Суд нечеловеческий §2 [Эпоха Плача]

– Ладно, Гена, – прохрипел я, отплевываясь гарью. – Ладно. Ты все-таки нужен. Засранец. Иногда.

== Я НЕ ЗАСРАНЕЦ – Я КОНСТАНТА, НОСИТЕЛЬ. А ВЫ – ПЕРЕМЕННАЯ.

== ПРОДОЛЖАЕМ ДВИЖЕНИЕ.

– Раз уж я переменная… – я проверил затвор дробовика и позволил себе кривую ухмылку. – То, давай так, я тебя официально нарекаю… Гена. Два с Половиной. Литра. Или так. Или – засранец. Выбирай.

Собеседник включил режим "игнор". Опять стал сычом.

Я развернулся и захромал в лес, оставляя позади воющую от ожогов чёрную лужу.

Уже добравшись до кромки деревьев, перешагивая через овраг обочины, мой незваный товарищ вдруг очнулся – в голове щелкнуло:

== ПРИНЯТО.

== ИДЕНТИФИКАТОР "ГЕНА 2.5 L" ЗАФИКСИРОВАН В ПРОГРАММНОМ РЕЕСТРЕ.

3. ИНКУБАЦИЯ. ТОЧКА ОТСЧЁТА.

(Год назад)

Дождь.

Он помнил этот дождь.

Небеса разверзлись, и потоки воды превратили подмосковное шоссе в чёрную, скользкую реку. Водитель Алексей, как и всегда, перестраховывался и, по мнению нетерпеливого пассажира, плёлся как сонная муха. Суперсовременный Аурус мог справиться с любой скользкой и обледеневшей дорогой, и наверное единственное, что этот автомобиль ещё не научился делать, так это летать. Хотя, говорят, скоро может и увидим чудо расчудесное Российской авто-авионики.

«Зачем, ну зачем я вызвал из отпуска этого черепашьего сына» – сетовал про себя, старательно соблюдая на лице вежливую мину, Генерал-полковник Андрей Воронов, на данный момент заместитель Министра Обороны РФ.

«Ну какие тут восемьдесят километров» – генерал почувствовал, что начинает злиться, – «какой-то летний, грибной дождик этого пентюха водителя тормозит.

Здесь все сто двадцать можно смело ехать. Ну что за…»

Замминистра тихонько стукнул себя по коленке и, скомкав в мыслях забористое, трёхэтажное, армейское ругательство, посмотрел на неторопливого и спокойного, как флегматичный осёл из "Кавказской пленницы", Алексея.

– Лёша, помнишь, мы спешим, – сквозь зубы процедил Воронов.

Водитель ничего не ответил, просто кивнул, понятно – инструкции, мать их за́ногу, у него свои… жизнь аж целого зам-министра, понимаш.

Андрей Воронов в штатской жизни, просто отец, сегодня нешуточно торопился.

А ещё…

А ещё он устал.

Ещё эта грёбаная академия, и этот несносный характер, такой же, как у этого пентюха Лёхи. Такая же упрямая, вся в мать, ослица выросла.

Вот уже несколько дней продолжалась его перепалка с несговорчивой дочерью.

Этот факт немало расстраивал с виду "железного" зам-министра. Катя сидела на пассажирском сиденье и постоянно елозила, будто прыщик там у неё вырос или шило…

Воронов глубоко вздохнул.

Ей было семнадцать.

– …и ты не можешь просто решать за меня, папа! – наконец, собралась с духом и выпалила нетерпеливая доченька. – Я не пойду в твою военную академию!

– Она не моя. – Глухо ответил Воронов. – Катя, мы это уже обсуждали. Это – безопасность. Это, твоё будущее.

– Это не моё будущее! А твоё! Ты…

Служебный телефон генерала завибрировал. Срочный вызов. Кремль.

Воронов на долю секунды оторвал взгляд от дороги. Он посмотрел на экран.

Аурус резко мотнуло влево.

– Папа, смотри!..

Он поднял глаза.

Фары многотонного грузовика, который ожидаемо летел по "встречке", ослепили его.

Он не помнил визга тормозов, но звук рвущегося металла оглушил…

А ещё он запомнил странным образом обмякшего Алексея и последний, удивлённый вздох Кати.

Когда он очнулся в госпитале, дождя уже не было, и его Катеньки тоже.

Светило равнодушное солнце.

У него оказалась сломана ключица.

Водитель Алексей тоже почил с миром.

