УЗНИКИ ЭМОЦИЙ. Том 2: «ЛИНЗА»

— Денег нет, — сказал Сомов. — Орлов перебросил всё на «Школьный контур». Ему нужны дети. Система сначала хочет выявлять — раньше, чем решать, что с ними делать.

Лину вывернуло на изнанку от слов Сомова. В голове ещё свербили расчёты, обещавшие высокий выход концентрата. Теперь между теорией и практикой стояли не деньги — нечто подороже: взвесить, сможет ли она смириться с тем, что Орлов направил взгляд на школы.

Под потолками школьных классов уже устанавливали объективы СЭБ.

Лина видела детей, учителей, занятия — но не видела и не могла представить будущего: что их ждёт. Для школьников камеры — часть обстановки, как очередной учебник. Но не для Лины.

Экстрактор ждал. Ему не хватало подходящего материала: расходников, что сломались, — или детского смеха. Или плача. И те и другие «расходники» требовали внимания Лины, но лишь одни получали стопроцентную поддержку государства.

— Ты слишком устаёшь, — сказал Волков, забирая штатив с пробами. — Твой стресс сейчас так высок, что камеры Орлова скоро тебя вычислят. Отдохни. Я сам закончу анализ плазмы.

Он говорил о её состоянии так же, как о любом измеряемом параметре. Но в его просьбе отдохнуть было то, чего не учитывал ни один датчик: он видел, что Лина продолжает работать, хотя уже выжала себя.

Смирнов не вмешивался в их перепалки. Он молча выложил на стол упаковку с новой мембраной.

— Нате. «Ваш» тантал пусть срабатывает, — сообщил он. — Он сократит время испытаний на тридцать процентов.

Железяка. Неужели так бывает? Ничтожная железка — столько пользы.

Лина рассмотрела структуру новой мембраны из тантала. Смирнов умел удивить. Это не было показухой — но он болел и за «Архив».

— Мы экономим на всём, Андрей. Пытаемся создать надёжное из того, что есть.

— Главное не жалость, Лина. Главное — связи.

Для Смирнова это был рабочий принцип: если ресурсов мало, найди того, кто даст с лихвой, под любым предлогом. Колхозно? Зато работает. В его ответе не было пренебрежения — обыкновенное солдафонство. Но его методы повышали эффективность — на благо всех, его отчётов в том числе.

«Омега» не требовала, чтобы технологии были красивыми. Ей были нужны результаты.

Лина продолжала работать, хотя всё труднее становилось отделить собственное стремление от задач, которые определили за неё.

Компромисс. Лина по-женски надеялась, что достаточно пережить этап, найти подходящее решение — и право самой определять дальнейшие шаги снова вернётся к ней.

Нет.

Условия, на которые она соглашалась ради продолжения работы, однажды станут постоянными.

Глава 7. Концентрат страха

1996 год

Новый прототип с ульем из проводов и штекеров занимал почти весь зал. По форме он напоминал медицинский томограф, соединённый с промышленным прессом: массивный корпус, трубки охлаждения, панель управления, узкие прозрачные участки магнитного контура, сквозь которые можно было наблюдать, как вытекает жизнь.

Установка работала.

Лина вцепилась в тумблеры настройки с неистовым страхом: отпустить — значит испортить что-то. После нескольких неудачных попыток руки боялись сами.

Это ещё не делало экстрактор надёжным — но позволяло приступить к испытаниям на живом.

— Запускаю.

Низкая частота прошла через помещение и отозвалась неприятным эхом во внутренних органах. Последовательно загорелись все индикаторы. Давление росло быстрее, чем показали расчёты накануне — очередного «длинного дня» в тридцать часов, до шести утра.

— Охлаждение на пределе, — сообщил Волков. — Плазма закипает в коллекторе.

Лина следила за показателями. «А чью кровь мы тестируем?»

Первые пробы прошли успешно: устройство отделяло нужные компоненты, и расчёты подтверждались. Но стоило ввести живой биоматериал — не плазму — чистота упала до шестидесяти пяти процентов.

