Говорящая картина

Тогда я решил найти эту картину. Настоящую, напечатанную. Где ищут картины, я не имел понятия. Пошёл в районную библиотеку. Библиотекарша, та самая, в очках, узнала меня сразу.

— Опять про птиц?

— Нет. Про художника. Айвазовский.

Она подняла брови так высоко, что очки съехали на кончик носа.

— Ты?

— Я.

— Айвазовский?

— Ну да. Иван Константинович.

Это отчество я выучил специально, по дороге. Чтобы звучало солидно. Библиотекарша посмотрела на меня с новым уважением и ушла куда-то вглубь стеллажей. Вернулась с толстой книгой в потёртом зелёном переплёте. «Русская живопись XIX века». Картинки там были, но маленькие, чёрно-белые, на плохой бумаге. Айвазовскому досталось три страницы. Буря, корабль, ещё одна буря. Моей ночи там не было.

— Другой нет? — спросил я.

— Альбом был, цветной. Взяли и не вернули. Лет пять назад.

— Кто взял?

— Если бы я знала, — сказала библиотекарша, — он бы уже давно вернул.

Я ей поверил.

Искал я ещё долго. Перерыл все журналы в киоске «Роспечати» у остановки, пока продавщица не сказала, что тут не читальный зал. Спросил у дяди Славы, нет ли у него каких журналов. Дядя Слава долго думал, потом вынес из комнаты стопку «За рулём» за восемьдесят девятый год и сказал, что больше ничего нет, а эти он мне не отдаст, это память. Спросил даже у тёти Нины. Тётя Нина посмотрела на меня так, будто я попросил у неё денег, и закрыла дверь.

Нашёл я её случайно. В декабре, перед самым Новым годом, мы с Толиком пошли на центральный рынок за петардами и мандаринами. Бабушка дала мне сто рублей и наказала купить килограмм, но чтобы не кислые. Мандарины мы купили и пару пачек петард, тех, что взрывались так громко, что полрайона подскакивало. А на выходе, у самых ворот, сидел дед на раскладном стульчике и продавал старые книги и журналы. Разложил их прямо на клеёнке, на снегу, и придавил по углам кирпичами, чтобы не унесло ветром. Сам дед был в валенках, в огромном тулупе и с сосулькой на бороде, похожий на Деда Мороза, которого уволили.

Я остановился просто так. И увидел. Журнал «Огонёк», старый, ещё советский, с обтрёпанными краями. На обложке была какая-то женщина в платке. А из-под обложки торчал уголок страницы. Синий, с жёлтой полоской. Этот синий цвет и эту полоску я узнал бы где угодно. Я вытащил журнал из-под кирпича, раскрыл, и сердце у меня ухнуло, как комбинатская кувалда.

Она. Лунная ночь. Целый разворот, цветной, на глянцевой бумаге. Луна, дорожка по воде, тёмные горы, белые дома. И люди у берега. Маленькие, едва заметные. Стоят и разговаривают.

— Сколько? — спросил я. Голос у меня вышел хриплый.

Дед посмотрел на меня, на журнал, снова на меня.

— Тридцать.

У меня после мандаринов и петард оставалось двадцать два рубля. Я выгреб их из кармана вместе с какими-то спичками и крошками и протянул деду на ладони.

— Вот. Больше нет.

Дед долго смотрел на мою ладонь. Потом на Толика.

— А у товарища?

Толик молча полез в карман, достал восемь рублей мелочью и ссыпал деду в рукавицу. Дед пересчитал, кивнул и вдруг улыбнулся. Улыбка у него оказалась добрая, совсем без зубов.

— Айвазовский, — сказал дед. — Понимаешь в живописи?

— Нет, — честно сказал я.

— Это хорошо, — сказал дед. — Значит, глазами смотришь, а не головой.

Я тогда не понял, что он имел в виду. Я свернул журнал трубочкой, сунул за пазуху, под куртку, чтобы не помять и не намочить, и всю дорогу домой держал руку на груди, как будто у меня там билось второе сердце. Толик шёл рядом и молчал. Только у самого дома сказал:

— С тебя восемь рублей.

— Отдам.

— Не надо, — сказал Толик. — Это подарок. На Новый год. Только больше ничего не жди.