Потом долгое, муторное, вытягивающее душу расследование, многодневный запой и-и…

И вердикт. Сухой и документальный.

У водителя Алексея Зуброва оторвался тромб. Смерть наступила мгновенно…

Это он, Воронов, во всём был виноват…

Это он вызвал Лёшку из того злополучного отпуска. Мог бы сам сесть за руль… не барин. Мог бы оставить парня отдыхать в деревне у матери, может, и цел бы был сейчас "флегматичный пентюх", и дочь…

Катя…

Он тогда отвлёкся.

Его мнимая "безопасность" и его генеральская "карьера" убили её.

Эта выгрызающая его изнутри вина стала проклятьем.

Зияющей, незарастающей дырой в душе генерала, которую он с тех пор, конечно, заполнял.

Усиленно заполнял, только одним – работой.

И…

Нет, вместо алкогольного дурмана – ещё раз, та же самая бесконечная, опостылевшая работа…

( Настоящее время. Мир за стенами бункера. Информационный шторм)

[ИСТОЧНИК: ТЕЛЕГРАММ-КАНАЛ "ПИТЕР. LIVE"]

Видеосообщение (кружок): Трясущаяся камера. Лицо парня в капюшоне, на заднем плане – пробка на выезде из города. Звук сигналящих машин.

– …Вы это видите? Нет, вы видите?! Они перекрыли трассу "Скандинавия"! Бтры, кордоны, люди в жёлтых костюмах. Говорят – выброс на химзаводе. Какой к чёрту завод в лесу?! Вы… Посмотрите на небо! Оно… оно опускается и белеет! Оно покрывается туманом…

[ИСТОЧНИК: ФЕДЕРАЛЬНЫЙ ЭФИР. НОВОСТИ]

Диктор (безупречный макияж, стальной голос):

"…Ситуация в Карелии и Ленинградской области остаётся под полным контролем. МЧС сообщает о локализации последствий техногенного инцидента. Просьба сохранять спокойствие и не поддаваться на провокации в социальных сетях. Эвакуация поселка Торфяновка происходит в плановом режиме…"

[ИСТОЧНИК: ГОЛОСОВОЕ СООБЩЕНИЕ. ЧАТ "МАМОЧКИ ВЫБОРГА"]

(Женский плач, срывающийся на истерику)

– Ленка… Ленка не берёт трубку… Третий день! Абонент не абонент. Я звонила в полицию, они говорят – "связь глушат из-за учений". Козлы… Какие… Какие учения?! У меня там дача! У меня там мать и дети мои! Я вчера… я вчера дозвонилась всего лишь на одну секунду. Там был шум. Не ветер, нет… Знаешь, как будто тысячи людей стонут одновременно. Прямо в трубку. И-и тишина…

[ИСТОЧНИК: TIK-TOK. ПОЛЬЗОВАТЕЛЬ @DOOM_RIDER]

Картинка: Парень стоит на крыше высотки. На горизонте, за его спиной, где должен быть закат, виднеется Стена. Белёсая, пульсирующая масса, заслоняющая солнце. Она не висит – она как бы течет.

Звук: Низкий, вибрирующий гул. Словно смычок пилит по расстроенной виолончели. Звук проникает сквозь динамики смартфона, вызывая зубную боль.

Комментарий автора: "Оно плачет. Слышите? Мы назвали это Эпохой Плача, потому что даже небо рыдает. Финки больше нет, пацаны. И мы… Мы наверняка следующие".

[ИСТОЧНИК: ЗАКРЫТЫЙ ОТЧЁТ ФСБ. ПЕРЕХВАТ]

ОБЪЕКТ: Паника населения.

СТАТУС: Критический.

ТЕНДЕНЦИЯ: Мифологизация угрозы. Граждане называют аномалию "Белым Саваном" или "Слезой". Фиксируются массовые случаи психоза, самоослепления, религиозных самоубийств.

РЕКОМЕНДАЦИЯ: Полная блокировка интернета в Северо-Западном округе.

(Настоящее время. Секретный бункер "Заслон")

Министр обороны Андрей Воронов ненавидел это место. Воздух здесь прошёл столько фильтров, что казался мёртвым, а тишина давила на уши громче канонады.

Он стоял над голографическим столом. Карта России пылала.

"Чистые" территории сжимались под натиском ядовито-красного полумесяца, ползущего с запада. Так называемая – "Зона Тумана". Финляндия стёрта с карты. Прибалтика молчит.