Разница была слишком велика, чтобы списать её на погрешность.

Взаимодействие с живым материалом меняло условия процесса. Магнитное поле не только выделяло — оно нарушало структуру гормонов, превращая часть извлечённого вещества в бесполезный скользкий осадок, похожий на человеческий жир.

— Нестабильность поля, — сказал Волков. — Фу, какая гадость. — Ткнув пальцем в жёлтую маслоподобную часть человека, он научно дополнил: — Мы не захватываем молекулу, а разрушаем её. У нас пока слишком грубый инструмент.

Усилить поле означало улучшить результат. Ослабить — рисковать, что молекулы вообще не отделятся. Проблема заключалась не в недостатке мощности, а в самом способе взаимодействия с живым материалом.

Она перечитала записи предыдущих испытаний. Решение не находилось. Каждый новый вариант либо снижал выход концентрата, либо усиливал разрушение компонента.

Смирнов шутя подошёл к терминалу и сдуру выдал какую-то чушь.

— Мы используем статичное поле. Я слышал о камертоне — что-то там о резонансе. Он даёт соединиться всему — позволить молекуле войти в согласование с частотой экстрактора, а затем извлечь её из потока.

Лина, подобно рентгену, отделила личный шум Смирнова от нужных слов.

— Мы сможем снизить нагрузку на мембрану, — сказала она.

— И уменьшить потери, — добавил Волков.

Смирнов судорожно завихлял карандашом, не осознавая, что записывает сам себя.

Лина почти не покидала лабораторию трое суток.

Когда снова запустили цикл, гул изменился. Низкая вибрация уступила место тонкому, ювелирному звуку.

— Восемьдесят пять процентов чистоты, — гордо сообщил Смирнов. Прочитать цифры на индикаторе он умел.

В резервуар по тонкой трубке стекала прозрачная маслянистая жидкость с едва заметным желтоватым оттенком.

Лина проследила за ней до конца контура. Это был первый концентрат одного из гормонов, полученный из человеческой «плоти и крови».

— Значит, работает, — произнесла она.

Все молчали.

Теперь нужно понять, что именно мы получили.

Лина перевела взгляд на спектрограмму.

— Александр Петрович, посмотрите.

В данных происходило нечто, чего не предсказывали расчёты. Состав не просто отделялся от плазмы: его молекулярная структура менялась. На экране появились необычно активные соединения, отличавшиеся от исходного гормонального профиля.

Лина увеличила картинку и проверила повторно. Это кортизол — несомненно. Но кортизол слона — не человека.

— Экстрактор не только отделяет их, — сказала она. — Он их изменяет.

Волков рассмотрел спектрограмму и сопоставил её с исходниками.

— Это побочка?

Лина не могла включиться в реальность происходящего. Она ещё раз прошла по последовательности, пытаясь найти ошибку или объяснение, которое вызвало цепную реакцию усиления концентрации.

— Пока не знаю. Но это не то, что мы рассчитывали получить.

Вместо ожидаемого гормонального профиля установка, по всей видимости, формировала соединения с повышенной активностью. Результат мог оказаться стимулятором, способным вызывать сильный эмоциональный отклик или воздействовать на нервную систему за считаные секунды.

«Что за чушь я несу? Стоп. Слушайте все ещё раз». Лина собралась.

— Экстрактор его выдавил через ушко иголки — и вмиг сцедил всё. Скорость, умноженная на объём. Так понятнее?

Это выходило за рамки.

Экстрактор задумывался как средство выделения. Теперь это не только бездонная бочка, но и орудие пыток. Если это подтвердится, речь будет идти не просто об отделении, а об уничтожении жизни внутри жизни.

— Мы должны повторить, — Лина не шутила. — И проверить, на каком этапе возникает аномалия.

— Сначала нужно всё проверить на предмет ошибок, — Волков не переставал сомневаться. — Потом уже сравнивать, что там снова вылезет из трубки.

