Свет надежды

Кирилл Соловьев

Свет надежды

ПРЕДИСЛОВИЕ

Данная книга является исключительно художественным вымыслом, историей, выдуманной автором. Мнение персонажей по тем или иным вопросам не обязаны совпадать с мнением и точкой зрения автора. Автор не имеет цели показать какую-либо религию в плохом свете или же повлиять на ее последователей, автор также не имеет предвзятости к служителям церкви, и все персонажи в книге не являются олицетворением представления автора о них.

В книге присутствует ненормативная лексика, а также сцены насилия и жестокости.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

В полночь Господь поразил всех первенцев в земле Египетской, от первенца фараона, сидевшего на престоле своем, до первенца узника, находившегося в темнице, и все первородное из скота.

Исход, гл. 12 Ст. 29

– Религия порабощает разум. Верующий из человека разумного, со свободной волей, превращается в безвольное и бездумное существо, неспособное отличить иллюзию от реальности и добро от зла, – протяжно и умиротворенно, поучительным тоном протянул дед и, хлюпая, втянул губами горячий чай прямо из крышки термоса. Язычки пламени слабо освещали лица людей, сидящих у затухающего костра. Молодой, протянув руку к котелку над пламенем, неловко помешал кашу. Субстанция напоминала перловку, однако всяких лишних ингредиентов в ней хватало с избытком. Тьма над головами путников бесшумно сгущала краски, становясь совсем непроглядной. Деревья, стоявшие чуть дальше от костра, стали едины с чернотой вокруг. Молодой вынул большую ложку из котелка и завернул ее в полотенце.

– Еще долго, – не стал обнадеживать своих товарищей молодой.

– Дерьмовый из тебя кашевар, Федька, – без злобы произнес дед. Как ни сложно было догадаться, Федьку прозвали молодым за лета, коих ему было всего около двадцати. Дед, соответственно, был «дедом» по тому же возрастному при-знаку. Конечно, Сергей Геннадиевич Донской мог бы с тем же успехом иметь среди паханов кличку «Дед», но в свое время, 4 не зная того, опоздал лет на пять-шесть, ну, во всяком случае Сергей все же был заметно моложе деда и только недавно раз-менял свой 5-й десяток. В компании Донского чаще называли просто Геннадич. Геннадич переставил охотничью винтовку от рюкзака к своей ноге и откинулся назад расслабленно, устало выдохнув.

Все трое удобно располагались на раскладных рыбацких стульях. Чехлы от стульев висели один за другим на сучке дерева.

– И все же, дед, не думаю, что для хороших людей вера так губительна, как ты говоришь, она им, возможно, и вовсе не нужна, раз они «хорошие», а плохим это как шанс исправиться, найти верный путь, – помешивая кашу, сказал молодой.

– А, – дед тихонько посмеялся, – ты, видимо, частенько заглядывал на беседы к нашему святоше!

Дед с трудом и кряхтением закинул ногу на ногу и откинулся на спинку стула со всей присущей ему осторожностью и продолжил:

– Ты так легко поделил людей на хороших и плохих, мне аж завидно.

Геннадич тихо хмыкнул в темноту, как бы поддержав беседу. Этот околобожественный треп ему за дни пути уже стал надоедать.

– А что сложного? – искренне удивился Федька. – По крайней мере, с религиозной точки зрения отделить хороших от плохих не так уж и сложно. Живешь по законам Божьим – хороший, красавец, орел! – Он демонстративно потряс кулаком при упоминании грозной птицы. – Убиваешь, воруешь, жрешь как не в себя – грешник. Плохой.

– Все мы грешники,– коротко и безэмоционально вставил свою реплику Донской, а затем слово вновь взял их старший товарищ.

– Федь, тебе напомнить, сколько во имя Господа в Средние века вырезали народу? Крестоносцы чего одни стоят, так они все верили в свою правоту и правое дело. Их пастухи вшибали в головы, что этого хочет их Господь, что участники походов хорошие люди, и их ждет место в раю, однако те в свою очередь не могли быть праведниками как минимум, потому что нару-шали основу основ Библии – не убий.

Дед вновь глотнул чаю и продолжил:

– Религия – опиум для народа, идеальный инструмент управ-ления самосознанием и миропониманием.

Федька слушал и тупо пялился в костер, вороша угольки палочкой.

