Свет надежды

– На улицу прись, тут смыв то всяко не работает.

Донской с неохотой встал, за ремешок потащил с собой винтовку, с которой не расставался, вышел на улицу и побрел по плитке на задний двор. Его немного шатало, но стена служила верной опорой. Став у большого дерева, Донской, закрыв глаза, стал облегчаться, однако к мирному журчанию быстро добавилось нечто инородное. Сергей открыл глаза, привел себя в порядок и прислушался, стянув ружье с плеча. Монотонное бормотание. То самое безумное бормотание, оно приближалось, нарастало будто бы в его голове, он даже на несколько секунд поверил, что это действительно в его голове. Зажмурился, напрягая извилины, но звук не пропадал, тогда он, шатающейся походкой двинулся вокруг дома, ружье в руках давало уверенности и решимости, а спирт подбадривал изнутри. Выйдя к калитке, Донской вскинул ружье и поставил его на низенькую дверцу как на опору. По дороге, скребя голыми ногами по асфальту, брели обгоревшие, подкопченные люди. Те самые, что бесперспективно тушили церковь. Донской понял это по ним сразу, а тот дед, выплывший в прицел перед ним, разрушил все сомнения. Именно этот дед столкнулся с ним там, а сейчас плелся вслед за своими собратьями в сторону центра Знаменки. Головы людей были опущены вниз, стыдливо так, горестно опущены. Несложно было догадаться, что они скорбели о церкви, которую, судя по всему, не удалось спасти. Донской прильнул к прицелу в порыве пьяной злобы, положил палец на спуск, нежно поглаживая крючок. Он выбирал, чья голова станет первой мишенью.

– Не стоит. – Ему на плечо легла рука деда. – Их не за что убивать.

Донской сглотнул, словно прогоняя наваждение, потряс головой и снял ружье с опоры.

– Как думаешь, куда они идут?

– Понятия не имею, на нас им плевать и черт с ними. – Он

как бы ласково за плечо потащил Донского за собой. – Пойдем в дом, Геннадич, пойдем в дом…

Глава 4

Церковь – это место, где джентльмены, никогда не бывавшие на небесах, рассказывают о них небылицы тем, кто никогда туда не попадет.

Генри Менкен

Джованна была не на шутку напугана. Мама с папой давно, а точнее, никогда так друг на друга не кричали. Она стояла в дверном проеме их светлой кухни и бесшумно плакала. Она уже давно потеряла всякую суть разговора, и как ни пыталась, не могла понять, о чем они спорят. Папа кричал на маму, активно жестикулируя, указывая то на пол, то на Джованну, а мама как из пулемета стреляла в папу словами. Она тоже размахивала руками, а иногда, когда ее слова звучали как крик она указывала рукой на висящий над холодильником небольшой телевизор, как бы подтверждая этим свои слова. На экране показывали людей. Много. Очень много людей. Они шли по большой дороге, где обычно ездят машины, Джованна в слезах и забыла, как называется такая большая дорога. Шли огромной прирастающей толпой, крестились руками, что-то говорили. На крупных планах было видно, что некоторые с улыбкой плачут, кто-то несет на руках деток, еще младше Джованны.

Девочке было жутко интересно, что происходит? Какой-то праздник, к которому не готовились мама с папой? Карна-вал? Или дело в том странном дядечке, которого то и дело показывали крупно, издали и вообще со всех возможных ра-курсов. Дядечка был просто одет, на нем была… боже, как же это называется? Священник в Фьюмичинской церквушке носит ее… Точно! Ряса. Дядечка был одет в посеревшую рясу, волочив-шуюся за ним по грязному асфальту. Руки его были спрятаны рукавами, но ладони явно прижаты друг к другу. Глаза смотрели перед собой. Взгляд был пустым, губы сжаты практически до полоски. Тут Джованну схватила за ручку мама, потащила в гости-ную, открыла шкафчики с одеждой и, выбрасывая ее на пол с полок, что-то искала.

– Мама, ты разбрасываешь вещи, тут будет бардак, – всхлипнув, сказала девочка.

– Я знаю Джови, мама потом все соберет, солнышко, вот, надень свое любимое платьице. Она всучила дочери белоснежное платье. Джови улыбнулась. Если можно надеть это платье, то это точно праздник. Облачившись в наряд, девочка вновь шагнула к маме, которая прихорашивалась, судорожно крася губы помадой. Папа продолжал злиться, он запрещал маме и Джови куда-либо ехать, кричал на маму, называл ее безмозглой дурой, а та в свою очередь подошла к полкам прихожей, взяла ключи от машины и поманила Джованну к себе:

– Идем, милая.