Смирнов продолжал сидеть за компьютером. Он не вмешивался — но уже сохранял результаты перед отправкой.

Лина заметила.

Щелк — компьютер Смирнова отключился.

— А это — пока не отправляйте.

Смирнов вскочил, как ошпаренный, и уставился на Лину.

— Результаты подлежат регистрации. На каком основании вы позволили отключить ме…

— Андрей, погодите. Лина права, это опасно. Мы не можем — на кону дети.

— В «Архив» передаются измерения, а не ваши опасения. — Ладно… — Он успокоился и начал водить вокруг кнопки выключенного компьютера, как ребёнок.

— Андрей, — сказала она чуть виновато, — мы ещё не знаем, как это действует. Дайте мне время…

— Я дам. Сколько? Час? Два?

Он говорил спокойно, без угрозы или давления. Для него сохранение данных было частью работы. Но именно эта безличная последовательность действий тревожила Лину сильнее приказа.

«Как „плохиш“, который борется сам с собой» — чуть не произнесла она вслух.

Лина снова посмотрела на резервуар. Жидкость казалась почти безобидной. Но за её прозрачностью скрывалось то, чего никто не знал.

Смирнов продолжал заносить увиденное в блокнот. Лина видела его отражение на экране — рядом, на выключенном мониторе. «Пишет… всё равно пишет…»

Волков надел медицинскую перчатку, затем медленно снял её с руки, как чулок, повернув руку вокруг оси предплечья.

— Мы хотели научиться извлекать гормоны. — Пауза. — А теперь даже не уверены, что именно извлекаем.

Лина не возражала.

Научный успех обернулся неизвестностью, а вместе с ней — новой ответственностью.

Результат был получен.

Судя по спектрограмме — они извлекли страх.

Глава 8. Метания

1997 год

За год неузнаваемость стала нормой.

Оборудование заняло все свободные участки стен. Рабочие столы обросли приборами, между установками протянулись новые линии охлаждения и подачи образцов. Электрические джунгли выросли — и, наверное, вросли бы в своих обитателей, если бы те временами не выходили поспать.

Работа больше не состояла из опытов.

Триста шестьдесят пять дней.

Сотни экспериментов. Тысячи записей. «Архив Омега» жирел.

Не всё заканчивалось удачно. В первые месяцы мембраны изнашивались, горели, мусорные вёдра наполнялись — воняя. Команда постепенно научилась извлекать след из живой ткани эффективно.

Экстрактор перестал быть чертежом, который обещал больше, чем мог.

Теперь он работал.

Лина всё чаще ловила себя на том, что оценивает происходящее привычным языком. Производительность. Стабильность. Точность. Если показатели соответствовали — успех. Нет — несите следующего.

Так было проще.

За год изменился и Волков. Черты лица стали резче, под глазами — мешки. Работа с реактивами, постоянная калибровка и долгие смены сказывались сильнее, чем прежде. Его прежний запас сил не возвращался после отдыха.

Волков не жаловался. Он относился к экстрактору как к части собственной жизни.

Лина открыла отсек и достала первый штатный картридж.

Он был тяжелее, чем казался. Внутри — двенадцать ампул с вязким фосфоресцирующим составом. Жидкость испускала слабое свечение.

Лина медленно повернула картридж на свет.

Перед ней был результат целого года работы. В этих ампулах заключались сотни часов расчётов, неудачных попыток, повторных измерений и технических решений. И…

…это была только одна сторона.

В ампулах находилась «энергия», извлечённая из людей.

— Всего сто пятьдесят субъектов, — просипел Волков с хрипотой в голосе. — Сто — из «Заполярья», пятьдесят — из «Гармонии». Данные обработаны и систематизированы. В «Архиве Омега» это называется «стабилизация психоэмоционального фона». — Собственной персоной — можно потрогать.

Последнюю формулировку он произнёс без интонации.

Лина посмотрела на него.