– Как говорил Вайнберг, «чтобы заставить хорошего человека делать зло – для этого необходима религия».

– А кто этот… Вайнберг?

– А, – махнул рукой дед, – физик.

Геннадич огляделся вокруг. Что-то резало ему уши в этом ночном лесу. Что-то было не так, неправильно. Поводив головой по сторонам, Сергей осознал, что так на него действует тишина. Гробовая, мертвая и абсолютно неестественная для лесной чащи. Словно тьма вокруг них съедала все звуки и, пере-жевав, отправляла в человеческие уши лишь переваренный гул тишины. Донскому было неспокойно, очень уж эта тишина да-вила, настораживала. Он потянул левую руку к своему рюкзаку, возле него лежала охотничья винтовка, которую он переложил под правую руку. Так было спокойнее.

– Окей, дед, ну а те, кто не верит? С ними ж можно просто, хороший и плохой.

Федька сказал это достаточно резко, словно что-то умное.

– Ты про атеистов? Так тут еще интереснее, парень.

Федька подобрался, навострил уши, внемля своему мудрому старцу даже чересчур внимательно.

– Ганс Христиан Андерсен писал где-то, не помню где, что думающий атеист, живущий по совести, сам не понимает, насколько он близок к Богу, потому что творит добро, не ожидая награды. В отличие от верующих лицемеров. Вот и думай малец, что имелось в виду.

Дед допил чай последним обширным глотком и стал закручивать кружку термоса.

– Да че тут думать-то, и ежу понятно, что верующий добряк не, потому что добряк, а потому что хочет после своей безвременной кончины отдыхать в райском саду, а не где пониже.

– О, натаскал ты, дед, парня, мыслить начал, – смеясь, по-стариковски, тихо влез в разговор Донской.

– А то!

Засмеялся и второй представитель старшей группы.

– Так, кашу есть давайте! – прервал всех Федька.

Сытно поев, Донской залез в свой спальный мешок с легкой улыбкой. Найдя удобное положение, он не торопился закрывать глаза. Не так он молод, чтобы разбрасываться временем в этом мире, тем более что теперь неизвестно, будет ли другой мир от-личаться от этого, да и будет ли он вообще?

– Фууух, – он выдохнул накопившуюся усталость. В конце концов, пройти столько, сколько он, за столь короткий срок…

Достижение, не иначе. Он долго лежал, глядя во мрак, зачем-то борясь со сном… Ему хотелось дольше ощущать то, что он, наконец, прилег и никуда двигаться не надо. Пусть шарик по-крутится сам. Кстати… А он крутится вообще? А вокруг чего?Теперь все ставилось под сомнение. Все, кроме того, что этой ночью во сне Сергей Геннадиевич вновь видел Люсю. Она снилась ему практически каждую ночь с того самого момента, как они вышли в поход. Она опять стояла к нему спиной, такая маленькая и беззащитная, в центре огромной площади, у подножия какого-то огромного обелиска, который уходил куда-то, к озаряемым белым светом небесам. Белоснежное платьице на девочке трепал ветер, она медленно поворачивалась к Донскому, протягивая руку ладошкой вверх. Ее растрепанные, густые, скачущие от ветра волосы закрывали лицо девочки и это словно ей совсем не мешало. Она звала его, звала куда-то за собой, а перед ней в свете ярких лучей были видны очертания огромных, церковных куполов…

Глава 2

Итак, бодрствуйте, потому что не знаете ни дня, ни часа, в который придет Сын Человеческий.

(Мф 25:13).

Это было самое необычное утро в истории. Утро, подарившее большинству людей то, к чему они стремились и чего жаждали во многих философских книгах, научных работах по социологии и прочей бессмысленной и утопичной писанине. Это было утро, подарившее большинству представителей че-ловечества единство. В то утро в каждой точке земного шара любой человек обладающий телевизором, радио, мобильным телефоном и любым другим гаджетом, был увлечен и озабочен только происходящим у берегов Италии, между Апеннин-ским полуостровом и островами Сицилия, Сардиния, Корсика и Эльба, в так называемом Тирренском море. Поначалу, новость о небывалом по силе шторме, возникшем вопреки любым про-гнозам синоптиков, была интересна лишь немногим жителям прибрежных городов, однако по мере поступления все новой и новой информации, равнодушных к происходящему практически не осталось.

