Терпкое поле

Константин Кизявка

Терпкое поле

ТЕРПКОЕ ПОЛЕ

Я ловил соответствие звука и цвета,

И когда запевала свой гимн стрекоза,

Меж зеленых ладов проходя, как комета,

Я-то знал, что любая росинка — слеза.

Знал, что в каждой фасетке огромного ока,

В каждой радуге яркострекочущих крыл

Обитает горящее слово пророка,

И Адамову тайну я чудом открыл.

Арсений Тарковский

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Кот

Идущий с работы человек обычно обнаруживает две мысли, вы-ка-раб-кавшиеся на передний план реальности — первая радостно голосит: «хорошо, что этот долгий рабочий день закончился, теперь можно расслабить булки, мозг и прочие детали организма»; вторая тоскливо поскуливает: «скоро, буквально завтра с утра — снова туда, где море огней» — в том смысле, что туда, где по-всякому подгорит и закипит».

Алексей Борисович Хлебников разглядывал две эти мысли, как рассматривает наклейки в магазине комиксов бледный тинейджер, знающий, что денег хватит только на одну. А ещё Хлебников на всякий случай посматривал вокруг. Разбить лоб о какой-нибудь малозаметный столб он всё-таки не планировал.

В Ростове стоял сентябрь. Нормально так стоял, без всяких этих температурных всплесков-выплесков-переплесков туда, за горячие тридцать пять Цельсия, когда пот, лень и голову напекает. Понятно же, что с напечённой головой не порадуешься даже выходным дням в конце недели, голова ведь, когда «напечённая»… это вам не «вкусно приготовленная в духовке утка» и не какие-нибудь «нежные печеньки», не печёнка тушёная — тут явно больше подходит слово «пекло» с ударением на «е» и сноской «адское». В целом, слава всем богам, смотреть по сторонам Алексей Борисович в этой благословенной прохладе мог не только в поисках очередной тени, но и в целях, как бы это выразиться, наслаждения изысканными яркостями флоры и фауны.

Хлебников сел на тёмно-зелёную лавочку, чтобы спокойно покурить, ибо, как говорил ему один пожилой железнодорожник, стоя курить лучше, чем на ходу, сидя — ещё лучше, а вообще идеально – лёжа, но от последнего случаются пожары. И вообще лежать на лавочке в парке неудобно. В этическом, разумеется, плане. Обыкновенно подобное позволяют себе окончательно отвернувшиеся от человечества маргиналы неопределимого возраста, или пятнадцатилетние девушки, бросающие таким дымным жестом дерзкий вызов всему, что ещё вчера цинично душило их свободу, — мамам, институту семьи в целом, учителям и прочему официозу и истеблишменту.

Сигарета занялась со второго щелчка зажигалки, а на лавочку запрыгнул кот.

Не сказать, что это был прямо кот в полном понимании слова — слишком уж тщедушно выглядел. Точнее о таком сказать: котёнок. Чёрный, с белым пятнышком над левым глазом. Сел, лизнул свою гладкую спину и уставился на Борисыча внимательно. Что люди думают в таких ситуациях о котах? Ну ясно — животное хочет жрать. Тут или сожалеешь, что в сумке ничего съедобного, или бежишь покупать какую-нибудь колбасу, а то и корм, благо в любом продуктовом его теперь более чем. Но Алексей, если уж честно, не был из тех, кто бежит, а был скорее из тех, кто сожалеет. Потому он затянулся, выдохнул облако и сказал:

— Нет еды, Мурзик!

Кот отрицательно помотал головой. Ну, так в тот момент Алексею показалось. Может, зверь просто встряхнулся — мало ли какая блоха заела или шея затекла — но вот почудилось, что отрицает. Животное даже встало на четыре лапы, как бы утверждая таким манером, что никакая еда ему от случайного прохожего не нужна. Однако передние лапы вдруг подогнулись, он резко клюнул мордочкой, выпрямился, а затем повторил странный жест ещё раз.

— Отжимаешься? – жёстко пошутил Хлебников, прикрывая, а скорее убивая возникающую лёгкую озабоченность самочувствием фелида, как называют всех этих барсиков, мурок и пушков грамотные люди. И ведь неизвестно, до чего может довести подобная озабоченность в итоге: до дыры в обоях на стене спальни или до ощутимых потерь налички после очередного посещения ветеринара. Шутка про отжимания, кстати, пришла Алексею в голову не просто так. Буквально вчера неспокойный Влад Безручкин звал на тренировки мордобойные, и с таким ещё чувством, будто это просто верх хлебниковских мечтаний. Говорил: «Там отжиматься будешь, пузо растрясёшь».