– …сводка на 08:00, Товарищ Министр, – голос доктора Аронова, главного вирусолога, дрожал. – Паника в соцсетях достигла критической отметки. Они… Они называют это "Эпохой Плача". Представляете? Люди бросают квартиры в Питере и в Мурманске, дороги забиты.

– Слухи – забота ФСБ, – отрезал Воронов. Его голос звучал как лязг затвора. – Мне нужна тактика, доктор. Скажите, карантин держится?

– Пока, пока да, да… Но мы столкнулись с… алогичностью. – Аронов нервно поправил очки. – Образец "Твари" класса "Бегун". Вне Тумана этот организм… Очень интересный организм прожил сорок две секунды.

– И? – спросил министр.

– Распад. Вы знаете. Полный цитолиз. Тварь превратилась в лужу зловонной слизи и испарилась. Наша физика их видимо отторгает. Туман – это… Э-э.. Не просто среда обитания, это их… Как система их… жизнеобеспечения.

– Это что значит? Значит, без Тумана они не опасны?

– Ну… Туман сам по себе – оружие, Товарищ министр, – тихо возразил вирусолог. – Он расширяется.

Аронов коснулся сенсора, выводя на экран новую запись.

"Инцидент на КПП 'Торфяновка'".

Серые сумерки. Тела пограничников. И три фигуры, которых группа "Альфа" выволакивает из белесой мглы.

– "Карельская Тройка", – пояснил Аронов. – Двое рядовых и сержант Петренко. Найдены две недели назад. Они были в глубокой коме. Но недавно…

– Они заражены?

– Нет. – Лицо учёного просветлело. – В этом и-и, знаете чудо. Мы прогнали их через все сканеры. Никаких мутаций. Никаких, так называемых, как говорили финны, "Зрачков похожих на планету Сатурн", таких разделённых… Таких глаз у них нет. Инкубационный период пройден. Они чисты. Они… просто люди.

Воронов подался вперёд, впиваясь взглядом в экран.

– Вы что хотите сказать, они здоровые?

– А-а… Абсолютно, Товарищ Министр.

– Товарищ Министр, – вступил в разговор адъютант, молодой полковник с горящими глазами. – Я думаю, это наш козырь. Интернет вопит, что из Тумана нет возврата. А у нас… А у нас есть живые свидетели. Герои. Если мы предъявим их народу…

Воронов кивнул.

Он всё прекрасно понял. План сложился мгновенно. Идеальная контрпропаганда. Идеальная вакцина от этой паники, этого страха.

– Мы покажем, что "Зона" – это не приговор. Что мы контролируем ситуацию. – Проговорил Воронов.

– Так точно, Товарищ Министр! – поддержал его адъютант. – Они сейчас в Главном госпитале. Готовы к выписке и награждению.

– Готовьте прессу, – приказал Воронов, разворачиваясь к выходу. – Я лично пожму им руки.

(Сцена: Главный Военный Госпиталь. День спустя)

Слепящий свет софитов. Стена камер.

Везде пестрят логотипы: "Первого", "Звезды", "России-24".

Палата сияла стерильной белизной.

Министр Обороны Воронов, в парадном кителе, с лицом "отца нации", шагнул в палату.

Трое бойцов вскочили с коек, вытянувшись в струнку. Сержант Петренко и двое рядовых.

Молодые, румяные, немного смущённые повышенным вниманием прессы.

Идеальная картинка.

– Вольно, сынки, – Воронов позволил себе тёплую, отеческую улыбку.

Он подошёл к Петренко.

"Ровесник Кати…" – кольнула неуместная мысль.

– Товарищ сержант… От лица Верховного Главнокомандующего и всей страны… – Воронов протянул широкую ладонь.

Затворы камер застрекотали как пулеметы.

Крупный план. Рукопожатие. Символ надежды.

Сержант Петренко улыбнулся. Широко, открыто, белозубо:

– Служу России, товарищ министр!

И в этот миг его нормальные, карие человеческие глаза неожиданно затопила чернильная тьма.

В них не осталось радужки. Не осталось белков. Только Бездна. Тёмная. Бездонная.

– Что… – начал Воронов.

Договорить он не успел. Улыбка сержанта разорвалась, превращаясь в нечеловеческий оскал, обнажая десны, кажется до самых ушных раковин. Ладонь, сжимавшая руку министра, стала стальными тисками.

Генерал услышал хруст собственных пальцев.

За его спиной раздался слитный вопль. Двое других "выздоровевших", сверкая чёрными провалами, таких же как и у Петренко бездонных маслин-глаз, синхронно, как марионетки, выхватили из рукавов медицинские скальпели.