Маленькая Джованна стояла по пояс в воде и смотрела вдаль. Теплые воды омывали ее ножки, но она не ощущала этого, не ощущала так же, как не слышала взволнованную маму, которая звала ее с берега. Джованна смотрела на нечто великое и грандиозное, самое необычное и завораживающее, что ей приходилось видеть за свои пять лет жизни. Наконец рука отца, схватив девочку за запястье, выдернула малышку из ступора, а затем и из воды. Взволнованная мама судорожно обтерла малышке ноги полотенцем и помогла надеть сарафан и сандалии. Джованна молчала, послушно исполняя указания родителей, однако не могла отвести взгляд от моря. Их семья жила в небольшом прибрежном городе Фьюмичино, который находился совсем недалеко от Рима. Утренний поход на пляж уже давно стал своего рода традицией в их семье, однако сегодня мама с папой, впрочем, как и большинство отдыхающих, сейчас собирались домой не пробыв на берегу и часа. Причина, казалось, была видна отовсюду. От горизонта прямо к берегу двигался небывалый шторм… Серые тучи на совсем недавно чистом голу-бом небе по центру и вовсе становились практически черными.

Тучи освещались разрядами молний, благодаря которым можно было разглядеть главную особенность этого пугающего великолепия. Шторм подобно громадному смерчу закручивался, но не формировал полной воронки, его ветреные темно-серые границы изображали направленный на берег полукруг, словно месяц, который можно было увидеть в ясную ночь на звездном небе. Вихри ветра волновали воду, а яркие всполохи молний пробивали «стены» полумесяца светом.

Уже ступая по песку к парковке, Джованна вновь смогла обернуться. От берега быстрым шагом шли люди, некоторые, напротив, стояли ближе к воде с телефонами и снимали на камеры приближающийся шторм. К берегу с парковки мимо девочки пробежали два человека, молодая девушка с микрофоном и дяденька с большой камерой, за которой тащился черный провод. Провод уходил в небольшой фургон. Джованна практически сразу разглядела в девушке ту репортершу, что часто видела в телевизоре.

– Пап, это же…

– Я знаю, идем, – грубым тоном ответил отец и открыл заднюю дверь машины для дочери.

Надув губы, малышка уселась в детское кресло и сложила ручки под грудью, всем своим видом выражая обиду на отца, однако тот никак на это не отреагировал, лишь молча застегнул ее ремень и уселся за руль. Насупившаяся еще больше Джованна вновь обернулась, охнула, ведь шторм был теперь еще ближе. Она восторженно стала рассматривать всполохи молний, гром от которых постепенно подходил к берегу легкой вибрацией воздуха. Она смотрела на молнии, а оператор, отведя мощную и до-рогую телевизионную камеру от ведущей напарницы, уже на-водил максимальный зум на него, медленно идущего к берегу в самом центре бушующей стихии, на него, идущего по воде.

Глава 3

Блажен тот, кто возьмет и разобьет

младенцев твоих о камень!

Пс. 137.9

Они шли четкой колонной. Впереди светя бойким ручным фонарем, шел дед, за ним Донской с охотничьей винтовкой на плече. Чуть позади плелся Федька, на горбу которого была большая часть вещей из тех, что путники взяли с собой. Тьма и тишина леса вокруг угнетали. Донской то и дело вздрагивал, когда в его голове мелькали мысли о том, что из этой всепоглощающей тьмы на них что-то пристально смотрит. Даже нет, не на них. На него. Только и именно на него. Он в секунду представлял как ужасное нечто хищно зыркает ему вслед сумасшедшими глазами, как жадно облизывается «оно», подбираясь к нему все ближе.

Треснула ветка под ногой, и Донской дернулся, словно невиданный монстр уже действительно набросился на него.

– Геннадич, вы чего? – Федька, уткнувшись в спину Донского, слегка отпрянул и мирно положил на его плечо горячую руку.

– А… ничего, все нормально, Федь. – Наваждение медленно отступало, Донскому становилось легче дышать и мыслить. Он похлопал по руке Федьки и уже практически уверенно зашагал вперед за дедом. В руках ведущего был большой и длинный полицейский фонарик, которым при желании и должной сноровке можно было и обороняться. Светил он далеко, однако казалось, что тьма вокруг пожирает свет, как только тот пытается рассеяться и осветить путникам дорогу. От луча оставался сравнительно небольшой прок, позволяющий двигаться, не врезаясь в деревья.