Вот тут не угадал. Алексею родное пузо в целом нравилось и без всяких гимнасиев: лёгкий, едва заметный бугорок, накачанный даже, если напрячь усилием воли. Видал Алексей у ровесников, ну, у тех, кому за тридцать пять, такие пуза — или пузы, как они там их называют, — что ни в одни ворота, даже в футбольные. Тут же — только намёк. Тонкий и изящный. Да и в остальном, мордобой — неправильный в целом метод. Специально учиться бить других сапиенсов или пусть даже просто гомо — какой-то дремучий, если не феодальный пережиток, то уж точно ущербный первобытный рудимент, как часто говорила про мозги двоечников биологичка Людоедовна. Алексей через такое проходил. Было дело. Каратэ шотокан называлось. Всячески забытое, туманное прошлое. Уже давно спортзалы — не его… Не Алексея… вид архитектуры. Не любит он их. Искренне, во всю ширину души не любит. И на то есть причины.

Кот всё-таки опустил заднюю часть тела на лавочку и снова принялся себя вылизывать. Вроде больным не выглядит.

Алексей докурил. Поднялся, сбил пальцем пепел, аккуратно отправил окурок по дуге в грязную чугунную урну, на всякий случай погрозил животному пальцем, чтоб не баловался, и хотел идти, но тут кот начал кричать. Может быть, он так мяукал, только очень уж истошно. Прикипел к Хлебникову, что ли, за эти три минуты?

Алексей остановился. Осмотрел чудовище с хвоста до усов. Брать вот эту несуразность с собой – не вариант. Пристрелить не поднялась рука… Хотя нет. Это вообще песня какая-то вспомнилась. В принципе, стрелять не из чего, да и не стал бы он, конечно.

— Чего тебе? – спросил неуверенно.

Кот снова «отжался».

— Нет! – решительно заявил Алексей. – Вот этого не будет от слова «никогда»!

И какое-то лёгкое негодование встрепыхнулось в груди. Совсем берега попутал Бонифаций!

Где-то высоко крикнула птица, и кот взметнул мордочку кверху.

Алексей тоже посмотрел. Журавли. Быстро перебирают крыльями, семенят примерно в сторону курортов Краснодарского края. Очень высоко. И в этом мельтешении крыльев почудилась Алексею какая-то тщета, какое-то лишнее усердие, хотя сам полёт в холодной синеве даже восхищение поднимал изнутри. И это ещё днём, когда звёзд не видно. На сияющем фоне какой-нибудь галактики вообще смотрелось бы эпично.

Тут у читателя, конечно, может возникнуть вопрос: заметил бы Борисович в темноте белые крылья? Вряд ли, скорее нет, чем да. Ночью люди замечают разве что спутники: «О! Звезда летит!» И то, если вдруг решили постоять и поглазеть в таинственную черноту. Вы часто глазеете? Ведь правда же, редко. Дай бог, раз в неделю. И то — если сердце прострелила какая-нибудь ностальгия, а не вот это всё: что купить, у кого занять, когда уже отпуск, будет ли вообще суббота на этой неделе, вымыта ли посуда, нет ли пыли на полках, не течёт ли кран на кухне или, допустим, в ванной, когда наконец менять обои, что надеть завтра на работу, когда позвонить маме, почему так странно улыбался шеф, говоря о зарплате, кто сверлит стену в два часа ночи, надо бы подлечить зубы, когда я съезжу на море…

Кот уже смотрел на Алексея Борисовича. И Хлебников почувствовал что-то вроде досады. Физкультурные претензии фелида как-то разом затмили пушистую милоту. И пока благословенное раздражение не ушло, Алексей решительно зашагал к выходу из парка.

И всё было, в принципе, ничего. Славный осенний день. Ростов тёплый и уютный. Хлебников шёл не торопясь, смотрел по сторонам и в какой-то момент поймал себя на странной для него мысли, что мир прекрасен. Впрочем, мысль — нечто интеллектуальное, умственное такое, а у Хлебникова эта функция тут отключилась напрочь. Пахло корицей из кафе, охлаждал лицо свежий ветер — непривычный и приятный после всех жаркостей ещё не забытого лета. Прохожие улыбались как-то особо мило и душевно, зелёные листья на деревьях подрагивали, облака в небе белели исключительно плотно и важно… И всё совпало в такую благодать неземную, что сердце Алексея Борисовича разомлело, растаяло и потекло ввысь — к крышам и дальше, к синеве ангельской.