Девочка послушно взялась за руку матери и шагнула с ней за порог. Папа, разведя руками, что-то крикнул вслед, но, закрывшись, дверь обрубила его речь на полуслове. Мама усадила Джованну в кресло, пристегнула, явно торопясь, села за руль, завела машину и отъехала от дома. Почему-то именно сейчас малышка Джови ощущала себя как-то странно. В груди стало холодно и пусто, она даже обернулась на дом, а завернув за угол, засмотрелась на солнце, словно видела его в последний раз.

Глава 5.

В мире слишком мало любви и благости, чтобы их можно было расточать воображаемым существам

Фридрих Ницше

Донской проснулся позже всех. Уж очень много сил он за-тратил, чтобы вырваться из грез, где малышка звала его за собой. Да, Люся вновь снилась ему, хотя сейчас он уже не был так уверен, что это она. Сон повторился в точности до мелочей, за исключением одной детали. В гуще растрепанных ветром волос, прикрывающих лицо, на этот раз горели ясным светом глаза. Нет, их не было «ясно видно» или что-то подобное, они натурально светились и словно смотрели не на Донского, а ку-да-то в его душу. Взгляд не был гнетущим или зловещим, скорее пристальным… Когда Геннадичу наконец довелось проснуться, тело густо покрывали мурашки… Его место было на уютном, пускай и жутко пыльном чер-даке, откуда вниз вела раздвижная лестница. Немного потряс головой, понял, что произошло не иначе как чудо. Похмелье после вчерашней попойки миновало его совсем. Тело не было катастрофично тяжелым, голова не гудела, да и вообще он чувствовал себя выспавшимся. Потянувшись, он стал спускаться вниз в поисках товарищей. С кухни доносились тихие басистые голоса деда и Федьки.

Света в доме не было, и коридор освещал тусклый свет фонаря, лежащего на кухонном столе лучом к двери. Это то-варищи предусмотрительно позаботились, чтобы Геннадич как проснется, не переломал себе кости в кромешной темноте.

– И что ты собираешься делать? Какой у тебя план теперь? – выспрашивал Федька у деда. Это Донской увидел, войдя на кухню.

Дед стоял спиной к двери, на столе перед ним, где совсем недавно была водка и закуски, уже лежала охотничья «Сайга», которую он по пьяни пару раз упомянул, говоря о том, что хранится в потаенных уголках его дома. Рядом с ней ящик крупных патронов и старенький, но блестящий как новый ТТ. Дед стоял с голым торсом, руки по локоть запачканы маслом, которым он старательно чистил оружие. В его возрасте худощавое тело все равно оставалось сильным и жилистым.

– А ты как думаешь, Федь? Чем еще я могу теперь заняться? – как бы с усмешкой спрашивал дед, словно молодой сказал нечто очень глупое. – Я не зря ношу свой крест, Федь, отказываться от него я не собираюсь, особенно в данных обстоятельствах. Дед развернулся полубоком к Феде и Донскому и показательно ткнул себя по татуировке в виде креста трефовой масти, что располагалась у него в верхней части груди.

– Грабить да мародерить думаешь? – без всяких изменений в интонации уточнил Федя.

– Скорее сначала мародерить, а потом уже грабить. Сейчас не так много людей в здравом уме, а сотни и тысячи хат стоят, пустуют, бери не хочу, а там да, думаю пошалить на старости лет, – с неким пацанским задором сказал дед, вставляя патроны в магазин «Сайги».

Донской вздохнул, сел на табурет у стола, разглядывая оружие.

– Чего такое, Геннадич? – хрипло поинтересовался дед. – Похмелос мучает?

– Не, скорее думу думаю.

– По поводу?

– Что лично мне делать дальше? По такому вот поводу. – Донской взял со стола патрон от ТТ и покрутил пальцами.

– Оставайся, я вон как понимаю, Федор уже решился со мной тут обосноваться.

Молодой лишь неуверенно, а скорее вяло кивнул.

– Не-е-е, деда, это ваша душа к такому лежит, а я как-то не готов, что ли, не мое это, сам знаешь.

– Твое не твое, жизнь сейчас такая наступает, либо ты, либо тебя, вот увидишь, как народ, что в уме остался, быстро дичать начнет.

