УЗНИКИ ЭМОЦИЙ. Том 2: «ЛИНЗА»

Кирилл Попов

УЗНИКИ ЭМОЦИЙ. Том 2: «ЛИНЗА»

Часть 4. Симфония гормонов. Глава 1. Пролог

1995 год

Выхолощенная чистота — как приобретённое заболевание.

Любые стены хранят запахи обитателей и их поступков; если запаха нет, то либо все умерли, либо живые неотличимы от мёртвых. Тепло — как на экваторе, свет — как полярный день: эритемные лампы не гаснут никогда. Ничего не должно отвлекать от результатов. С одним риском: ночь может наступить внезапно.

Лина любила стабильность.

В двадцать восемь лет она успела защитить диссертацию, получить признание и стать самым перспективным исследователем. Научная работа, подтверждение теории. Теперь — устройство, способное изменить представление об устройстве психики.

«Блокиратор выработки гормонов».

Всего три слова.

Угроза? Воровство? Личная жизнь? Вопросов больше, чем ответов.

Лина знала, что внутри.

Механизм, способный ограничивать процессы, которые, по её мнению, мешали людям.

— Это не просто прибор, — сказала она, обращаясь к собравшимся сотрудникам. — Это возможность избавить человека от страданий, которыми его наградила природа.

Спокойно. Без желания впечатлить, без торжественности. Позиция проста: прибор говорит за себя сам.

— Страх, тревога, приступы гнева — всё это измеримо, это можно потрогать. Если мозг — механизм, то дотронуться до него — полдела. А отрезать «лишнее»…

Бесхозный экран на столе показывал линии. Лина не смотрела. Это всего лишь испытания — не более. Часть соответствовала расчётам, часть требовала проверки. До выводов было далеко; убеждённость же была уже здесь.

Лина не считала эмоции ересью. Она считала их мензурками, делениями шкалы, миллиграммами. Наука говорила на этом языке. Но в её рассуждениях уже жило допущение, которое она не подвергала сомнению: если появилось страдание, его можно вырезать.

— А что произойдёт, если мы подавим не только страх? — спросил кто-то из присутствующих.

Гнев боролся с тактом.

— Поэтому мы исследуем. Определяем границы дозволенности.

— Границы воздействия или границы допустимого?

Эта фраза заставила Лину промолчать.

Спрашивал соратник — Александр Петрович Волков. Ему было сорок. Родившись в 1955 году, он успел поработать достаточно, чтобы знать: удачный результат ещё не означает открытия.

Волков не был из тех, кто отвергает всё новое. Он внимательно следил за чужими работами и признавал лишь то, в чём был уверен. Поэтому его сомнения имели вес.

— Блокиратор, — сказал он. — Скажи мне, коллега: вырезая опухоль, не заденем ли мы артерию?

Лина улыбнулась.

— Ваши метафоры, Александр Петрович…

— Метафора видит то, что не помещается в таблицу.

Он указал на бесхозный монитор.

— Ты говоришь о страхах. Человек не испытывает их по команде. Всё связано. Даже боль иногда полезна.

— Я не предлагаю отключать всё, — возразила Лина. — Я хочу регулировать.

— Мы боги?

Она не ответила сразу.

— Я врач. Исследователь — остальное, в зависимости от ситуации.

— А если появляются сомнения?

Лина выдержала паузу. Пальцы на мгновение сжались на краю стола.

— Это технологии. Новые технологии, не более.

— Так обычно мы и делим ответственность, — сказал Волков. — Одни создают. Другие решают, что с этим делать. А потом каждый оправдывается.

Молчание тянулось.

Волков вспомнил жену. Маришу.

Лина вспомнила первый курс. Тепло весенней молодости.

Но ни он, ни она не могли отделить шлейфа аромата прошлых событий от ощущения того, что меняет нас изнутри.

Они ничего не сказали друг другу. Личный опыт не заменит научного доказательства. Некоторые вещи теряют смысл, если пытаться сохранить только приятную часть.