Дома я вырезал разворот бабушкиными ножницами. Медленно, по самому краю, высунув язык, как в первом классе. Вырезал ровно, без единой зазубрины. Потом долго не знал, куда его деть. Повесить на стену на кнопки было жалко. Кнопки портят углы. Положить в книжку — значит не видеть. А мне хотелось видеть. Всё время.

Рамку сделал Толик. Он ведь ходил в кружок авиамоделирования, при доме пионеров, хоть и стеснялся этого, будто там учили вышивать крестиком. У него дома лежали тонкие бальсовые рейки, лёгкие, как бумага, и клей, который пах так, что кружилась голова. Толик выпросил у сторожа училища кусок стекла от разбитого окна, обрезал его стеклорезом, сколотил из реек рамку и подогнал всё так, что не было ни щёлочки. Работал он три вечера, медленно, со вздохами, как всегда. И ни разу не ошибся.

— Держи, — сказал он и протянул рамку. — Только не роняй. Стекло тонкое.

— Толян, — сказал я. — Это же лучше, чем в музее.

— В музее не был, — сказал Толик. — Сравнить не могу.

Я повесил картину над кроватью. На гвоздь, который остался от старого календаря. Получилось так, что, лёжа на подушке, я видел её прямо перед собой, чуть сверху, как окно. Не в комбинат, не в серый двор, не в замёрзший тополь со скворечником. В море.

Бабушка пришла поздно, как обычно. Разулась, подошла к плите. Потом остановилась, обернулась и долго смотрела на стену над моей кроватью.

— Это что? — спросила она.

— Море.

— Вижу, что не комбинат. Откуда?

— Купил. На рынке.

— На мандариновые? — бабушка прищурилась. Я кивнул. Врать ей я после той осени старался поменьше.

Бабушка подошла поближе, надела очки, которые носила только для газет, и посмотрела на картину. Смотрела долго. Я ждал, что она скажет что-нибудь резкое. Что-нибудь вроде «лучше бы учебник купил». Но она сказала:

— Красиво. Светло.

Помолчала и добавила:

— Ну, пусть висит. Хоть что-то у тебя в жизни висит, кроме носа.

И ушла курить к форточке. А я лёг и смотрел на картину, пока не уснул. И потом, много лет, я засыпал вот так, глядя на неё. В разных комнатах, в разных городах, на разных гвоздях. А она всегда висела одинаково. Луна, дорожка, люди у воды.

* * *

Новый год мы встречали всей общагой. Так было каждый год, сколько я себя помнил. На общей кухне сдвигали столы, каждый приносил что мог. Тётя Нина делала селёдку под шубой, такую толстую, что её резали, как торт. Дядя Слава приносил свой магнитофон и банку маринованных огурцов собственного производства, от которых слезились глаза. Мать Стасика и Димки пекла пирог с капустой. А бабушка жарила котлеты. Её котлеты на этаже уважали так же, как её саму. Пышные, сочные, с хрустящей корочкой, и никто не знал секрета. Тётя Нина каждый год пыталась выведать, и каждый год бабушка говорила: «Руки».

В этот раз котлеты жарил я. Бабушка вернулась с комбината в десятом часу, уставшая так, что не могла снять сапоги, и сказала:

— Фарш в холодильнике. Хлеб в молоке. Лук порежь мелко, как я показывала. Не мелко, а мелко. Понял?

— Понял.

— Ничего ты не понял. Иди делай.

Я сделал. Лук резал минут двадцать, плакал так, что дядя Слава зашёл на кухню и спросил, кто умер. Хлеб отжал, добавил в фарш, посолил, поперчил. Потом подумал и добавил ещё ложку холодной воды. Просто показалось, что фарш суховат. Руки сами захотели.

Котлеты я жарил на той самой чугунной сковородке. Не торопил, не ворочал, ждал, пока корочка сама скажет. Как с блинами. Бабушка сидела у форточки, курила и делала вид, что не смотрит.

Когда котлеты оказались на общем столе, тётя Нина съела одну, потом вторую, потом подозрительно посмотрела на бабушку.

— Тамара, ты рецепт поменяла?

— Не я жарила, — сказала бабушка. — Ванька.

Тётя Нина перевела взгляд с меня на котлету и обратно.

— Сочнее, чем у тебя, — сказала она бабушке. — Вот же зараза.

Не знаю, кого она назвала заразой, меня или бабушку. Но бабушка вдруг улыбнулась. По-настоящему. Как на той фотографии у станка. Я видел эту улыбку второй раз в жизни.