– А вот я не хочу, не хочу так, дед, понимаешь? Я со смыслом жить хочу, чтоб маза на то весомая была. – В словах Донского

проскочил не очень любимый им самим сленг. – Не выживать ради выживания как животное.

Донской действительно не мог представить себя в бригаде разбойников и грабителей, но к своим товарищам не чувствовал ни малейшего отвращения. Он понимал их и их взгляд на мир, возможно, при других обстоятельствах он не был бы таким моралистом, но не сомневался, что оставшееся ему время на этой земле нужно провести со стоящей целью. За этими мыслями он и не заметил, как его взгляд застыл на другой татуировке деда.

Под ключицей товарища красовалась умело набитая восьмиконечная звезда.

– А ты с каких пор в моралисты заделался, старичок? Не ты ли у нас самый «лютый» в хате был? Или ты забыл свою погремуху? Забыл, за что на нары присел?

– Закройся, Дед, – грубо отрезал Донской, поднявшись с табурета. – Я как решил, так и будет, не морочь голову.

– Как скажешь, браток, как скажешь, не мне тебя держать, да и незачем, куда пойдешь хоть?

– Сначала думаю до центра Знаменки, там, может, к Орлу двину, не знаю еще.

Донской подошел к своему рюкзаку, открыл его широко, расстегнув все молнии, и стал аккуратно укладывать в него по-ходные принадлежности.

– Э не, так дело не пойдет, Серег, ты щас валить удумал? Позавтракаем, лясы поточим на дорожку, бог весть, когда теперь увидимся, а гнать тебя мне совесть не позволит. Ты в моем доме всегда в почете и к месту, так что, если надо, квартируй, сколько требуется.

Донской тепло улыбнулся. Примерно такого он от Деда и ждал, знал, что «братком» он его не просто так кличет.

– Спасибо, добрый хозяин, но я долго казенный хабар тратить не буду, сотрапезничаю с вами да в путь двину. – Донской слегка гоготнул в конце. Он боялся, пусть и глубоко в душе, но боялся этого разговора.

– Федя, чего стоишь, потроши наш «казенный хабар», давай, – передразнил Донского дед.

Поляну накрыли быстро, вкусно, и запили все рюмкой за Геннадича. Пошла легко, сразу расслабило и как-то даже не хотелось уже уходить. Хотелось дальше сидеть за столом, пить, травить анекдоты и так пока не уснешь.

– Все, пора мне, – Донской с трудом встал, перебарывая цеп-кие лапы их мирных посиделок.

Сложил в рюкзак свою долю провизии, забрал из общей сумки небольшой налобный фонарь, пачку батареек к нему. Бутылку воды, флягу спирта и, конечно, свое охотничье оружие.

– Погодь.

Дед вынул из своей сумки ТТ, смазанный и чистый, словно с завода или консервации.

– На вот, возьми, лишним всяко не будет.

Вежливо отказываться Геннадич не стал, взял пистолет и поместил за пояс, прижав штанами, которые он раздобыл, походные, теплые, в лесную расцветку. Тогда они троицей нашли домик лесничего, пустовавший в глуши, и недолго думая раздербанили его гардероб и запасы в угоду своим потребностям. Так Донскому достались штаны и теплый черный свитер, что и сейчас были на нем.

– Благодарю. – Они с дедом крепко обнялись на пороге.

Даже сейчас Донской чувствовал, какой же его товарищ сильный, даже будучи в годах. Он уж точно не пропадет, да и Федька с ним тоже. Молодой, долго молчавший в стороне, подошел и еще пуще Деда обнял Сергея. Привязались уже друг к другу…

Дед за порог не ступил. Прощание с другом для него и так было тяжелым. Во мрак за Сергеем пошел Федя. Светя налобным фонарем и рассекая тьму, окружавшую все вокруг, Донской медленно побрел к калитке.

– Геннадич… может, не надо? Останешься, будем вместе искать твои эти «смыслы». Федя всхлипнул, совсем уж расчувствовавшись.

– Нет, Федь, вы свои смыслы уже нашли, а у меня нет

столько времени вас в них разубеждать. – Донской остановился у калитки, повернувшись к Федору.

– Но… почему нету-то, блин! – воскликнул отчаянно Федя. – Ты что, помирать завтра наметил уже?

– Может и наметил, Федь, – усмехнулся Донской нерадостно, – опухоль мозга у меня брат, рак.

– Но… но… как? Когда успел, твою мать?!

– Незадолго до всеобщего абзаца, медичке нашей моя мигрень не понравилась, провела обследование, помнишь, я в санблоке лежал долго?