— Эмоции — не только страдание, — продолжил он. — Это радость, привязанность, творчество. Если мы уберём всё, что причиняет боль, что останется от человека?

— А если боль разрушает жизнь? — спросила Лина. — Если годами жить в страхе? Мы должны оставить всё как есть — из-за сложности природы?

Волков посмотрел на неё внимательнее.

— Нет. Я прошу не путать помощь с тем, чтобы сделать человека удобным обществу.

— Пока не проведём исследования, не узнаем, где граница.

— Согласен. Но ты должна помнить: граница есть, даже если прибор её не увидит.

Лина отвернулась. Машинально дорисовала на листе третью сторону треугольника.

Она уважала Волкова и не считала его слова пустыми. Он знал науку, видел возможности и не останавливал исследования. Спорить с ним было сложнее, чем с остальными.

Лина не желала признавать неизвестность препятствием.

Наука не знает заранее последствий открытий. Если прекращать работу перед каждым вопросом, на который нет ответа, человеку остаётся лишь терпеть.

Блокиратор.

Она видела в нём не символ власти, а электронное устройство. Всё остальное — неважно.

Но слова Волкова не прошли мимо. Впервые за разговор она задумалась.

— Я учту ваши замечания.

Волков не требовал большего.

Все вернулись на рабочие места. Экран продолжал вещать вникуда.

Блокиратор готов.

В 1995 году никто не знал, во что это превратится.

Пока существовала только лаборатория, прибор и выбор.

— Начинаем, — сказала Лина.

И нажала кнопку.

Глава 2. «Гармония»

1995 год

Морозное утро оставляло бледные узоры на окнах главного корпуса «Гармонии». За стеклом — живой мир; внутри — параметры.

Лина шла по длинному коридору, знакомому наизусть. Глаза нейропсихологов прошлого наблюдали с портретов, собранных в один ряд. Их лица казались чужими, а взгляды — живыми.

Все они пытались постичь человеческий разум. Теперь они были лишь бумажками с краской на пыльной стене — обещали науке сенсации, оставили пустоту.

Лина не видела в этом противоречия. Если наука способна объяснить страдания, значит, она научится избавлять от них. Никакой сенсации: последовательность и алгоритм — не более. Знания не должны превращаться в проблему — аксиома.

Лифт опустил её на минус первый этаж. Дальше зимы не существовало: всё — линии. Вонючие реактивы — самое гадкое, что есть в лабораториях. Смешивать с ними аромат горьковатого кофе из столовой — кощунство. Привычное утро. Кофеин помогает, реактивы раздражают. Всё остальное — фон.

У дверей лаборатории стояли младшие сотрудники и студенты. Они разговаривали вполголоса, но, заметив Лину, постепенно замолчали. Один продолжал смотреть ей вслед, словно хотел задать вопрос.

«Блокиратор» оброс слухами. Для одних обещал избавление от депрессии, для других был лишением. Большинство никогда не видело прибора в действии. Неизвестность — великая сила!

Лина замечала настороженность, но считала её величием. Люди боятся того, чего не понимают. Задача науки — заменить страх достойным результатом.

Хаос в лаборатории был для всех — но только не для Лины. Неровности, запутанности, недосказанности, каверзы, ошибки. Всё это — неровные линии, отражавшие реакции окружающих. Мозг Лины превращал их в последовательности.

Живая реакция становилась графиком. Она приобретала форму.

Лина подошла к компьютеру и проглотила глазами очередную порцию цифр и букв. Один настраивал, другой проверял, третий изучал. «Марионетки». Каждый на своём месте — закон; каждому показателю — по человеку.

Один из графиков заставил Лину рассердиться.

Отклонение было слишком ничтожным, чтобы говорить о неисправности, но слишком заметным, чтобы игнорировать. Она проверила. Ошибка могла скрываться где угодно.

— Альфа-ритм на частоте восемь–тринадцать герц стабилен? — спросила она, не отрывая взгляда от каши из символов.

— В пределах, — ответил лаборант.