И надо же — в самый такой замечательный момент, когда ничего человеку больше не надо, потому как полнота мира уже вот она, руку протяни, а то и не протягивай вовсе… И в самый этот момент прямо на глаза высунулось, налезло, нахлобучилось название у входа во Дворец культуры. Наглое такое, противное, оранжево-чёрное название «Формула спорта» и приписка кислейшая: «фитнес-центр». И ведь сразу всё настроение, всю радость как сдуло, унесло куда-то вниз к ростовской набережной.

— Что ж это за нафик такой! — в сердцах, но вполне себе вслух воскликнул Хлебников.

Но это был не весь нафик. Буквально одновременно с восклицанием нашего героя зазвучали раковины, литавры, барабаны и рожки, и шум был оглушающим. Шум заполнил собою небо и землю и потряс расслабившееся было сердце Алексея Борисовича. Хлебников оглянулся и увидел, что все машины вздыбились и истошно гудят на жёлтого велосипедиста, едущего себе на красный по Семашко и везущего за спиной огромную коробку с какой-то доставкой.

Лицо ездока светилось абсолютной невозмутимостью. Его не пугали визжавшие тормозами автобусы и хетчбэки, не тревожила многоэтажность матерных построений, не трогали рыдания клаксонов и труб. Он что-то вёз. На голове его покоились большие зелёные наушники и даже сквозь истерическую какофонию всеобщего возмущения Хлебников слышал печальный голос французского шансонье Стромае: «Формидаблё! Формидаблё! Тю этэ формидаблё, жэтэ фор минаблё! Нуз этьён формидаблё!»

Он так и уехал, этот доставщик, вниз по Семашко — никем не остановленный, спокойно-печальный, так и не осознавший, причиной какого переполоха стал.

Шум затих...

Алексей ещё раз взглянул на призывную надпись у входа и заметил в окне под ней рекламный плакат. Гипертрофированный качок держал в правой руке гантель весом килограммов тридцать. Он как бы проделывал упражнение на бицепс, и при этом левой рукой приобнимал за талию стройную блондинку в чёрном спортивном лифчике и шортах. Над головой качка в белом круге, как в комиксе, висела его мысль, точнее, чернела на белом фоне надпись: «Начни путь к совершенству!»

У Алексея пересохло во рту и подкосились ноги. «Совершенству?!» Так вы называете?! Такими красивыми словами заманиваете к себе?! Хотя нет, конечно, нет, такими словами вы не Арину, а меня — меня заставили отправить Арину в ваше «совершенство». Разве она хотела сама? Ну, может быть, хотела, но если и хотела, то совсем чуть-чуть. Что может хотеть ребёнок в шесть лет? Сладкое что-нибудь может хотеть: мороженое, конфеты, шоколадку… Отправил я. Да. Я. И что? Где совершенство?! Что за слово такое упоротое! Что вы вообще такое?! Зачем вы пишете гадости у всех на виду?!

Тело Хлебникова охватила дрожь, волосы на руках встали дыбом. Лицо пылало как в огне. Он отшатнулся от плаката и надписей, отшатнулся от этого нелепого мира призывов и лозунгов, отшатнулся от ужаса, от скорбей, от страданий и нетвёрдо зашагал прочь, успев, однако, совершенно вскользь заметить в следующем окне спортзала чёрное лицо. Это не было лицо какого-нибудь негра, постигающего в России медицинское дело, нет — лицо было закрыто темнотой материи из серии этих модных нынче японских ниндзя. Такая балаклава, маска с узкой прорезью для глаз.

В руку Алексею сунули бумажку. Молодой парень с кипой ярко-рыжих прямоугольников. Сунул и метнулся к другому прохожему.

Только в автобусе Хлебников заметил, что сжимает в кулаке оранжевый лощёный листок. Поднёс к глазам. Прочитал: «Формула спорта». Скомкал и бросил прямо на грязный пол салона.