Толик пришёл к одиннадцати, с мамой и сестрёнкой. Мама у Толика оказалась маленькая, худенькая, совсем на него не похожая. Она стеснялась, сидела на краешке табуретки и всё время предлагала помыть посуду. Толик съел девять котлет. Я считал. На десятой он остановился, посмотрел на меня и сказал басом на всю кухню:

— Парфенов. Тебе не сварщиком надо быть.

— А кем?

— Не знаю. Но не сварщиком.

Все засмеялись. Дядя Слава включил магнитофон, и магнитофон, конечно, тут же зажевал плёнку. Дядя Слава полез её доставать, а тётя Нина сказала, что если он сейчас начнёт ругаться, она его выгонит, Новый год там или не Новый год. Дядя Слава вытащил плёнку молча, с таким лицом, будто разминировал бомбу. Все аплодировали.

В двенадцать по телевизору били куранты. Мы стояли на кухне, тесно, плечом к плечу, с гранёными стаканами, в которых у взрослых было шампанское, а у нас с Толиком лимонад. Правда, дядя Слава незаметно плеснул нам из своей бутылки, подмигнул и приложил палец к губам. Я выпил одним махом. Горло обожгло, в животе стало горячо, а потом это тепло поднялось выше, разлилось по всему телу, и мне стало легко. Как будто кто-то снял с меня то самое тесное пальто.

Я посмотрел вокруг. Тётя Нина целовала в макушку Стасика. Бабушка стояла у окна и смотрела на комбинат. Толик жевал одиннадцатую котлету. Дядя Слава дирижировал вилкой курантам. И мне вдруг показалось, что всё это уже было когда-то. Что я это где-то видел. Люди стоят тесно, в тепле, разговаривают, и им хорошо вместе, и они никуда не торопятся.

Это было как на моей картине. Только вместо моря был комбинат. А вместо луны лампочка без плафона.

Я тогда подумал, что, может быть, море не обязательно должно быть морем. Подумал и забыл. Потому что наступил Новый год, и все кричали «ура».

* * *

Практика в мастерских началась после каникул, в январе. Мастерские стояли во дворе училища, длинный кирпичный барак с высокими окнами, засиженными мухами ещё с прошлого века. Внутри было холодно, как на улице, только без ветра. Пахло окалиной, горелым железом и мокрыми рукавицами. Посередине стояли столы, сваренные из уголка, и на каждом лежала гора ржавых пластин, на которых нам предстояло учиться.

Мастера звали Геннадий Степанович. Все звали его Степанычем, даже директор. Это был невысокий, квадратный мужик с усами, жёлтыми от табака, и с такими руками, что ими, казалось, можно гнуть арматуру без всякого инструмента. На левой руке у него не хватало двух пальцев. Говорили, что на заводе, по молодости, по глупости. Сам Степаныч об этом не рассказывал. Но когда кто-то из нас баловался со сваркой, он молча поднимал свою беспалую руку, и баловство прекращалось само собой.

— Сварщик, — сказал Степаныч в первый день, обводя нас взглядом, — это не профессия. Это характер. Шов не врёт. По шву я про тебя всё скажу. Какой ты, что ел, с какой ноги встал. Ясно?

Все сказали, что ясно.

Потом нам раздали маски. Тяжёлые, чёрные, пахнущие чужим потом. Я надел свою и сразу понял, о чём говорил Толик. В маске никто не видит, спишь ты или работаешь. Внутри было темно, тихо и спокойно, как в погребе. Я бы, наверное, и правда там уснул.

Но потом Степаныч показал, как зажигать дугу.

Он чиркнул электродом по пластине, и вспыхнуло солнце. Маленькое, белое, злое. Через тёмное стекло маски оно было похоже на звезду, которая родилась прямо у меня на глазах. Металл под ним плавился, тёк, как вода, и застывал за электродом блестящей ровной чешуёй. Степаныч вёл шов медленно, не дрогнув ни разу, будто писал пером красивую букву.

Я смотрел и не дышал. Вот оно, подумал я, то, что я искал. Солнце в руках. Свет, который делает из двух кусков железа один.