– Дед, а мы точно не заблудились? – в очередной раз спросил Донской.

– Нет. Час назад мы шли по тропе и свернули туда куда надо.

Дед остановился, вынул из кармана больших штанов свернутую в несколько раз карту. Спутники настигли его через пару секунд и обступили с обеих сторон. Развернув карту, дед направил свет фонаря на нее и стал вглядываться.

– Вот, видишь? – Он ткнул и посвятил на точку на карте. –Это город Орел.

Дед перевел луч чуть ниже на размокшую надпись.

– А это, брат, поселок городского типа Знаменка, где ваш покорный провожатый и проживал в лучшие годы своей жизни, – не без иронии сказал Дед.

– И долго нам до твоей родной обители еще чалиться?

– Ну… – Дед задумчиво поглядел в карту, вздохнул. – Думаю, в течение этих суток уже дойдем.

Он свернул карту, а ведомые им люди, почуяв незыблемую уверенность вожака, перестали задавать вопросы. Вновь вы-строились цепочкой и двинулись за тонким лучиком света, что отчаянно бился с окружающим мраком. Мертвая тишина вокруг оживлялась редким потрескиванием веток под ногами, иногда дед коротко предупреждал спутников о препятствиях, еще реже они находили темы для разговора, однако любой диалог кончался в такой обстановке довольно быстро. Всем одновременно хотелось говорить, общаться, слышать чей-то голос, не чувствовать себя абсолютно одиноким и потерянным в этой мгле, но в то же самое время, сила и спокойствие окружающей тишины заставляли умолкнуть. Да-вили со всех сторон, запрещая нарушать священное молчание в этом сумраке.

– Справа! – Федька произнес это столь неожиданно, что Донскому еще потребовалась пара секунд, чтобы обработать поступившую информацию и направить взор от луча фонаря направо.

– Быть не может, – прошептал Донской. Справа обрисовывались желтым заревом кроны деревьев. Облачко желтоватого свечения пятном нависло над лесом.

– Ну-ка…

Дед вновь развернул карту, долго вглядывался в нее, похмы-кивая от тяжести размышлений, затем часто закивал и, ткнув пальцем на небольшой светлый ореол, сказал:

– Туда нам и надо.

Все уже быстрее и смелее двинулись к зареву. Пятно напоминало то свечение, что образовывалось над большими теплицами, где круглый год трудолюбивые рабочие выращивают продукты. Шаги троицы стали в разы быстрее, само настроение движения изменилось. Оно не было больше монотонным и безнадежным, цель была видна и влекла к себе желанностью и неизведанностью. Зарево совсем накрыло небо, что значило лишь одно – они близко. Последней преградой стала небольшая земляная насыпь, на которую первым взобрался Федька.

– Мать твою бога душу…

Федька ошалело смотрел на что-то, пока его спутники поднимались по насыпи.

– Ох, – дед с кряхтением забрался и выдохнул: – А эту церквушку я знаю.

Перед троицей предстала пылающая церковь. Церквушка, судя по всему, старенькая, деревянная и не столь большая и величественная как принялись строить в последнее время. Она пылала. Ее нутро, заполненное пламенем, просвечивалось сквозь трещины и щели в деревянных стенах, которые тоже были охвачены огнем. Дым уходил вверх, а пламя охватывало башенку, словно тянулось к куполу, на вершине которого объятый алым пламенем стоял крест. В огне он выглядел еще более внушительно и завораживающе. Жар большого пожара добрался до путников, обжигая щеки, врезаясь в глаза. Дышать было тяжело.

– Пригнитесь.

Дед руками надавил на плечи товарищей, опустив их к земле пониже, а затем и вовсе уложив на насыпь брюхом. Донской сглотнул. Перед церковью суетились люди. Худые, кто-то полностью обнаженный, кто-то в лохмотьях, некогда бывших дорогой одеждой, а на некоторых местами одежда дотлевала. От церкви стройными рядами, хромые, обгорелые и перекошенные, шли люди. Они подходили к другим таким же, которые черными от земли и копоти руками клали пришедшим горсти земли в широко расставленные ладони, а затем принимались голыми руками впиваться в землю, раскапывая ее для того, кто придет за ней следующий. Покрытые пеплом и грязью, обожженные люди один за другим и раз за разом ходили к пылающему дому Господа и кидали в него землю. С другой стороны двое тех, что были покрепче других, вращали колодезный рычаг, вытягивая полное ведро воды, передавали его другому, который выплескивал его на горящие стены и вновь нес к ним уже пустой и бесполезный сосуд.