— Потрогать?

— Да.

— Феерично.

Волков хотел сострить, но…

— Для нас…

Это был приемлемый ответ. И всё же теперь, спустя год, он прозвучал иначе.

Жёлтый состав связывали с радостью, алый — с силой, синий — с размышлениями. Феерия, которая упрощала работу с образцами. За каждым оттенком стояли реакции, выращенные в субъектах, как зелёная травка для кроликов.

Вопрос напрашивался сам: кто кролики?

В лабораторных записях человек постепенно превращался в последовательность параметров. Такая система позволяла находить закономерности и исключать ошибки.

Лина требовала, чтобы каждый образец можно было проследить от исходных показателей до конечного состава.

Теперь точность означала больше, чем надёжность.

— Криокамера готова, — Волков достал маленький ключик и передал Лине. Второй остался в его кармане.

Лина установила картридж в гнездо. Фиксаторы сомкнулись с негромким щелчком. Затем пошёл жидкий азот, и ампулы окутал холодный туман.

Минус сорок.

Минус восемьдесят.

Минус сто двадцать.

Лина наблюдала, пока температура на индикаторе криокамеры не показала - «мы на Марсе».

Когда-то она представляла научный результат как открытие. Теперь она не могла утверждать, что понимает конечную цель.

Масштаб замысла не умещался в лаборатории.

Данные, которые команда собирала ради совершенствования экстрактора, становились основой для следующих решений.

В списках дальнейшего «доения» могла оказаться и она.

Глава 9. Искра

1999 год

Смирнов вывел изображение на монитор перед Линой.

— Смотри. Так должно быть?

На экране — столовая реабилитационного центра. Пациенты двигались в очереди, брали подносы, садились за столы. Камеры фиксировали всё.

Один из мужчин нёс свой поднос. На повороте он пошатнулся — поднос выскользнул. Металл с грохотом ударился о пол. Посуда разлетелась.

Мужчина несколько секунд неподвижно разглядывал осколки, словно пытаясь понять, что произошло. Затем шагнул в сторону, и ткань его брюк потемнела от крови: осколок рассёк ногу.

Пациент не звал на помощь. Он не заметил. Даже не наклонился.

Он просто стоял, пока остальные обходили его и разбросанную посуду.

— Он не понимает, что ранен?

— Нет, — отрапортовал Смирнов. — Число конфликтов снизилось. Формально система считает результат положительным.

Смирнов переключил экран.

— Есть другая проблема. Вместе со снижением активности падает производительность. Пропадает инициатива. Им всё труднее без прямого указания. Если возникает нестандартная ситуация — они впадают в ступор.

— Мы добились стабильности, — произнёс Волков. — Только какой ценой?

— Он даже не обращает внимания на собственную кровь. В отчёте всё будет выглядеть, будто лечение прошло успешно, так, Андрей?

— Нам нужно понять, что мы подавили, извлекая.

В кабинете Ивана Сергеевича собрались все четверо: Лина, Волков, Смирнов и сам профессор.

Иван Сергеевич снял очки и протёр их краем платка.

— Мы не можем считать отсутствие реакции полноценным восстановлением. Человек должен замечать опасность, оценивать происходящее и принимать решения.

— Именно поэтому я предлагаю решение, — сказала Лина. — Мы изучили показатели. Магнитный оттиск серотонина поддаётся синтезу. Можно попробовать создать вспомогательный препарат, который частично компенсирует извлечение.

На экране появилась предварительная формула.

— Искусственный серотонин, — продолжила Лина. — Я назвала его «Искра».

Название прозвучало неуместно среди графиков и показателей. Но Лина не стала объяснять. Она хотела вернуть пациентам хотя бы часть способности реагировать. Не обязательно прежнюю интенсивность эмоций — хотя бы внутреннюю активность.

Пока это был расчёт.

Волков внимательно изучил формулу, затем перешёл к главному.