Федя, пуская по щекам горячие слезы, незаметные в темноте улицы, лишь тихо угукнул.

– Ну вот. Навыписывала колес от симптомов, но там лечить надо серьезно было, обещала поговорить, решить как-то, может, не лучевую терапию, так химозой какой меня покапать, но, видать, не успела. А теперь все, Федь, абзац всему, не будет никакой химозы и лечения.

Донской говорил спокойно, голосом полностью смирившегося человека, в интонации даже проскальзывали нотки легкой иронии.

– Так что мне и остается, брат, только прожить то, что осталось, не впустую.

Донской развернулся к дороге и побрел по ней во мрак, освещая путь тонким лучом фонаря, и на громкое молчание Феди уже не оборачивался.

Глава 6

И все, что приключается нам, бывает за злые дела наши и за великие грехи наши.

Вторая книга Эздры 8:83

Держась за мамину ручку, Джованна обошла обелиск, стоящий в центре площади. Больше всего на свете Джови сейчас боялась, что мамина рука ускользнет в этой толпе, в этом нескончаемом человеческом потоке, заполняющем площадь Петра как жидкость сосуд. Мама бросила машину прямо на дороге, как и многие другие, она быстрее тащила дочь за собой, в гущу толпы, расталкивая более медленных людей, мама почему-то хотела быть ближе всех к тому странному дядечке, что шел впереди все это время. Джованна не понимала, что происходит и почему этот дядечка и все эти люди столько шли по дороге пешком, почему не вызвать такси или не поехать на автобусе? Хотя, может, они сейчас и не ходят, ведь весь транспорт, что видела Джови, стоял. Пока они шли по Риму вслед за дядечкой, лишь изредка кто-то гудел сигналом позади нескончаемой толпы. Девочка жутко устала, ножки уже не всегда слушались и ныли от боли, но до хныканья дочери маме словно не было дела. Она была так увлечена тем, чтобы во что бы то ни стало успеть за дядечкой, быть ближе других к нему, что безжалостно волочила дочь за собой, лишь иногда поднимая на руки, когда Джови плелась слишком медленно.

Они, наконец, остановились. Идти вперед стало просто невозможно, там стояла не просто толпа, а живая стена из тысяч людей. Сзади подходили еще люди, становилось тяжело дышать, казалось, они просто раздавят малышку как муравья, как мелкую букашку и даже не заметят. Мама прижала дро-жащую девочку к себе рукой, сжав плечо дочки так сильно, что Джови поморщилась. В редкие просветы между людьми девочка пыталась рассмотреть дядечку в рясе… Джови сильно толкнули в бок, и они с мамой чудом не упали, ухватившись за стоящего рядом мужчину. Повернув голову на обидчика, Джови увидела лишь удаляющуюся вглубь толпы широкую спину крупного мужчины, который за счет габаритов с легкостью проталкивался сквозь человеческий поток…

День был достаточно жарким, и весь их с мамой путь Джови ужасно хотелось пить, девочка не раз просила об этом маму, но та лишь твердила ей потерпеть еще чуть-чуть но так и не находила заветной воды. Сейчас Джови уже начинало тошнить от жары, однако тень от величественного купола собора Святого Петра хоть как-то спасала ее. Джови хотела отступить от мамы, но тут же уперлась в чью-то ногу, сзади – в чью-то грудь, а спереди, естественно, была чья-то спина. Она чувствовала себя такой маленькой, такой беззащитной сейчас, ей жутко хотелось к папе, чтобы он закрыл ее от всех этих дурно пахнущих уставших людей, поса-дил на свои сильные плечи и сделал с ней самолетик. Боже, как же она любила самолетик! Что может быть лучше, чем развести руки в стороны и просто летать, сидя на папиных плечах, понимая, что папины руки не отпустят твои ножки и не дадут упасть. Джови думала об этом и не подозревала, что папа и сейчас искал ее и маму. Он толпился с другими людьми, казалось бы, в просторной арке у входа на площадь, но никак не мог протолкнуться меж гущи людей… Она не знала, что он выкрикивал их с мамой имена, расталкивал мужчин и обступал женщин, она не знала и не могла знать, в какой панике он пытался их найти в этой многотысячной беспросветной толпе.