— Точнее!

— Девять. По нижней границе, — он опустил глаза и мир сжался в атом.

Непогружённость сотрудника ещё не означала, что ответ неверен. Однако фраза «в пределах» подожгла мозг Лины.

В последние дни всё чаще спорили о норме и о том, кто должен её определять. Разговоры возникали везде: у лабораторных столов, в курилках, после совещаний. Одни видели в блокираторе возможность помочь, другие — опасность.

Лина услышала обрывок разговора.

— Если всё получится, мы сможем помочь тысячам. Избавить их от жизни? — говорил один. В его голосе звучал приговор. — Ты представляешь, сколько людей не могут нормально жить?

— Представляю, — ответил второй. — Но мы же не убиваем — мы даём новую жизнь. Так? Или нет?

Первый не ответил сразу.

— Завтра узнаем.

Лина не вмешалась. Она могла бы изложить свою истину. Могла бы объяснить. Но остановилась: проблемы насекомых её не интересовали.

Сначала требовалось добиться главного. После этого оценивать. «Рано».

Лина не думала об этом как об отступлении. Она считала последовательные действия главным двигателем к истине. Её уверенность опиралась на знания: измерять, сравнивать, проверять, исключать, корректировать.

Данные сменились; Лина сопоставляла результаты. Всё было проще, чем в разговорах с людьми. Цифры не просили понимания, не возражали и не пытались угадать намерения. Они показывали то, что измеримо.

Всё остальное — «ноль».

Основа будущей системы уже складывалась в стенах «Гармонии».

Каждый шаг по отдельности казался шагом вникуда. Всю картину не видел почти никто. Почти…

Лина верила: будущее рождается из точности.

Глава 3. Куратор

1995 год

Иван Сергеевич вызвал Лину ровно в полдень.

Она ожидала обычного разговора: результаты измерений, отклонения, сроки. Но, войдя в кабинет, поняла — разговор будет другим.

Сомов врос в стол. Перед ним лежала закрытая папка. Сесть он Лине не предложил.

— Лина, нам придётся поменять стратегию. Наш проект больше не принадлежит нам. С этого часа всё курирует СЭБ.

Она приготовилась спросить — и промолчала. В стенах «Гармонии» слово «безопасность» звучало иначе, чем в официальных документах.

— Вашим куратором назначен полковник Орлов. Все данные по блокиратору будут дублироваться туда: каждый результат, каждое изменение — всё. Архив «Омега» они забрали.

Лина посмотрела на пустую папку с фиолетовым логотипом «Омега».

— А кто будет определять, что нам исследовать дальше? Кто решит, что важно?

Глаза Сомова не поднялись. Никаких жестов, никакой мимики.

Он не ответил. Возможно, не знал. Или не хотел.

Передача материалов состоялась. Факт.

Орлов.

Он не задержался у входа, не стал здороваться с сотрудниками. Его взгляд — скользкий, выматывающий — облизывал ядом всё вокруг. Он не осматривал — испепелял.

За ним вошли двое. Они разместились у дверей и начали устанавливать оборудование — своё, как у себя дома.

Работа в лаборатории стихла. Сотрудники старались не смотреть на них: каждый боялся своего «полглаза».

— Темпы недостаточны, — заявил Орлов. — Отчётность мне — ежеквартально.

— Ваша задача — не лечить. Вы — равновесие.

Лина молчала несколько секунд.

До этого момента блокиратор считался самым сложным и опасным, что есть в «Гармонии». Теперь назначение проекта — вкупе с Орловым — походило на зло. Социальное равновесие — понятие размытое. В придачу его доверили устанавливать людям, произносившим слово «наука» один раз в жизни…

— Мы ещё не завершили проверку прототипа, — сказала Лина. Она защищала не блокиратор — свой статус. — Мы не можем гарантировать безопасность применения.

Орлов источал холод — напрасно: он и так ожидал подобной реакции.

— Поэтому и продолжите то, что начали.

— А цели?

— А цели, доктор Колесникова, определены.