Неделю я горел. Приходил в мастерские раньше всех, уходил последним. Изводил электроды пачками. Прожёг себе рукавицу, штанину и кончик чёлки. Глаза к вечеру слезились, как от лука. Бабушка смотрела на меня с подозрением, но ничего не говорила. Только однажды, увидев мою опалённую чёлку, сказала:

— Ну хоть подстригаться не надо.

А потом выключили свет. Тот самый, внутри.

Это случилось в один день, обычный, серый. Я пришёл в мастерские, надел маску, чиркнул электродом. Вспыхнуло солнце. И я ничего не почувствовал. Белая точка, горячий металл, кривой шов, который никак не хотел ложиться ровно. Я смотрел на него сквозь тёмное стекло и думал: и это всё? Вот это я буду делать всю жизнь? Каждый день, в холодном бараке, в чужой вонючей маске?

Внутри стало пусто. Как тогда, на Эвересте, когда улетел Боцман.

Степаныч подошёл, посмотрел на мой шов. Поднял маску. Посмотрел на меня.

— Парфенов, — сказал он. — Ты сегодня с какой ноги встал?

— С обеих.

— Оно и видно. Шов как пьяный заяц бежал.

— Да какая разница, — сказал я. — Железка и железка.

Степаныч молчал долго. Потом поднял свою беспалую руку, но не для того, чтобы пригрозить. Просто положил её на мой стол, рядом с кривым швом.

— Разница такая, — сказал он тихо. — Ты эту железку сваришь, её в мост положат. А по мосту люди поедут. С детьми. Шов не врёт, Парфенов. Я тебе в первый день говорил.

И ушёл к другому столу. А у меня до вечера горели уши, хотя в мастерской было холодно.

Толик, кстати, оказался сварщиком от бога. Кто бы мог подумать. Он варил так же, как делал всё остальное: медленно, со вздохами, без единой ошибки. Его швы Степаныч показывал всей группе как образец. Толик при этом стоял с таким лицом, будто его отчитывают, и смотрел в пол.

— Как ты это делаешь? — спросил я его однажды.

— Не знаю, — сказал Толик. — Руки сами.

— А думаешь о чём?

— Ни о чём. О шве.

Вот этого я никогда не умел. Думать о шве. Я всегда думал о чём-то другом. О море. О людях на берегу. О том, что настоящая жизнь где-то там, а я опять стою не в той очереди.

* * *

К весне я стал прогуливать. Сначала по одной паре, потом по две, потом целыми днями. Выходил утром из дома с сумкой, как положено, доходил до остановки и садился в автобус. Только не в тот, что шёл к училищу, а в тот, что шёл в центр, к вокзалу. Ехал почти час, через весь город. Зато там меня никто не знал.

Вокзал у нас был красивый, старый, с часами на башенке. Я садился в зале ожидания на деревянную скамью с гнутой спинкой, ставил сумку рядом и смотрел. На людей с чемоданами. На табло, где щёлкали буквы. Москва. Пермь. Екатеринбург. Владивосток. Санкт-Петербург. Буквы щёлкали, менялись местами, и каждый раз, когда загоралось новое название, у меня внутри что-то вздрагивало. Как будто это меня звали.

Иногда я выходил на перрон и смотрел, как уходят поезда. Последний вагон уползал всё дальше, становился маленьким, сворачивал за семафор и пропадал. А рельсы оставались. Две блестящие полоски, уходящие в никуда. Пустая дорога. Я мог смотреть на неё часами.

Однажды ко мне подсела бабка с огромным клетчатым баулом. Долго разглядывала меня, а потом спросила:

— Ты, внучек, кого встречаешь?

— Никого.

— А провожаешь кого?

— Никого.

— А чего тогда сидишь?

Я пожал плечами. Бабка подумала, вздохнула и достала из баула пирожок с картошкой, ещё тёплый, завёрнутый в газету.

— На, — сказала она. — Худой ты какой-то. Как будто сам уезжаешь, а билета нет.

И ушла на свой поезд. А я сидел с пирожком в руках и думал, что она права. Я как будто уже уезжал. Только не знал куда.

Однажды на перрон подали поезд на Санкт-Петербург. Синий, длинный, с белыми табличками на каждом вагоне. Я пошёл вдоль него, читая таблички, как будто это было письмо, адресованное мне. «Киров — Санкт-Петербург». Восемнадцать вагонов, и на каждом одно и то же. У последнего вагона курил проводник, пожилой, с седыми бакенбардами, в расстёгнутом кителе.