Автобус был почти пуст. Алексей опустился на сиденье у средней двери, сильно сжал голову ладонями, впился пальцами в волосы. До боли сдавил. Но легче не стало.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Узус

Вечером, когда остаёшься один за столом в тесной квартирке с видом на грязную улицу Станиславского с дребезжащими на стыках рельсов трамваями, с разноцветной волнующейся толпой на остановке, — все эти покачивающиеся отсветы фонарей, крики пьяных прохожих, визгливые сигналы нервничающих водителей постепенно сливаются в унылую всепоглощающую идею о том, что пора спать, что день бездарно кончился, что не было в нём ничего такого эдакого, которое потом, через неделю, а то и через годы вспомнишь и подумаешь: «Не зря». Не вспомнишь. Не подумаешь. Незряшных дней больше нет. Все дни теперь одинаковые, заветрившиеся, скоропортящиеся, без любого вообще смысла и яркости. И всё, что сжимает, стягивает в приемлемую рамку размеры вселенского уныния, – это только бледное фосфорическое свечение старенького корейского монитора.

Вечер таял, расходовался, укорачивался и вдруг среди названий видосиков, среди разноцветных букв сетевых заголовков мелькнуло странное угловатое слово — «Санкхья». Мышка под пальцами Алексея замерла. Странное всегда влечёт и манит.

Щелчок. Загундосил, запричитал пенсионного вида профессор в очочках и бабочке, понёс в полумрак квартиры не то чтобы чушь, но очень близкие к ней идеи древней индийской философии. А впрочем, это даже неплохо. Спросит, допустим, завтра на работе какой-нибудь пионер: «Что такое санкхья, дядь Лёш?» А Алексей возьми да и ответь ему теми самыми словами, которые сейчас, мерно раскачиваясь, чеканит старик на экране:

«Пракрити — это танцовщица. Своим танцем она привлекает и удерживает Пурушу. И это не просто отсылка к женщине лёгкого поведения. Веды куда глубже наших плоских обывательских интенций. Но каков образ, какая точность примера! Сразу же понятно всякому! И почему бы нет? В «Санкхья-карике», в пятьдесят восьмом стихе, так и говорится: «Как танцовщица удаляется за кулисы, показав себя залу, так и Пракрити устраняется, раскрыв себя перед Пурушей».

Кофе в кружке почти остыл. Холодный и сладкий. Как в алюминиевых банках, что продаются во всяких там «Апексах». Цены, конечно, у всех этих супермаркетов конские, за одну жестянку — двести рублей. А вот если взять пакетик «три в одном», ведь каких-то пятнадцать, а то и вовсе двенадцать рублей, и в целом выходит ничуть не хуже. Опять же горячий, когда плеснёшь из чайника. Горячий кофе — он ведь поприятнее холодного. Зачем вообще продают и пишут «холодный кофе» на всех этих этикетках или в ресторанных меню?! Да что там пишут! Лёд добавляют, чтобы прям ледовитый был, как океан! Разве поймёшь? Люди все такие разные.

А профессор бубнил и бубнил:

«В соединении Пуруши и Пракрити возникает осознание, вспыхивает психическая жизнь материи — всё благодаря тому, что Пуруша обратил на неё своё внимание. А когда происходит разделение, для Пуруши наступает успокоение, Пракрити же вновь возвращается в своё первобытное состояние джада — состояние полного неразумия».

Очень… Очень интересно. Невыразимо. Большая буква «С» — Сарказм.

Алексей щёлкнул мышкой, и философ послушно замер с открытым ртом. Крутанул колёсико. «Деньги и богатство», «Вибрации слов», «Китай показал загадочную ракету»…

Что за ракета? К далёким мирам? Хотя… Судя по взрывам, какая-то военная. «Выбрасывает тонкие углеродные нити, замыкающие провода, и выводит из строя электростанции и линии электропередач».

Вообще не то пальто, и уж точно не мечтой о далёких планетах живёт теперь человечество. Алексей вздохнул и допил остывший кофе.

За окном всё так же толпились на остановке люди, что-то кричал сосед с первого этажа, бухавший без перерывов, разве что с перекурами, уже вторую неделю.

Хлебников захлопнул створку — сразу стало слышно, как стучат часы на стене. Пора спать.

Утро начинается будильником.

Вы как выбираете музыку своего пробуждения? Ставите что-то безумное, громкое, чтобы без выбора, чтоб вскакивать ошпаренным и лететь на работу? Или, наоборот, находите такое медленное и спокойное, душевное, тихохонькое, чтоб пробудиться помаленьку, без стресса, присесть на кровати, почуманеть и только потом лениво ткнуть на экране «Сбросить».

Еще секунду назад Алексей общался со священником. Вроде бы в церкви, но как-то не совсем. Зашел Хлебников вообще-то в компьютерный клуб, над входом в который светилось что-то английское, со словом Cyber… И клуб теперь получался налево из маленького вестибюльчика, а прямо крест во всю дверь. Еще подумал: что за крест?.. В общем, зашел налево и спросил у парня за стойкой:

— Кола есть?