Он произнёс это спокойно, тихо — как после ядерного взрыва. Затем повернулся к остальным и начал обсуждать сроки, доступ, порядок передачи отчётов.

Разговор продолжился так, будто ничего не случилось. Будто речь шла о новом методе работы — не более.

Лина смотрела на это скотство. Иван Сергеевич не вмешивался. Ещё недавно его слово имело вес — теперь он перешёл в чужие руки. С потрохами.

Вскоре «Гармонию» не узнали.

В коридорах — камеры. Люди без знаков различия беседовали со всеми: неудобные вопросы, доносы, доносы, доносы.

Пропуск перестал быть достаточным условием доступа. Каждый проходил личную идентификацию по магнитной карте. Часть данных исчезла из рабочих каталогов и появилась в «другом месте».

Изменения вводились без объяснений.

Каждое требование можно было принять за меру безопасности. Но эти меры создавали новый порядок, в котором любое действие регистрировалось, сопоставлялось с данными и оценивалось тем, кого никогда никто не видел.

Однажды Александр Петрович Волков присел рядом с Линой у кофейного автомата.

Над ними, в углу, поблёскивала широкоугольная линза. Волков посмотрел на неё и лишь потом заговорил.

— Похоже, нас не просто курируют. Наблюдают.

Лина обожжённо подула на край стакана.

— Это СЭБ.

Волков был встревожен.

— Мы больше не врачи? Не исследователи? Мы сами — часть эксперимента.

Лина сняла крышку с бумажного стакана.

Она вспомнила слова «инструмент равновесия», закрытую папку на столе Сомова, людей без формы и без имён, камеры и требование передавать всё — неведомо куда.

— Александр Петрович. Щель нужна для питья, но жар она не выпустит. — Лина облизнула обожжённую губу и закрыла стакан крышкой. — Прототип в лаборатории. Расчёты по-прежнему появляются на экранах. Сотрудники работают. Мы совершенствуем конструкцию.

— Не этого ли нам и надо?

— Того, что надо нам, — набрался смелости Волков, — мы уже не определяем…

Он посмотрел на Лину внимательнее. «Думать. Они не узнают, о чём мы думаем». Волков ничего не сказал в ответ. Он встал и ушёл, оставив у автомата остывающий кофе.

Впервые Лину не волновал блокиратор.

Её беспокоило другое: кто будет решать — и что произойдёт, если человек, получивший такую власть, назовёт всё это общественным благом. Публично.

Глава 4. Свой

1995 год

Андрей Смирнов пришёл тихо. Он не ждал внимания. Едва переступив порог, осмотрел помещение — так, словно заранее знал, что именно собирался проверить.

Ему было едва за двадцать. В осанке и сдержанности чувствовалась выучка СЭБ. Смирнов держался так, будто личное присутствие было формальностью, а настоящая работа начиналась там, где появятся данные.

— Техник-аналитик Смирнов. Куратор потоков данных для архива «Омега».

Речь была без подчёркнутой строгости. Власть, полномочия — нет, это не его.

Он пришёл знакомиться. Слово «аудит» Смирнов считал ругательством.

Пока Лина подбирала слова, Смирнов включил первый попавшийся компьютер и запросил доступ. Его не интересовали журналы исследований, расхождения между показателями. Он спросил о самочувствии испытуемых. Живой, что ли?

Лина наблюдала. Смирнов не суетился; любопытства в нём было немного. Он проверял, сверял записи, искал. Но что-то в его действиях выдавало истинную натуру.

Из угла лаборатории за происходящим следил Александр Петрович Волков. В кармане халата он сжимал пустую упаковку седативного препарата. Взгляд то и дело возвращался к Смирнову — к тому, как тот штамповал очередной листок, сверяясь с данными на мониторе. Глухие удары резинки о бумагу, о деревянный стол: бам, бам, бам.

— Вы довольно молоды для такой внимательности, Андрей, — наконец подал голос Волков. — Вас когда-нибудь учили искать новые идеи? Или только отклонения в графиках?