Гомон резко стих, что выдернуло девочку из ее думок, сквозь маленькую щель она видела, как тот дядечка стоит прямо перед собором и простирает руки к толпе, а та в ответ, словно зомби, тянет руки к нему, но почему-то не может дотянуться. Громогласно раздался голос… Он стал звучать, словно не из уст дядечки, а отовсюду, от каждой колонны собора, от каждой плиточки площади, от каждого пушистого облачка. Джови совсем не понимала, что говорит дядечка, но все вокруг замерли, в каком-то благоговейном трепете глядя на него, на его движущиеся губы, складывающие звуки в совсем непонятные для девочки слова. Тон и голос у этого дядечки был очень певучий и в то же время мягкий, просто слушая его и вовсе ничего не понимая, девочке все равно становилось как-то спокойнее. Она тоже уставилась на его губы складывающие звуки в слова и уже не хотела ничего кроме как слушать эту прекрасную сладкую, как песня, речь… Джови дернулась, когда мама сильно сжала ее ручку. Девочка задрала голову и посмотрела на нее, но не узнала… В глазах мамы не было мамы. Была какая-то небывалая, не-реальная радость, лицо искажала счастливая гримаса, а грудь от дыхания почти не вздымалась, словно мама и перестала дышать, слушая дядечку. Другой рукой мама держалась за руку чужого мужчины слева от нее, и Джови поняла, что что-то не так. Все вокруг схватились за руки, были настолько погружены в мелодичные напевы дядечки, что стали пошатываться из стороны в сторону в такт его словам…

– Ма-а-ам… – Джови стала дергать маму за ручку, пытаясь обратить ее внимание на себя, но мама не отводила глаз от дядечки…

– Мамочка, мам! Мам, пожалуйста, пойдем домой, мне страшно, мам! Я хочу к папе!

Джови, надрывалась, и уже всем тельцем трепала маме руку заливаясь слезами, а мама, глядя лишь на него, уже переваливалась с ноги на ногу в такт словам, так же как это делали и другие… Все, словно это был огромный флешмоб, переваливались в каком-то трансе из стороны в сторону идеально синхронно. Вне зависимости от возраста и пола все слились в этом едином безумном танце, и тысячи человек в один голос, словно по команде, стали вторить его речи, и это, казалось, было слышно в любом уголке мира. Было так громко и бездушно, что Джови перестала нравиться эта «песня», она стала ее пу-гать, да так сильно, что слезы текли по щекам уже постоянно.

– Мамочка! Очнись, мамочка! Пожалуйста! – Девочка в от-чаянии забила своими кулачками по бедру мамы, упала на ко-ленки и зарыдала…

Она уже не видела, как дядечка превознес руки к небу и, по всей видимости, хотел завершить песнь, сказав что-то важное, самое важное, что могло быть… Джови рыдала так, что слышала только себя, не слышала ни певучий и такой мягкий голос дядечки, ни хоровую песнь пляшущих людей, не слышала Джови и громкого одиночного хлопка… А потом все затихло. В одночасье все люди замолчали и замерли, уставившись в одну точку… Джови как-то сама по себе прекратила плакать и поднялась на ножки. Мама стеклянными глазами смотрела на тело дядечки, лежащее между колонн собора. Джови могла разглядеть только тело и не видела темноалую кровь, разливающуюся лужей из-под рясы. Все более темная струя крови медленно стекала по ступеням вниз. Казалось, время замерло. Люди стояли недвижимо, словно статуи, замершие по чьей-то команде, живыми в них были только безумные и очень широкие зрачки, что смотрели за стекающей по ступеням струйкой… Струйка остановилась на краю первой ступени и до площади ее разделяли несколько сантиметров свободного падения…

Струя замерла, но скопившаяся бордовая капля сначала повисла на краю ступени, словно раздумывая, падать ей или завершить свой путь здесь, а потом упала вниз, оставив от себя лишь крохотное красное пятнышко. Толпа дружно вздохнула, словно у них было одно дыхание на всех… и разверзся гром. Такой громкий, что под ногами Джови затряслась земля, а сама малышка, в ужасе закрывая ушки и глаза, пятилась назад, меж обезумевших людей, пока не споткнулась об кого-то и не упала. Громыхало так, что девочка вздрагивала и кричала. Не имея в себе сил открыть глаза, она крепче прижала ладони к ушкам и свернулась калачиком, рыдая и закрываясь от всего вокруг…

Она уже не видела, как на небе образовались серые тучи и мелькали молнии. Джови не видела, как серая буря в секунды превращается в непроглядную мутную мглу, пожирающую свет и закрывающую солнце. Не видела девочка и то, как закрыла и съела эта мгла последний лучик солнца, а толпа вышла из ступора и, образуя витиеватые колонны, стала двигаться. Не видела Джови и как люди, шепча себе под нос ту, некогда прекрасную песнь дядечки, что он так и не успел закончить, передавали его бездыханное тело по рукам, как рок-звезду на концерте, как выносили его тысячами рук через арку, а потом, подобно муравьям, следовали за ним, покидая площадь сквозь великолепные своды арки.

