Свет надежды

Донской вновь закинул за плечо ружье и потер пальцами уши, разгоняя неприятный навязчивый шум. Поначалу казалось, что это шутка его фантазии, однако когда шум от выстрела в ушах полностью стих, Донской с расплывающейся улыбкой различил нарастающий мелодичный звук. Неразборчивая мелодия тут же превратилась в греющий душу голос Луи Армстронга, запевающего самое начало легендарной «What A Wonderful World».

Из-за поворота ярко и неожиданно засветили большие фары, а вскоре появился большой и длинный светящийся островок, не спеша движущийся автобус из тех, что поновее и покомфортабельнее. Донской, не осознавая этого, включил налобный фонарь, глядя прямо на чудеса общественных перевозок.

«I see skies of blue and clouds of white…» – запевал Луи, пока автобус плавно начинал замедляться, приближаясь к Донскому и уже освещая его фарами.

«The bright blessed day, the dark sacred night» – протянул мистер Армстронг, когда, тихо шипя, начали отворяться передние двери салона и сразу же:

«And I think to myself, what a wonderful world…» – когда двери за вошедшим внутрь Донским закрылись.

– Ну, здорова, кренделечек, – низкий глухой голос сидящего за баранкой мужика, затем протянутая полноватая рука. Рукопожатие.

– Здравствуйте…

– Серега.

– Тезки.

Донской был слегка растерян. Столкнулся взглядом с водилой. Одет он был вовсе не под обстановку, казалось, он вообще ехал обычный рейс, такие же темные брюки, синяя, слегка про-потевшая рубаха, расстегнутая сверху так, что массив волос на груди уверенно заявлял о своем присутствии.

– А вы… как… куда? Я просто… – Донской не мог собраться с мыслями и задать все вопросы, коих было слишком много сразу, однако тезка понимающе кивнул и сам продолжил за него:

– Ни хрена не понимаешь. Согласен, миру абзац, хе-хе, да тут «бусик» целехонький. Сюр какой-то, да и только, сам понимаю! – Серега большой рукой потрепал Донского за плечо словно юнца, хотя и был лет на 10 моложе. Возникать Геннадич не стал, в конце концов, на этом странноватом островке жизни и света он пока еще был гость, к тому же нежданный, который, как известно хуже татарина.

– Ты проходи, тезка, я те потом расскажу все, пока распола-гайся коль никуда не надо. Или ты тут живешь?

– Нет. Не живу…, – Донской прошел внутрь салона, очень необычного. В первой части вовсе не было сидячих мест, вместо них на полу лежали ковры, один на другом, и спальные мешки сверху. Чуть дальше было несколько синеватых кресел, таких, как всегда в этих «бусиках». На первой паре сидений располагались двое крепких, похожих друг на друга мужчин. Короткие стрижки, грубые лица. На вид им было лет по 30-35, мощные, сильные, таких обычно называют «шкафы». Геннадич заметил протянутую ему руку

– Слава, – первый крепко пожал руку Донского, затем и второй.

– Юрий.

Донской моргнул, запоминая имена мужиков.

– Вас как звать, старче? – спросил тот, который Слава. «Вас», – подумал Донской. Все же чтут возраст мужики, а это хороший знак. Быдло, будь перед ним именно оно, обязательно «тыкало» бы ему, сколько бы лет разницы меж ними не было.

– Сергей Геннадич, – прохрипел Донской, кивая мужикам и шагая по салону дальше. Буквально через пару шагов его пере-дернуло. На одинарном сиденье сидел одетый в черную длинную рясу поп. На груди красовался большой блестящий крест, за который этот «поп» и держался. Священник или поп? Как правильно? Донской совершенно не разбирался, даже имея за спиной в разы больше, чем тот, кто был перед ним, то ли священнику, то ли попу, было не больше 25 на вид. Темные в цвет рясе волосы, очки в тонкой оправе, глаза за которыми казались совсем уж крохотными. Робко протянутую для приветствия руку Донской не заметил, шагая дальше, спеша увести самого себя от него подальше. Не глядя под ноги, Донской оступился и стал валиться вбок, неловко и нелепо, как присуще людям его «почти преклонного» возраста.