Тот распахнул холодильник и вытащил баночку. Алексей протянул пятисотрублёвку.

— Не-е… — скривился парень, — сдачи нет. У попа разменяй в соседней комнате, он пацанам всегда меняет. Такой седой, с длинной бородой.

«Седой с бородой, седой с бородой, седой с бородой», — само собой рифмовалось у Хлебникова, пока он открывал дверь, закрывал дверь, открывал вторую с крестом, закрывал… Там, среди полумрака и пары десятков свечечных огоньков, стоял священник, совсем не седой, а очень даже молодой — ну лет тридцать максимум и совершенно безбородый.

— Вот, — протянул Алексей бумажку, — разменяйте, пожалуйста!

Священник купюру взял, раскрыл дверцу тёмного шкафа и зазвенел мелочью. Из-за дверцы Алексею не видно было, что он там делает.

— Не хватает, — вздохнул священник, отзвенев. — Тут только триста рублей. Может, книгу купите? Хорошую, религиозную.

Алексей смутился. В Бога он верил плохо, слабо верил, чисто по какой-то народной традиции — совершенно без осознания этой темы или хоть какого-то интереса к ней. Но отказывать батюшке в такой ситуации неудобно как-то. Да и чего там двести рублей. Банка колы за сто продаётся. Еще двести останется.

— Давайте, — махнул он.

Священник вытащил из шкафчика кипу книг и вывалил на столик перед Алексеем.

Книги были солидные. Не какие-то там бумажные брошюрки типа «Есть ли Бог на Марсе?», нет — в красивых, может быть даже кожаных обложках, с золотым тиснением. И картинки внутри внушительные, как в очень качественных подарочных изданиях. Неужели всего двести рублей такая стоит? Удивительно.

— Вот эту возьму, — осторожно показал Алексей на книгу с названием «Акафисты».

Священник улыбнулся и подтолкнул оставшиеся книги поближе к Алексею:

— Берите ещё!

Странно. Такие роскошные. Куда там ещё. Дорого же! Ну ладно.

— Тогда ещё вот эту, — Алексей приподнял книжку в коричневом переплёте с рисунком какой-то иконы.

Священник одобрительно кивнул:

— Дельная книга. Каноническая. Хороший у вас вкус.

Алексей аккуратно засунул книги под мышку и стал ждать, когда священник наконец даст денег на колу.

Священник снова подошел к шкафу, позвенел и вернулся.

— А чего не идёте? – заботливо спросил.

Алексей замялся.

— Сдачу. Я ж колу хотел купить. У них сто рублей банка.

В принципе, книги были хорошие, и пусть не триста, но сто рублей сдачи вполне сошли бы.

— Странный вы человек, — нахмурился священник. – Пришли в Божий храм и денег требуете. Не по-христиански это как-то.

— Да я чисто на колу, — замялся Алексей, ощущая поднимающийся откуда-то изнутри холодок. – Вы можете мне книги не давать, но тогда отдайте деньги, пусть не пятьсот, пусть пожертвование будет, но хоть сто рублей отдайте. Я пить хочу.

— Возжаждет опять, — грустно усмехнулся священник. – Я тут ему книги даю. Лучшее, что у меня есть, а он…

И вот именно в этот момент, когда Алексею, медленно наполняющемуся звенящим возмущением, больше всего хотелось услышать, что же конкретно сделал он не так… Именно в этот момент заиграла печальная музыка будильника.

И надо было бы вставать, идти умываться, собираться на работу, но так уж невыносимо желалось Алексею дослушать священника и выпалить ему в ответ всё, что он о нём думает, что он, почти не раскрывая глаз, нажал на телефоне «Выключить» и снова нырнул под одеяло. Попытался представить, вернуть полумрак, дым свечек, молодое возмущённое лицо… Но ушло, уплыло куда-то ощущение, пропал священник бесследно, и никак его не возвратить. Вроде бы и стены те, точь-в-точь... почти... И свечки горят. А поп пропал.

«Ишь ты, пройдоха! И ведь взял, деньги отобрал, и ни грамма совести. Никакого ведь сожаления к человеку, который просто хотел попить колы. Кстати, нет колы в холодильнике?»