Картина была страшной. Все эти безумные и совершенно бесполезные, бессмысленные попытки тушения выглядели не просто жутко, они ужасали. Люди, в потугах донести свои жалкие охапки земли до цели, то и дело подходили вплотную к пламени. Загорались, обжигались и изуродованными возвращались обратно за новой партией.

– Сколько же их… мама родная… – еле слышно прошептал Дед. Людей действительно было много. Десятки, если не сотни, они постоянно двигались, и сосчитать их было нереально. Однако не это пугало больше всего. Они не кричали. Горящие не вопили от боли, несущие не переговаривались, а те, кто тягал рычаг, не кряхтели. Они словно не издавали ни звука, но так казалось только на первый взгляд. На самом же деле никто из них не молчал. Все эти люди монотонно и в унисон бормотали что-то себе под нос, подвывая и затихая в одних и тех же местах. Их бессмысленное неразборчивое бормотание сливалось в одно целое, создавая до мурашек пробирающий шепчущий хор.

– М-да,.. – Все трое путников смотрели на это как завороженные. – А ведь нам надо еще чуток от этой церквушки, – пробормотал Дед.

– По прямой? – с надеждой на отрицательный ответ произнес Донской, стянув с плеча винтовку.

– Угу, – развеял его надежды дед.

Дед стал подниматься, Донской, переведя дыхание и вновь передернув затвор для уверенности, тоже встал с земли.

– Мы что… Через этих, что ли? – Федька говорил быстро и испуганно, нижняя губа подводила и слегка дрожала.

– Да ты не дрейфь, они ж безобидные, сам же знаешь, – Дед похлопал молодого по плечу и ободряюще улыбнулся.

Федька поднялся, Дед, и Донской уже двинулись вперед.

Становилось жарче, они проходили чуть сбоку от постройки, обходили, чтобы двинуться по узкой тропе от церкви дальше, к Знаменке.

Бормотание нарастало, слышалось сначала сильнее, а потом и вовсе их монотонный синхронный гул словно заполнил собой все пространство. Люди проходили мимо троицы, обступали своими потоками, не замечая путников. От них смердело. Запах жареного человеческого мяса бил по обонянию. О плечо Донского ударился неуклюжий тощий старик, голый и обожженный, местами с черной как уголь кожей. Сергей отскочил в сторону и уперся винтовочным стволом ему прямо в грудь. Старик же, словно вырванный из грез, ошарашенно смотрел на него. От этого взгляда становилось не по себе. Широкие до невозможности зрачки, заплывшие кровью от лопнувших ка-пилляров белки и полное безумие, граничащее с пониманием всего сущего во взгляде. Возможно, и то и другое было верно, и этот сумасшедший взгляд, был плодом полного, безграничного понимая всего и вся. Губы старика все так же еле открываясь, двигались, и он бормотал, как и все. Не сводя с него оружия, Донской двигался спиной за товарищами.

Федька, до этого момента и так уже давший слабину, вновь стал шепотом ругаться. Громко сломалось бревно в стене у самого основания. За-трещала вся церквушка и вот, казалось бы, стена должна начать валиться как домино, однако верные спасители храма божьего и тут пришли на помощь. Один безумец, тощий и в обгоревших лохмотьях, как подорванный, подбежал к трещине и, столкнув прогоревшую древесину внутрь, без раздумий и промедлений лег на ее место грудью. Его тут же охватило пламя, треснув, на него повалилась стена сверху, но дальше обвала не случилось.

Доска из живого человека идеально заняла место пробоины, по-звоночник хрустнул и прогнулся под весом, плоть загорелась и чернела, а человек со «все понимающими» глазами все быстрее и словно счастливее бормотал свою мантру. Донской вслушивался, стараясь разобрать слова, но никак не мог, а их пораженная увиденным троица уже уходила от пылающего здания по узкой тропе. Их вновь вел свет фонаря, их вновь было только трое, они вновь были во тьме и такой уже родной и долгожданной тишине. Донской, наконец убрав винтовку за плечо, осознал, что у него получилось различить лишь одно слово из всего безумного бормотания. Последнее слово их цикличной «песни», слово «аминь».