Смирнов и не думал отрываться от компьютера: сарказм был явным, но не злым.

— «Омега» не делит мир на новые и старые идеи, Александр Петрович. Она видит стабильность и шум. Моя работа — убирать шум.

Волков кивнул и вернулся к столу. Смирнов произнёс это без вызова — гладко, как протяжный звук. Собственное ли это убеждение или всего лишь правило — пока было неясно.

За первые две недели присутствие Смирнова стало частью «Гармонии». Он перечислял факты обычного утра: гул кофе-автомата, шаги в коридоре, смех из столовой. Всё это — шум, который система умеет превращать в график. Даже в курилке его не боялись.

В отчётах значились минимальные технические отклонения. Для системы это был шум. Разница между наблюдением и обвинением становилась всё менее очевидной.

Смирнов не повышал голос, не угрожал, не требовал послушания. Он просто собирал сведения. Спорить с ним было невозможно: претензий он не высказывал — всегда безмятежно спокоен.

Как-то ночью Лина задержалась. На мониторах оставались открытыми результаты очередного цикла.

Смирнов тоже задержался. Он не спал — стоял перед узкой щелью стекла в коридоре, на уровне земли. Впервые Лина увидела его не перед компьютером и не среди сотрудников, у которых он собирал сведения. Он смотрел на город, но, судя по неподвижному вниманию, думал о другом.

— Вы знаете, что они сделали в экспериментальных школах на окраине?

Лина подошла ближе. Андрей услышал её шаги.

— Установили магнитные рамки и камеры с передатчиками. Теперь операторы считывают индекс тревожности у детей на входе. Если ребёнок плачет из-за разбитой коленки — система фиксирует. Данные уходят в СЭБ.

Он перечислял факты с той же точностью, с какой анализировал данные.

Лина представила ребёнка — и показатель, который система получает вместо слёз.

Она посмотрела на тёмное стекло. В нём отражались они оба. В отражении Смирнов стоял к ней лицом, а смотрел в город.

Лина по-прежнему считала блокиратор наукой, результатом своей работы. Но теперь она видела: похожий принцип применялся за пределами лаборатории.

— Вы не просто создаёте прибор, Лина, — Смирнов повернулся. — Вы создаёте контроль. И мне кажется… мы все только что перешли черту, за которой «Омега» станет единственной реальностью.

Лина готова была возразить: прибор и система — не одно и то же; назначение технологии определяют те, кто ею распоряжается.

Но ни один из этих доводов не отвечал на вопрос, возникший между ними.

Она не знала, чего Смирнов ждёт. Он служил системе и собирал сведения — но сейчас говорил о ней так, словно сам пытался определить границу, за которой привычная работа приобретала другой смысл.

Предупреждение. Или проверка?

Лина не стала спрашивать.

Глава 5. Экстрактор

1995 год

К четырём часам утра старый день был опустошен и беспомощен от усталости. Остались темнота и редкий блеск на поверхности приборов и оборудования. Воздух лишился не только пыли, но и случайного вздоха: всё устало остановилось.

Лина продолжала изучать схему блокиратора, но замыленный взгляд отказывался переваривать сгусток нужной информации. Блокиратор мог определить волновой след гормонов в плазме — а собственная плазма Лины к утру была опустошена.

После пятнадцатиминутного полудрема в кресле мысли освежились. Это не было озарением. Скорее — проблеск.

— Блокировка — слишком просто.

В пустой лаборатории собственный голос показался чужим: резким, режущим. Ещё один взгляд на схему.

— Мы гасим процесс, хотя могли управлять. Не уничтожать — использовать.

Сырая тряпка стирала с доски, чёрной как смоль, следы детского мела. Новые линии соединялись в контур, контур превращался в схему. Возникала идея электромагнитного резонансного фильтра, способного выделить человеческую душу из плазмы крови.

Каскад частот вступал в резонанс с молекулами адреналина, окситоцина и дофамина.