Алексей прошелся на кухню, распахнул белую дверцу. Колы не было. Стояла в глубине за тарелкой с сырной нарезкой наполовину полная — вот тут неважно, кстати, наполовину полная или наполовину пустая — бутылка лимонада. Но это не то, чего хотелось. А колы не было.

Напился воды из крана. Сразу чайник поставил на огонь. Пусть греется. Сыр на стол положил, масло и хлеб нарезал.

Так и позавтракал: кофе с сырными бутербродами.

Уже идя по улице, вспомнил лицо священника. Хитрое. Невинное такое, даже гневное. Надо же, какие люди бывают. Лицемерные люди. С виду святые, а внутри жадные.

На работе — а работал Алексей Хлебников администратором в антикафе «Сердце Дракона» — было пусто и тихо. Тут Борисович целыми днями следил за порядком, помогал посетителям разбирать настольные игры, выдавал квадратные кофейные пакетики, принимал оплату за пребывание в заведении, за случавшиеся иногда концерты или за встречи со всяческими интересными людьми. В перерывах между этими увлекательными для кого-то моментами он выметал из углов фантики, отдирал с обратной стороны столов засохшие жвачки — словом, трудился в меру своих хлебниковских сил.

Злость потихоньку отошла. Да и на кого, по сути, злиться? На персонажа из сна? Вот это, конечно, рациональное поведение, ничего не скажешь. Алексей откинулся в кожаном кресле и подумал, что в жизни всё-таки, какой бы чёрной она ни была, есть более-менее светлые моменты. К примеру, когда сидишь вот так, ничего не болит — ну, кроме души, понятно — и смотришь на тихое уютное помещение, где еще часа два не будет никого. Утро напихивает горсти света в истаивающий полумрак; ночные тени отступают, прячутся в углы комнат, утекают за шкафы и под столы. Тихо, как в первый день творения, если, конечно, не врут авторы Писания или тот, кто этим авторам так рассказал.

Алексей Борисович подхватил серебристый электрический чайник, накачал из кулера воды и щёлкнул тумблером. В принципе, утренний кофе ещё толком из организма не вышел, а тут снова добавочка, но что в этом, по сути, страшного? Есть вещи гораздо страшнее, чем чашка кофе на второй завтрак. Те же бомбардировки или артобстрелы, которые по всему миру всё чаще случаются. Осколок или кусок стены по темени — это вам не ложка сахара. Тут уже никакого кофе не захочется. Только тишины побольше и покоя. Но вот они тебе, Алексей Борисович, — и тишина, и покой. И как тут не радоваться? И ведь радовался бы… если бы мог. Если бы не глубокое где-то внутри, где-то возле сердца тревожное, не исчезающее никогда ощущение странной ненужности этой тишины, этого мира и этого покоя… Наверное, будь человек сам по себе хоть слегка счастлив, тишина порадует. И вот этот момент особенно непонятный и странный. Не тишина, получается, успокаивает человека, не отсутствие взрывов и несчастий, а какая-то — где бы её только взять — человеческая крохоть радости, без которой ничто извне не даст ни успокоения, ни, тем более, счастья.

Дверь на входе запищала, кто-то вошёл. Алексей наклонился, силясь рассмотреть в серости сумрачной анфилады коридора, кто там. Судя по силуэту на фоне яркого квадрата — мужчина, высокий и накачанный. Спортсмен, наверное.

Атлет вышел на тусклый свет прохода. Волосы светлые, на руках татуировки. Улыбается по-доброму.

— Здрасьте! У вас настольные игры продаются?

— Да, — Алексей приподнялся, – такое есть у нас. А вам какой жанр хотелось бы?

— Хочется чего-то посложнее. Может быть, даже варгейм.

— Вот, смотрите, — Хлебников показал на полку, — «Игра престолов», «Корни», «Битва за Вестерос».

— А посвежее что-то…

— Ну есть там, в зале, «Пути славы», не скажу, что прям свежая, но относительно… Но она бэушная. Тут уже появились было у неё фанаты, даже говорили, купят, но надолго их не хватило, раза два достали и всё.

— Это про Первую мировую?

— Ага.

— Ну тогда, наверное, не надо. А вот этот «Вестерос» почём?

— Шесть.

— Дороговато, в принципе.

— А вы в клубе состоите?

— Что за клуб?

— Ну наш, антикафешный, «Сердце Дракона».

— Нет, наверное… А это как?

— Ну, приходили к нам играть? Там скидка накопительная. За каждое посещение — минус двести пятьдесят. У некоторых набегает так, что бесплатно игры берут.