И…

Их движения – размытые, нечеловечески быстрые замелькали перед глазами…

Охрана рухнула, заливая белый пол красным. Журналисты закричали.

Петренко, не обращая внимания на стон Воронова, рывком притянул министра к себе.

Челюсть сержанта разошлась неестественно широко. Из глотки, вместо языка, выстрелило склизкое, чёрно-красное щупальце. Оно закручивалось штопором, пульсировало в предвкушении и нацелилось прямо в расширенные от ужаса глаза Андрея Воронова.

Камеры продолжали снимать.

4. СТРАННЫЙ ПРИЗРАК

Чёрно-красный жгут выстрелил из глотки сержанта Петренко со звуком лопнувшей струны. Андрей Воронов, Министр Обороны ядерной державы, застыл соляным столбом. Время для него сжалось в точку. Боль в раздробленной кисти исчезла, вытесненная сюрреализмом творившегося вокруг кошмара.

Вспышка памяти: ливень. Фары грузовика. Удивлённый вздох Кати.

"Снова не успел".

Удар в грудь сбил дыхание.

Молодой полковник, тот самый инициативный адъютант, отшвырнул генерала в сторону, принимая удар на себя. Воронов рухнул на кафель.

Щупальце монстра, промахнувшись мимо генеральской головы, ввинтилось полковнику в шею. Фонтан густой венозной крови, с ошметками кожи и мяса, ударил в сторону, попав в лицо Андрея Воронова.

Адъютант не закричал. Лишь издал тихий, булькающий всхлип, словно из пробитой покрышки выпустили воздух. Тело обмякло почти мгновенно.

Тварь в облике сержанта Петренко, сверкая черными провалами глаз, отшвырнула труп в сторону, как пустую обёртку. Как сломанную куклу.

Лежа ничком на грязном полу, Воронов увидел Ад.

Двое других якобы "выздоровевших" солдата ("Лезвия") – двигались быстрее человеческого взгляда. Скальпели в их руках превратились в размытые серебристые веера. Они не резали – они вспарывали. Они кромсали. Широкие, скупые взмахи отделяли плоть от костей. Куски человеческих тел отлетали в стороны, кровавая взвесь застила министру глаза. От немыслимого сюрреализма происходящего "железный" Министр Обороны потерял дар речи и замычал как теленок попавший на бойню. Он явственно ощутил что его кишечник закрутился тугим жгутом и вот вот выйдет из под контроля…

Охрана ФСО наконец открыла огонь.

Пули рвали мундиры, выбивали кровавые ошмётки, но быстрые "Лезвия" будто игнорировали физику. Они продолжали жатву, заливая стерильную белизну палаты кровью беспомощных журналистов.

Камеры продолжали снимать.

Красные огоньки "REC" превратились в беспристрастные глаза апокалипсиса.

Прямой эфир транслировал вакханалию для миллионов зрителей в режиме реального времени. И это была не постановка, не фильм ужасов, не сценка на Хэллоуин, это был натуральный, оживший кошмар, физически осязаемый генералом Вороновым наяву: железистым привкусом во рту, взбесившимся кишечником, и жуткими звуками расчленения живых и дышащих, стонущих человеческих тел.

– Огонь! На поражение! – прохрипел Воронов, царапая кобуру левой, здоровой рукой. Непослушные пальцы скользили по потной коже.

Лже-Петренко, покончив с адъютантом, медленно повернул голову. Тусклые, чёрные маслины глаз вперились в генерала.

Воронова прошиб ледяной пот. Живот еще сильнее скрутило спазмом неконтролируемого страха – липкого, постыдного, животного.

Цель этого монстра – он. Генерал Воронов.

И в этот миг дверь палаты слетела с петель. Группа "Альфа", наконец, ворвалась в помещение. Три коротких, лающих очереди слились в одну. Тяжёлый калибр штурмовых винтовок сделал то, что не смогли пистолеты ФСО.

Неуязвимые тела "Лезвий" рвало в клочья. Сержант Петренко, приняв грудью дюжину пуль, отшатнулся. Он посмотрел на Воронова. В его чёрных "глазах-маслинах" не читалось ненависти. Только безграничная, космическая пустота. Абсолютно бездушная и без эмоциональная. Он качнулся и рухнул лицом вниз.

И тут сработал тот самый "таймер", о котором рассказывал доктор.

Тот самый "полный цитолиз".

Аронов оказался прав. Тела начали таять.