— Сепарация в потоке, — проговорила Лина, следя, как одна формула тянет за собой следующую. — Человек вырабатывает гормоны. Мы не блокируем — отделяем концентрат через магнитный фильтр.

На доске возникла белая паутина. Лина увидела последовательность: определить, настроить, отделить, сохранить.

«Жатва».

Она не проектировала. Она выжала из собственного мозга способ получить то, что прежде считалось жизнью, — и превратить это в источник сырья.

Именно это должно было бы заставить её остановиться. Но Лина не смогла. Если блокиратор подавляет, экстрактор мог сцеживать. Два устройства — два подхода.

Вопрос: кому и зачем понадобятся результаты?

Сомов вошёл так тихо, что она не заметила. Он подошёл к доске, не нарушая её таинства. На лице профессора лежала усталость, но он вникал в паутину — до тех пор, пока не увяз в липких, тонко хитросплетённых мыслях Лины.

— Лина, экстракция — это другое!

— Конечно.

Ответ легко обнаруживался в одной из формул.

— Я спрашиваю о вмешательстве в человека. Имеем ли мы право это делать? Ты превращаешь кровь в электролит, человека — в материал.

Спор в пять утра? Нет.

Позже в лабораторию вошёл Андрей Смирнов. Он наскоро рассмотрел схему, затем быстро перерисовал её. Вопрос о гуманизме не встал. Его интересовали параметры и путь в «Архив».

— Пропускная способность сепаратора? — спросил он, продолжая записывать.

Лина назвала значения — ровно, без запинки. Смирнов вписал. Он не обсуждал. Человек, из чьей крови предполагалось получать концентрат, был уже не важен.

Следом заглянул Волков.

— Если добавить обратный контур охлаждения плазмы, чистоту экстракта можно поднять до девяноста пяти процентов.

Лина сверила расчёты и пересчитала параметры. Изменение было небольшим, но последствия — фатальными: можно забрать почти всё.

Волков отступил.

— Моя правка — мелочь: контур охлаждения, не более. Мне не тягаться с тем, что придумал гений. Лина, может, остановимся, пока не поздно?

Смирнов смотрел на линии в блокноте — они напоминали рисунок ловца снов.

— Теперь мы точно не надзиратели. Мы — технологи будущего.

Смирнов собрал листки стопкой, постучал краем по столу, выравнивая.

— Орлов ждёт образец. Нужно довести до «абсолюта».

Лина взглянула на свои руки, испачканные мелом. Несколько часов назад был конец дня; теперь старый день не заканчивался — сутки шли двадцать девятый час. Время извлекло само себя из нового дня и прибавило к старому.

Шаг в неизвестное.

Она могла объяснить себе, как это произошло, обосновать параметры, рассчитать эффективность. Но ни одна из цифр не отвечала на главный вопрос: означает ли это конец науки — и начало более страшных метаморфоз.

Глава 6. Компромисс

1995–1996 годы

Экстрактор не запустился в полноценном режиме. Первая попытка закончилась резким воем трансформаторов. Звук оборвался — несколько секунд давил тупым гулом, пока автоматика не отрезала питание.

Мембрана — сердце машины. Она должна была пропускать и контролировать электромагнитное поле. Но материал не выдержал волны и превратился в труху.

Александр Петрович вынул обгоревший фильтр и бросил его в мусорное ведро.

— Вонь жжёного полимера хуже старой тухлятины.

На доске красовались расчёты, по которым всё должно было работать, — но оно не работало.

— Нужен тантал, Лина, — сказал Волков. — Металл, который используют при высоких нагрузках. Обычный композит не выдерживает магнитного поля сепарации дофамина. Мы пытаемся удержать молнию пластиковым стаканом.

Нужный материал существовал. Однако получить его оказалось непросто: «Гармония» больше не была в приоритете.

Иван Сергеевич вошёл, когда Волков ещё препарировал мысли о вонючем фильтре. Он не стал обсуждать неудачный запуск: вопрос был не только в новой мембране. Теперь сама работа зависела от решений наверху.