– Ой, дедушка, аккуратнее! – раздался в автобусе звонкий, певучий девичий голосок. Его подхватила под руку невысокая и совсем молоденькая девчушка. Темные, матово-черные волосы, очень милое личико, ярко-зеленые глаза. Девочка мило улыбнулась Геннадичу, тем самым продемонстрировав ему милые ямочки на щечках и невероятно красивую, завораживающую улыбку.

«Эх, где мои кхе-кхе-хе лет», – в шутку подумал Донской.

Будь он лет на 35-40 моложе, она бы ему обязательно понравилась, а после такой улыбки он бы влюбился в нее в ту же секунду. Не чувствуя уверенности в ногах, Геннадич позволил девочке усадить себя на расстеленный сзади большой ковер. Кресел тут тоже не было, демонтировали их, так же как и в начале салона, разложили настилы и спальники, одеяла и подушки. Напротив него оказался такой же молодой, как и девушка парень. Наверняка ровесник или же разница вовсе несущественна, если она вообще есть. Темная кофта, плотная, с хорошим капюшоном, темные джинсы без ремня и черно-красные «Джорданы».

Они пожали руки.

– Матвей, – представился парень, тоже темноволосый, черноглазый и симпатичный.

– Сергей Геннадиевич, – ответил ему Донской.

– Очень приятно, – произнес Матвей, не лукавя.

– Мне тоже, – заявила девочка. – Я Настя.

Настя уселась на коврик рядом с Геннадичем и собрала ноги под себя. Ноги ее были обтянуты узкими джинсами, сверху туговатый свитер, заправленный в джинсы. И то и другое добавляло в копилку девушки еще с сотню очков. Красивые ровные ноги, немалые формы, очерченные свитером, девушка определенно была очень и очень хороша. Это Геннадич понимал мозгом, будь он моложе, возможно, что-то шелохнулось бы и в других местах, но сейчас он просто добавил это в файл ее «характеристики». Геннадич кивнул, вздохнул и прислонился затылком к стенке автобуса.

– Чаю хотите, Сергей Геннадиевич? – поинтересовалась Настя, вынимая из стоящего рядом рюкзачка термос. Сергей кивнул, встретившись взглядом с Матвеем. Точнее, поймав его взгляд, и не на себе, а на Насте. Казалось бы, в твоем небольшом человеческом коллективе пополнение, а ты им совершенно не заинтересован и смотришь на девушку. Смотрел парень так, словно в его голове в те секунды рисовались сотни и тысячи картинок и, несомненно, каждая из них была связана с ней. С той самой Настей, что ухоженными пальцами с ярко-бежевым маникюром открутила крышку термоса и начала наливать чай. Журчание и пар пробудили Матвея от просмотра внутренней кинематографии, что выстраивалась в фантазии парня за считанные секунды, парень громко вздохнул. Он даже не дышал, пока смотрел на нее. Все это было легко заметить, точнее, практически невозможно было НЕ заметить такое ничем не прикрытое и кричащее о себе трепетное и нежное отношение к своей случайной попутчице.

– Вот, держите. – Настя протянула Геннадичу чай, который тот охотно принял.

Позади, раздались голоса, водила Сергей о чем-то разговаривал со Славой и Юрой, расстелив перед ними большую карту прямо на настиле из ковров. Донской придвинулся в ту сторону, а Настя молча ему уступила.

– А вы куда, собственно, направляетесь? – поинтересовался Донской, отпивая теплый чай.

– Далеко, бать, далеко, – задумчиво протянул Юра, разглядывая карту. – Очень мля далеко…

Водила, который тезка, с усмешкой в голосе подключился к разговору:

– А ты, Серег, куда сам-то двигаешь?