Плоть, кости, даже армейская форма – всё превращалось в "зловонный кисель".

Чёрно-красная жижа с жёлтыми прожилками растеклась по белому кафелю пола, исходя едким, цвета трупного гноя, паром.

Тишина.

Только гудение камер и медленно оседающая взвесь капелек крови.

Воронов дикими глазами обводил место побоища.

Настоящая Мясорубка. Адова бойня.

И его пиар-акция.

И его "успокоительное лекарство" для нации.

Он, только что, собственноручно показал всей стране, что из "Зоны Тумана" возвращаются вовсе не герои. Оттуда приходят Троянские кони. Шпионы. Монстры, которые превращаются в исчадия Ада.

Раунд проигран. Всухую.

Пиар-акция провалилась с треском.

(Место: Бункер "Заслон". Четыре часа спустя)

Его рука покоилась в гипсе. Раздробленные пальцы саднило, но терпимо. Ему вкололи успокоительное, но оно плохо действовало. Вина за гибель любимой дочери и непостижимый умом новый провал – немыслимая резня в госпитале – слились в один кошмар.

Несколько раз за последний час генерал судорожно тёр левую щёку.

Эти "тёплые" кусочки плоти его адъютанта будто адовыми татуировками вросли в кожу его небритого лица, он их чувствовал и, как мог, пытался оттереть мокрыми салфетками и с помощью обычного хозяйственного мыла. Хорошо, что его в такие моменты никто из подчинённых не видел.

Его хвалёная "железность" превратилась в хрупкое папье-маше. Его кажущаяся нерушимой психика непоправимо потекла.

Теперь, он сидел один в своём полутёмном кабинете в бункере. На глубине. В очень и очень глубокой…

Генерал поморщился, произносить вертящееся волчком на языке слово он пока воздерживался… С огромным трудом.

Невидящими глазами он смотрел на мерцающий приглушённым светом монитор, где висела карта его огромной страны, его любимой Родины, которую он пытается защищать, как умеет, всю свою сознательную жизнь. "Зона Тумана" снова расширилась на пять километров за последние сутки.

Он находился в полном, безвозвратном тупике.

В окончательном ступоре.

– Катя… – прошептал он, закрывая глаза. – Прости меня…

– Я прощаю тебя, папа.

Воронов замер.

Он резко открыл глаза.

И увидел.

В кресле напротив него сидела она.

Катя.

Его дочь, Катя.

В той же одежде, что и тогда в служебном Аурусе. Не бледный призрак или полуразложившийся труп, а по-виду абсолютно живая. Такая, какой он её помнил в тот самый день аварии.

Он, прямо сейчас, видел её светлые, вьющиеся локоны.

Он видел, как мерно вздымается под кружевной, той самой, бежевой, с едва заметной россыпью васильков у выреза блузкой, её девичья грудь.

Эту блузку, подарок от её покойной матушки, жены Воронова, девушка хранила как зеницу ока, надевая только в самые важные и торжественные моменты своей короткой, прервавшейся на взлете жизни.

"Что же такого торжественного должно было произойти в тот самый про́клятый, дождливый день?" – как-то отстранённо подумалось Воронову. – "Уж наверное, не для выяснения отношений с упрямым папашей, ты так тогда приоделась… Доча…"

Теперь она, она вот! Прямо перед ним – живая!

Она сидела в паре метрах от него, пребывала здесь, в этом кабинете… и улыбалась… Улыбалась той самой, грустной, всепрощающей улыбкой. Её улыбкой. Он это помнил. Он это знал.

– Это… Это сон, – прохрипел Воронов. – У меня шок. Галлюцинация… Ко-котёнок?

– Я… Не галлюцинация, папа, – мягко сказала "Катя". – Я – то, что пришло тебе на помощь.

Она встала и подошла к нему.

Она двигалась настолько естественно, что он даже не расслышал её последние слова, пораженный до глубины души самим её присутствием, её наполненными жизнью грациозными движениями…

– Тебе больно, папа… – Она нежно коснулась его загипсованной ру́ки. Саднящая боль, пульсирующая раскалёнными занозами под ногтями раздробленных пальцев, исчезла. Мгновенно. От удивления Воронов перестал дышать.

– Кто? Кто… Что ты?

– Мы – "Сеятели". Мы – ваши друзья. Мы не имеем ничего общего с болезнью, – она кивнула на монитор, на карту Тумана. – Туман – это и наш враг, с которым мы тоже боремся.

– Но… солдаты… – зачем-то начал спорить Воронов.