— Чтобы удержать нужную частоту поля в молекуле, нам придётся использовать соли тяжёлых металлов. Мы пытаемся вернуть людям способность чувствовать — но можем повредить внутренние органы. Мы ещё не знаем, как соединение поведёт себя при длительном применении. Оно токсично.

— Риски учтены.

Орлов. Из ниоткуда. Как всегда. Он не стал спрашивать. Его присутствие само по себе меняло характер разговора: теперь приходилось оправдываться. Все виноваты…

— Нам не нужны долгожители, Александр Петрович. Если «Искра» даст три года управляемой активности — значит, это оправдано.

Волков не мог более сопротивляться молча.

— Вы говорите о людях так, будто срок их службы уже внесён в техдокументацию.

— А вы предлагаете оставить всё как есть? — Орлов был неприступен.

— Вы же сами не желаете остановить «дойку», — Иван Сергеевич пошёл ва-банк.

Орлов высверлил в профессоре сотню дыр, но не ответил сразу.

— Мы обсуждаем не устройство, а проблему. Блокиратор изменил состояние. Теперь необходимо поддержать их функционал. «Искра» решит задачу. Всё.

— Может, — прошептал Волков.

— Вы что-то сказали? — Орлов издевался.

Иван Сергеевич напомнил о врачебной ответственности и клятве Гиппократа. Но этого уже не слышал удаляющийся силуэт.

На экране по-прежнему оставались графики.

Для Орлова этого было достаточно, чтобы принять решение.

Для Волкова — недостаточно.

Лина смотрела перепалку и пыталась проследить, когда научная гипотеза превратилась в распоряжение.

Хотя «Искра» — временный заменитель. Отказ от разработки противоречил Орлову.

Лина могла настаивать на исследованиях. Могла отказаться от синтеза.

Она снова посмотрела на формулу. В ней оставалось множество неизвестных.

Раз за пределами лаборатории решение уже приняли…

— Начинаем синтез, — сказала она.

Волков посмотрел на неё осуждающе. Он не стал спорить.

Смирнов молча записал распоряжение.

На доске оставалась формула «Искры».

Глава 10. Испытания

Конец декабря 2000 года

Александр Петрович Волков ввёл первую дозу «Смеси гормонов» в пустом испытательном боксе.

Состав он приготовил сам. Содержимое нескольких ампул соединил в одном флаконе — без точных измерений, без утверждённого протокола, полагаясь на собственные расчёты и многолетний опыт. Он знал, что такой способ приготовления не гарантирует ни стабильности соединения, ни предсказуемости реакции организма.

Но ждать больше не хотел.

Из-за помех, создаваемых центрифугой, датчики СЭБ временно не считывали показатели. Волков выбрал этот промежуток намеренно. Ему требовалось время, чтобы оценить действие препарата до того, как система обнаружит отклонения и кто-нибудь вмешается.

Он проверил соединение шприца с ампулой, задержал дыхание и ввёл препарат.

Первые секунды ничего не происходило.

Волков посмотрел на монитор. Показатели оставались почти неизменными. Он уже собирался записать время введения, когда внутри возникло странное ощущение — будто что-то, долго находившееся под давлением, наконец отпустило.

Пустота, оставшаяся после смерти жены, не исчезла из памяти. Изменилось само воспоминание. Оно больше не казалось чем-то безвозвратно утраченным, отделённым от настоящего непреодолимой стеной.

На мгновение Волкову почудилось, что он снова слышит её голос.

Не запись. Не случайный звук, который сознание могло принять за знакомую интонацию. Голос возник внутри воспоминания с такой отчётливостью, что Волков невольно повернул голову.

В боксе никого не было.

Он знал, что это может быть реакцией мозга на химическое воздействие. Понимал, что препарат способен искажать восприятие, связывать ощущения с памятью, создавать иллюзию присутствия умершего человека.

Но знание не отменяло переживания.

Вместо привычной боли пришло тепло. Напряжение, которое годами сопровождало каждое воспоминание о жене, ослабло. На короткое время прошлое перестало казаться закрытой дверью.