Рыдая, девочка вспоминала семейные вечера, когда они с мамой и папой, держась за ручки, гуляли по Фьюмичино, смотрели фильмы и болтали о всякой ерунде. Почему-то отчетливо Джови помнила последний воскресный вечер, когда она приставала к папе с расспросами о самой себе:

– Пап, а почему вы назвали меня Джованной, а не Анжеликой или Сьюзан? – спрашивала девочка насупившись. В садике все мальчики не отлипали от Анжелики, когда узнали, что ее имя означает ангел. Ответ Джови не помнила, не могла вспомнить, ей было намного важнее вспомнить лицо папы, здоровые и не одержимые глазки мамочки и теплую улыбку папочки…

Джови так и не вспомнила, что ответили ей родители, хотя возможно, это и было самым важным ее воспоминанием, ведь имя – Джованна выбрала ее религиозная мама, настоявшая на том, чтобы имя ее дочери означало с итальянского – «помилованная Богом».

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

Раз я знаю, что ты придешь, я могу тебя ждать сколько угодно.

А.Камю

Бутилированная вода не могла оказаться лишней в таких условиях, поэтому Донской, не раздумывая, поместил найден-ные им на полке магазина бутылки по 0,5 себе в рюкзак. Вновь закинув его себе за спину, он медленно и осторожно побрел между стеллажей дальше. Магазин, как и ожидалось, был давно разграблен и пуст, под тяжелыми ботинками Сергея хрустели осколки стекла, словно подмерзший снег в хорошую зиму. Свет налобного фонарика был не единственным в помещении. Через витрину магазин слегка окрашивался в желтоватый цвет, вызванный большим пожарищем в доме напротив. Четырехэтажное здание пылало полностью, от первого до последнего этажа и освещало приличную долю пространства. Геннадичу было даже непривычно видеть очертания чего-либо дальше, чем пара десятков метров, однако сейчас благодаря яркому пожарищу, взору Донского открывалась вся центральная улица Знаменки. На удивление, здесь не было ни души. Ни одного бродящего и бубнящего что-то себе под нос безумца, ни одного смелого, снаряженного по самое не горюй мародера и даже ни одного животного. Донской переступил порог магазина и вновь оказался на воздухе. Назвать его свежим было нельзя, ведь жар от пылающего напротив дома настойчиво пытался греть и сжирать прохлад-ный уличный кислород. Донской не хотел думать о причинах появления неожидан-ного и весьма полезного в новых условиях жизни «светильника», ведь их – вариантов было великое множество. От простого «когда все началось, какая-нибудь старушка не выключила газ, и наполненная горючим веществом квартира ждала малейшей искры» до намеренного поджога дома местными, чтобы хоть как-то ориентироваться в пространстве. В поджог верилось меньше всего, ведь, учитывая тесную застройку, из-за такого огненного соседства другим до-мам центрального района Знаменки в ближайшем будущем светило то же самое. Огонь перекинется дальше. Геннадич в этом не сомневался. Сомневался он лишь в том, что ему делать дальше. Вернуться к Деду и Федьке? Бродить тут в поисках счастья? Мозговой штурм прервал тихий скрежет металла об асфальт. Через всю проезжую часть прямо на Геннадича шел худощавый и шепчущий сам себе человек. В руке он держал большой пожарный топор, лезвие которого волочилось по асфальту, противно скрежеща. Донской ни разу не видел, чтобы безумцы хоть как-то про-являли агрессию и делали что-то, угрожающее кому-либо кроме их самих, однако внутренний параноик советовал не проверять свою веру в их безобидность на прочность. Донской ловко вскинул винтовку и приложился глазом к стеклышку оптики. Силуэт мужчины покачивался неровной походкой. Его мишенью не был человек, это был именно безликий силуэт, освещенный со спины ярким пламенем. Так даже проще. Ты не видишь его глаза, лицо, шепчущие губы. Громко бухнуло, толкнув Сергея в плечо. Грохот сразу перешел в тонкий звон в ушах. Силуэт слегка дернулся плечом и упал, словно его просто выключили.