– Они были заражены, папа. Болезнь хи-итра. Но у нас есть лекарство. – Она протянула ему руку. На её ладони лежал маленький, светящийся чип данных. – Это – наш "Дар". Это формула "чистого" щита. Он поможет вам остановить Туман. Посмотри пожалуйста на досуге, вся информация уже в твоём компьютере.

Воронов, потрясённый чудом исцеления и явлением дочери, тупо смотрел на лежащий на девичьей ладони, тускло поблёскивающий чип.

– В моём компьютере, – отстраненно повторил он. – Почему… почему вы помогаете мне? Нам?!

– Потому что мы видим твою боль. Мы чувствуем её. Вашу человеческую боль… – Голос его дочери был наполнен… сочувствием… сопереживанием, духовным единением? – Мы видим, что ты временно "сломлен", но ты очень сильный, папа. Ты – тот, кто нужен нам. Тот, кто нужен вашей планете. Тот, кто нужен человечеству. Колыбели. – Катерина грустно улыбнулась. – Проверь нашу информацию, когда найдёшь время. И когда ты убедишься в моей, в нашей реальности, мы попросим тебя о помощи. Нам нужны будут добровольцы.

– Вашей реальности, – вновь повторил Андрей Воронов и зачем-то добавил искренне, поскольку теперь он и сам в это верил. – Я… Я да… Я сильный. Я справлюсь, мы…

Генерал моргнул и… посмотрел на опустевшее, застывшее перед ним неподвижное, абсолютно пустое кресло. В безумном порыве он ринулся вперёд и прислонился щекой к холодной, почти ледяной кожаной обивке.

На ней, на нём, на этом кресле для посетителей, не было и следа… и не было тепла, и, наверное, отсутствовал запах его дочери Кати, его Котёнка.

Схватившись за голову, генерал глубоко вздохнул, крякнул и, наконец дотянувшись до скрытого в недрах массивного стола секретного ящика, извлёк пузатую бутылку старого, очень старого коньяка.

– Наверное, пришло время… – пробормотал Воронов и в который уже раз за этот бесконечный вечер исступлённо потёр левую щёку.

5. ПАПКА «КОТЁНОК»

(Место: Бункер "Заслон". Утро следующего дня)

Андрей Воронов вынырнул из небытия от звука собственного хрипа. Череп раскалывался, словно по нему били кувалдой изнутри. Рот вязало кислым привкусом меди и старого коньяка. Он обнаружил себя на неудобном кожаном диване в кабинете. Полностью одетый. Китель расстёгнут, помят.

Организм требовал воды – срочно, много. Мозг, скрипя шестеренками, тут же сгенерировал спасительную ложь:

"Это сон. Пьяный морок старого дурака, сломленного горем… Конечно. Просто бред".

Он с трудом принял сидячее положение. Его взгляд метнулся к креслу для посетителей.

Ну правильно…

Пусто. Никакой Кати. Никаких васильков на бежевой блузке. Никакого тепла живого тела, светлых завитков локонов…

Воображение тут же подсунуло другую картину: темнота мёрзлой земли, лакированная крышка гроба и череп с пустыми глазницами, внутри которого пируют черви. Остатки пергаментной, иссохшей кожи, и грязная пакля вместо волос.

Вместо светлых, вьющихся локонов.

"Железный" генерал почувствовал, как рассыпается на куски, будто ударенная молотком фарфоровая статуэтка.

Ему захотелось завыть. Пустить скупую слезу, лишь бы отпустило. Лишь бы исчезла гранитная плита с ноющего сердца.

Воронов затряс головой, прогоняя наваждение. Вокруг только серая, давящая тысячетонной тяжестью громада бетона и монотонный гул вентиляции.

Он посмотрел на левую руку. Гипс на месте. Но…

Но боль будто исчезла. Пальцы, ещё вчера горевшие огнём, теперь свободно шевелились внутри затвердевшей повязки.

– Показалось, – прохрипел он в тишину. – Обезболивающее. Хорошая фармакология.

Он встал.

Стыд обжёг лицо горячей волной. Министр обороны, "Железный Феликс", ведёт беседы с галлюцинациями. Пора в отставку. Или в палату с мягкими стенами.

К горлу Андрея Воронова подкатил ком. Воспоминание о чёрном щупальце, выстреливающем из глотки сержанта Петренко, заставило желудок сжаться. Рвотный спазм. Дрожащая рука схватила графин. Воронов жадно, захлебываясь, осушил его наполовину. Вытер рукавом рот.