Скрипнула старая, проржавевшая калитка, Дед медленно и словно не веря в происходящее двигался по узкой плиточной дорожке к одноэтажному дачному домику. Белый кирпич, черепичная крыша, большие окна веранды, мощная металлическая дверь. Жилище Деда находилось на окраине улицы, и было одним из первых на дороге от горящей церкви к Знаменке.

– Милости прошу… – Дед распахнул дверь, на удивление, в отличие от калитки, она не издала ни звука. Неуверенно шагая по темному коридору, хозяин добрался до небольшой кухоньки, миновав двери в спальню и ванную. Донской и Федька, осматриваясь, шли за товарищем, не говоря ни слова. Оба не хотели нарушать такой момент.

– Лет 15 я тут не был, – еле слышно произнес Дед, после чего сдул с небольшого стола в центре помещения пыль, взял с полочки над плитой граненую вазу, после чего вложил в нее фонарь лучом вниз. Свет послушно рассеялся от углов и граней вазы и осветил комнату. Донской, наконец, стянул с себя рюкзак, поставил на стол и облегченно выдохнул. Молодой сполз на пол и сел, опершись на стену спиной. Взгляд его был пустым. Действительно, долгий путь окончен, цель, к которой шли – здесь, но смысл существования исчез. Что теперь делать? В пути казалось, что, добравшись до точки, они обретут что-то, заслужат покой и все станет нормальным. Обретет смысл. Но нет. Они здесь и это всего лишь факт, не достижение, не подвиг и не свершение. Просто факт, который оставляет каждого из путников наедине с мыслями, гнетущими еще больше, чем всеобщая ситуация.

– И что теперь? – озвучил повисший в воздухе вопрос Донской.

– Я здесь остаюсь, – сипло и равнодушно сказал Дед. – Вы

как хотите, так и поступайте

– Дед, не пори горячку, – начал было Донской, но Дед перебил его.

– Я обещал вывести нас к людям, к селениям, дальше мы друг другу ничем не обязаны. Я дома, Серег, впервые за столько лет, теперь я не уйду, и пусть снаружи хоть вечные пляски эти будут.

– А нам-то что делать? – обреченно и грустно спросил Федька, совсем растерявшийся от тяжести будущих решений.

– Что хотите, то и делайте. Я никому из вас не мамка, – цинично отрезал Дед. – Захотите остаться, не прогоню, а так – дальше без меня, братцы.

Донской отставил себе стул, опустился на него и глубоко вздохнул.

– Есть что выпить? – спросил Геннадич, положив на стол винтовку.

Дед поднял палец вверх, словно вспомнив что-то, встал и прошелся к раковине, под которой, как и в любом русском жи-лище, стояло мусорное ведро.

– Интересно, моя старушка схрон мой сохранила? – как бы даже с ухмылкой сказал Дед, после чего с гордостью вынул из-за мусорки бутылку водки.

– Сохранила, любовь моя! – Дед от счастья смачно поцеловал пыльную бутыль. Поднялся, с полки взял стаканы и поставил на стол.

– А ты…ну… знаешь, где твоя сейчас? – робко и осторожно спросил Сергей.

Дед помолчал, затем явно с болью в голосе произнес:

– Пляшет, наверное, где-то, бормочет. Она у меня набожная была, я как на дело – она свечку в церковь тащит.

Водка с приятным журчанием разлилась по стаканам. Сергей обхватил свой и сразу махнул его внутрь.

– Ох, хороша! – воскликнул Донской, поморщившись.

– Эх, торопыга, нет чтоб друзей подождать, алкаш, – сказал Дед без злобы и плеснул Донскому еще. Федька подобрался к ним, молча взял свой стакан. Затем и Дед. Вздох, фраза «не чокаясь» и горячая жидкость прожгла души путников.

– Ох… Федька, ты бы, что ли, закусь из рюкзаков достал. – Морщась сказал дед,

Федя молча подошел к вещам и стал доставать пожитки. Усевшись за стол, мужчины продолжили пить. Вскоре они уже изрядно захмелели, Донской даже покраснел в щеках.

– Деда, где у тебя до ветру сходить можно? – поинтересовался Донской у товарища.