– Веришь, Серег, – передразнивая, слегка по-ребячески ответил Донской,– сам понятия не имею. Так что, вы уж будьте добры, расскажите, куда направляетесь, а там, может, если возьмете, с вами поеду.

– Хе-хе, чего ж не возьмем-то, в бусик пустили, напоим, накормим и погоним, что ль? Ну ты даешь, тезка! Тут людей в адеквате неделями не видишь, а ты говоришь, не возьмем, – принялся успокаивать Донского водила.

– Тут дело такое… – пододвинулся к Донскому Слава. – Мы галопом по Европам и прям в Рим.

– Чего?! Какой к лешему Рим?

– Ну, Славик, – влез вновь водила, – надо же обстоятельно тему человеку осветить, хе-хе, а ты с места в карьер сигаешь.

Водила уселся на расстеленном ковре и стал, активно жестикулируя, вещать:

– В общем, я, когда вся эта дичь началась, малость в запое был, да на работе с мужиками остался, в автобусном парке со сторожем. Ну, то не суть, – махнул тезка рукой. – В общем, просыпаюсь я, а эти придурки мне в уши шепчут и шепчут ересь какую-то. Телик работает, и вся компашка, словно перепили, пляшут да шепчут вокруг. Ну, я их растолкал, огрел чем было парочку, из кабинки вываливаюсь, а там ночь. Ну, думаю, проснулся рано, или еще бог весть че, а не, на телефоне полдень, по телику тоже. Только картинка странная, не видно ни хрена и бегущая строка, че-то про пришествие и прочее. Ну, я в общем как в тему въехал, думаю, бусик наш не нужен уже никому, ну и присвоил. На улицах черт-те что с этими чиканутыми творилось, думаю, сам видел в первые дни.

Донской лишь неуверенно кивнул. Говорить, что он не видел первых дней, было бы глупо, ведь начнутся вопросы из разряда «как так?» а они были ему совсем ни к чему.

– Вот, – продолжил водила, – я там домой сначала думал ехать, стерву свою забирать, а потом думаю, она что итак шизанутая была, сейчас будет уж точно. В общем, не стал. Думал с города валить, едой разжился, горючку со стоянки натырил по бочкам, вон гляди!

В конце автобуса у задних окошек стояли обтянутые простынями большие бочки, привязанные друг к другу и зажатые сиденьями.

– Я пока что вообще не понимаю, при чем тут Рим, – резонно заявил Донской.

– Сейчас дойдет, дедуль, это у нас Серый просто любитель

чересчур основательно рассказывать, – с усмешкой вставил Юра и сложил руки под грудью. Подростки молчали и слушали.

– Цыц, Юра, а то с мысли собьешь! – Секунду подумав, водитель продолжил свой монолог. – В общем, потом я мужиков встретил. Поехали мы со Славиком и Юрой от города…

– Вы… братья? Или как? – перебил Донской, обратившись к шкафам.

– Можно и так сказать, не по крови только, – сказал уверенно Юра.

– Служили вместе, – дополнил Слава. – И много где побывали…

Будто вспомнив былое, Слава похлопал Юру по плечу, на что тот лишь улыбнулся.

– Мужики вы сказать-то дадите? – занервничал водила.

– Да извини, продолжай, пожалуйста, – поддержал его Геннадич.

– В общем, едем по дороге… а фонари же первое время работали исправно, и на шоссе как днем было, ну и катимся мы с мужиками, и тут етить его в корень – истребитель стоит. То ли «Витязь», то ли «Сушка», сел прямо на шоссе, прикинь? Ну, у меня первая мысль, что перепил, конечно, но мужики тоже видят. Подошли мы, в общем, ближе, пилота достали, одного… второй с простреленной башкой был. Ну, не суть… В общем, мы этого летчика с собой взяли, видно было, что-то с ним не то, а как очнулся, так ничего и не говорит. Глазищи как шары, в угол забился, да повторяет… – Тут актерский талант водилы раскрылся на полную, как тот вжался в стенку, выпучил из орбит глаза и, руками жестикулируя как заядлый итальянец, твердил:

«Рим сияет… Ватикан сияет!»