Волков сел за стол и открыл дневник. «Правда — как ветер. Её нельзя поймать, зато можно почувствовать».

«Фантомные боли сознания исчезли. Я снова слышу голос жены. Сознание говорит, что это галлюцинация, вызванная стимуляцией гиппокампа, но мне неважно, что говорит моё сознание. Я чувствую её присутствие в каждом вдохе. Это не просто химия. Это возвращение назад, это обретение счастья».

Он перечитал написанное.

Научное объяснение оставил. Вычёркивать его было бы нечестно: он не мог доказать, что действительно приблизился к жене, а не испытал действие вещества. Однако впервые за долгое время возможность ошибки не казалась ему достаточной причиной отвергнуть пережитое.

— Вы выглядите слишком позитивным, Александр Петрович, — заметила Лина.

Она стояла у приборов и изучала показания. Её взгляд задержался на расширенных зрачках Волкова, затем перешёл к графикам.

— Индекс радости выше ожидаемого для человека в вашем состоянии.

— Я просто наконец-то хорошо выспался, Лина. Гнетущая пустота ушла. Я чувствую себя лучше.

Он произнёс это спокойно. Не пытался отрицать показания и не убеждал её в безопасности препарата. Он говорил о единственном, что имело для него значение: ему стало легче.

Лина снова посмотрела на экран.

— Улучшение самочувствия ещё не означает, что состав безопасен.

— Я знаю.

— Нам нужны дополнительные измерения. И наблюдение в динамике. Мы не можем делать выводы по одной реакции.

— Согласен.

Волков не спорил. Именно это насторожило Лину сильнее, чем его приподнятое настроение. Обычно он задавал вопросы, требовал обоснований, находил слабые места в расчётах. Теперь же принимал каждое предупреждение так, словно уже слышал его раньше и заранее согласился со всеми доводами.

Она не знала, было ли это признаком облегчения или первым изменением, которое следовало считать тревожным.

В ближайшие дни Волков продолжал наблюдать за собой. Он записывал продолжительность сна, частоту пульса, изменения настроения и интенсивность воспоминаний. Старался отделять объективные показатели от субъективных ощущений.

Но дневник постепенно менялся.

Сначала в нём преобладали цифры и краткие наблюдения. Затем появились описания голоса жены, её привычек, выражения лица. Волков возвращался к этим страницам чаще, чем к таблицам. Он перечитывал их после работы, задерживался на отдельных фразах, пытался восстановить ощущение близости.

Препарат не вернул ему прошлое.

Он лишь сделал воспоминание настолько ярким, что Волкову стало трудно мириться с его отсутствием в настоящем.

Через три недели картридж опустел.

Без препарата мир не просто стал прежним — он показался тусклее, чем Волков помнил его до первой инъекции. Обычные звуки раздражали. Привычные занятия требовали усилий. Мысли о жене, которые недавно приносили тепло, снова сопровождались тяжёлым чувством утраты.

Волков понимал, что действие вещества закончилось. Он мог бы описать происходящее языком симптомов, перечислить возможные механизмы и составить план наблюдения.

Но за медицинскими терминами оставалось то, чего не отражал ни один график: теперь он знал, что может снова почувствовать близость жены, пусть даже на короткое время.

И ему пришлось жить с памятью об этом.

Он стоял перед Линой.

— Мне нужна ещё порция.

В его просьбе больше не было попытки сохранить видимость обычного профессионального разговора.

Лина отложила результаты анализов.

— Вы понимаете, что мы не можем продолжать инъекции без оценки накопительной токсичности? Мы ещё не знаем, как препарат действует при длительном применении. Это может повлиять на работу нейронов.

— Я понимаю.

— Тогда почему вы просите следующую дозу?

Волков помолчал.

— Потому что знаю, что она может помочь.

— Вы знаете, что в прошлый раз почувствовали облегчение. Это не одно и то же.