормальный же человек.

— Во как! — искренне удивился Хлебников. — Ты как-то уж там определись, Влад, нормальный я человек или недоступный битве жизни.

— Битве недоступный, да, потому что спорт не любишь. А так нормальный. А Сергей Антонович едкий. Саркастический. Это, в принципе, тоже неплохо, но в меру если.

— Видишь, Алексей, —Серёга покачал головой, — устами младенца глаголет младенец. Ты завтра как?

— Вот, возьми, — Алексей протянул деньги. — А что, надо завтра выйти?

— Нет, господь с тобой, я буду. От звонка до звонка. Ты и так со среды на четверг ночь отпахал. Просто как там планы, что нового?

— Да какие планы. Порядок навести, постираться, ну, может, погулять. Это разве какие-то там планы?

— А на личном фронте?

— Ну, тут, ты же понимаешь, всё, конечно, стабильно и тихо, прям полностью. Отвоевался я давно уже.

— Вот! — не удержался Влад. — Нет в тебе жажды битвы! Это же ненормально, Сергей Антонович!

— Да. Тут соглашусь с тобой, Влад, — Сергей засунул деньги в барсетку на поясе. — Получается, сдался наш товарищ. Пал на несбывшейся войне. И я не про то, что он в армии не служил. Я про то, что жизнь продолжается. Это как в том бородатом, ещё советском анекдоте про мужика, который уже петлю на шею набросил, мылом верёвку смазал, табуретку из-под ног выбить приготовился — и вдруг видит краем глаза, что под шкафом недокуренный бычок валяется. Ну, вылез из петли, поднял, затянулся. Глядь — там же в пыли полстакана водки с дохлой мухой, бахнул и такой: «А жизнь-то налаживается!»

— Помню, дед рассказывал, — лениво кивнул Влад.

— Весёлые вы, блин, люди, — не выдержал Алексей. — И анекдоты у вас трогательные, как чеки из магазина, что люди в карманы суют. А вот скажите, вот зачем они их потом выравнивают по краям, ногтем так: вжик — распрямляют, типа если их ровно сделать — станет понятно, зачем всё это? Это же просто бумажки, и на солнце они выцветают, и буквы расплываются.

Вокруг вяло колыхалось антикафе. Лампы давали тот самый тусклый, будто застиранный, свет, от которого тени ложились неровно, а лица чуть плыли по краям, теряя чёткие контуры. Где-то в дальнем углу, у компьютеров, кто-то засмеялся, и смех прозвучал так, будто человек сам себя уговаривал, что ему весело.

Влад резко выставил перед собой ладонь, как та Тринити в телефонной будке:

— Вот не надо, Лёха, сгущать. Жизнь — классная штука, и если лишнего не сыпать, жрать можно!

— Классная, — повторил Алексей задумчиво, пробуя слово на вкус, и оно оказалось пресным, как больничный суп. — Наверное. Но мне кажется, что вся эта «классность» — как вон часы на стене, они тикают, а ты их не слышишь. Как бы мелочь, серый шум, а если услышал — напоминают: время идёт, время идёт… И сколько тысяч жизней так было до нас, и сколько тысяч будет после нас? И кто мы такие в этой послушной очереди за смертью?

Сергей уже присел в кресло, и пальцы его неспешно обводили край кожаного подлокотника, будто проверяя, целый ли он.

— Ты, походу, Лёха, про память. Ну не помнишь ты, допустим, чего там в эпоху мамонтов было, — бог с ним. Я, может, тоже не помню. А кто-то помнит. Сидит сейчас в дурке или в трамвае едет и помнит — и до, и после. И чо? Лучше ему от этого?

— Да хрен его знает, — смешался Алексей, — тут вообще трудно какой-то смысл найти. Может, и есть он, только нам вообще непонятный. Это как пыль на вон тех, верхних полках с играми — не сразу заметишь, а потрогаешь — на пальцах остаётся. Или как журнал учётный, который так заполняешь, пишешь буквы ровно, чтобы выглядело убедительно, типа точно знаешь, зачем всё это. А потом кто-то берёт журналы эти и складывает в стопку — и лежат они себе, сыреют, гниют, и никому уже не важно, как там аккуратно ты выводил свои каракули.

— А я вам говорил, Сергей Антонович! — закивал Безручкин. — Доктор Лёхе нужен. Мозги починить.

Серёга медленно откинулся в кресле:

— Кто знает, мой юный друг, кто знает… Может, конечно, и надо, хотя лично мне кажется, тебе просто не удалось проникнуть в душу поэта. Не срезонировал ты с ним. Все эти интонации, все эти сумеречные метафоры. Для тебя это проявление чего-то непонятного, а значит, опасного. Но поверь человеку, десятки лет посещающему поэтический клуб, да что там посещающему, создавшему этот «Приют Пегаса», в коем, кстати, состоит наш уважаемый и очень, должен тебе заметить, талантливый Алексей Борисович. Так вот, для такого человека подобное зрение вполне себе нормально и обыденно. Это плата за оптику.

— Простите, друзья, — сказал Алексей. — Видно, я сегодня не в той тональности. Вы тут как бы просто поржать хотели, а я со своими бланками и часами… Просто в такие вечера, когда вокруг вон все слишком стараются делать вид, что всё путём, — прям сильно фонит. Как в подъезде, где лампочка подыхает и мигает: она трещит, за стеной телевизор ржёт закадровым смехом, кашляет кто-то в туалете, вода журчит. А мир вокруг корчит такую уверенную, обстоятельную рожу. Смотрите, мол, у нас всё под контролем: антикафе работает, кофе остывает, люди беседуют, у всех дела, у всех радостные лица. Будто, если говорить погромче, можно перекричать всю эту хтонь.

Серёга перестал мучить подлокотник:

— А может, Лёш, и не надо перекрикивать? — спросил он. — Может, можно просто признать, что она есть. И всё равно сидеть тут, кофе пить. И даже иногда поржать — не потому, что смешно, а просто, чтобы звук был. Чтобы не так одиноко было в этом всём.

Алексей хмыкнул.

— Наверное. Просто… когда долго делаешь вид, забываешь, в конце концов, как по-другому.

В этот момент где-то у тёмного окна снова рассмеялись, но теперь смех не показался фальшивым — просто ещё один звук в общем гуле. Хлебников захлопнул журнал, словно ставил точку.

Влад посмотрел на экран телефона и присвистнул:

— А вы в курсе, граждане поэты, что антикафе уже пять минут как закрыто?