Геннадич, не стал тихо смеяться, как сделали Юра и Слава от нелепого вида Сереги, он, наоборот, сглотнул, представив, как на самом деле это было жутко. Но даже не это было главным, что подействовало на Донского. Он, наконец, понял, что за место он видит во снах… Собор Святого Петра в Риме… Он давно рылся в кладовой своей памяти, пытаясь осознать, куда же зовет его девочка из сна. Картинка была ему словно знакома давно, но до сего момента он не мог вспомнить откуда… Нет, он не был искусствоведом или любителем соборов, просто при словах тезки о Риме он отчетливо вспомнил магнитик, висящий на холодильнике в квартире его дочери. Собор Святого Петра.

– Ну, мы его, в общем, и разговорить пытались, и про задачу узнать, куда и откуда летел, мол. Ну, сами уж додумали, что с Италии он нам в ответ только «сияет, да сияет». Ну, мы с мужиками покумекать отошли, тут слышим, пластинку сменил, мы только к нему послушать и тут – бах! – ствол свой достал да застрелился.

– Да! А мы с Настей от города пешком шли, темно, фонарики сели, и тут бах! Ну, мы на звук и ринулись, страшно, конечно, но люди все же, а там и свет автобуса увидели… – вставил неожиданно оживившийся Матвей.

Эту информацию Донской усвоил быстро, однако ему также врезалась в уши фраза «мы с Настей». Значит, все-таки вместе? Или все сложнее?

– Ну, в общем, да. С тех пор мы пусть и без особой веры, но решили, что проверить, что ж там такое сияет, надо.

– Я думаю, солнце, – сказал, как всегда с ухмылкой, водила.

– Тот бедолага, наверное, от всего происходящего умом тронулся и объяснить не мог, а так это единственный вариант, что приходит в голову.

– А чему там еще сиять-то? Сами подумайте, дедуль. Даже самый больной мозг, если бы там был большой, допустим пожар, заменил слово «сиять», на слово «полыхать». С этим утверждением Донской согласен не был, но прекрасно понимал оптимизм Юры и остальных. К тому же, его сны, так настойчиво зазывающие его туда… Конечно, это могло быть просто совпадением агонией больной головы, однако что мешало проверить? В конце концов, выживать без цели и смысла означало не жить, а существовать. «Увидеть солнце», – разве не идеальный смысл и цель для оставшейся Донскому недолгой жизни? Путь предстоял долгий, и Геннадич понимал, какой он может быть трудный, однако что может быть лучше в последние часы, отведенные ему на земле, смотреть не в полное мраком «ничто», а на прекрасное ясное солнце. Донской за секунду четко сформулировал то, зачем он продолжит существовать в этом мире дальше – еще хоть разок увидеть солнце.

Согреться его лучами, полюбоваться голубоватым небом и облаками, представить, что это не апокалипсис, а это он с внучкой присел где-нибудь на холме отдохнуть да посмотреть на восход. Она любила солнце. Она всегда бегала вечерами смотреть закат, а по утрам дула губы, когда вставала позже восхода… Только ради нее и стоило его еще раз увидеть. Она бы хотела увидеть, а значит, и он увидит.

– Я с вами, – спокойно заключил свои мысли Донской.

– В конце концов, если все происходящее – это кара божья, то раз где-то он оставил солнце, то, может, там и спасение для тех, кого он миловал от своего безумия? Типа нас?

Сказал Слава совершенно безэмоционально, не веря ни единому своему слову, просто уговаривая Донского. Тот лишь кивнул вновь. Вернул крышку термоса уже пустую, Насте.

«Увидеть Париж и умереть» – гласила известная фраза. У Сергея Геннадича было так же, только вместо Парижа надо было вставить «Солнце».

Глава 2

Самая сильная любовь – неразделенная.

Водила разложил карту прямо на ковре и тыкал в нее слишком уж с энтузиазмом.

– Отсюда пойдем по Е105 и до границы, почти не сворачивая.