УЗНИКИ ЭМОЦИЙ. Том 1: «АНАЛОГ»

Археологи расчистили проём и вошли внутрь. В центре круглого зала зиял колодец — вертикальная шахта, уходившая вниз, в глубь земли, туда, где холод был не просто погодой, а состоянием материи. Стены шахты были гладкими, будто отполированными временем, но не разрушенными. Это были стены здания, которое в незапамятные времена оказалось закованным во льдах. Казалось, сама мерзлота, обступив маяк со всех сторон, стала его защитой — законсервировала его, как в ледяной капсуле.

— Шахта уходит вниз, — сказал один из инженеров, заглядывая в темноту. — И она не обрушена. Стены держатся.

— Потому что их строили под водой, — неожиданно произнёс Анатолий Павлович. — Их изначально возводили так, чтобы они выдержали тайфуны и цунами. Этот маяк когда-то стоял посреди океана, который был на месте нынешних островов. Ледники пришли позже и обступили его, а вода ушла. Он — остался.

Никто не знал, сколько тысяч лет маяк простоял в этих местах. Никто не знал, кто его строил. Но теперь он стал чем-то большим, чем просто руинами. Его конструкция превратилась в готовую шахту — идеальную для размещения реакторной установки.

Идея пришла не сразу, но, когда пришла, показалась единственно верной.

— Мы не будем рыть новую шахту, — сказал Анатолий Павлович на совещании, разложив схемы на ящике посреди палатки. — Мы укрепим эти стены бетоном, герметизируем стыки, проложим коммуникации по укреплённым стенам. И прямо здесь, внутри этого древнего сооружения, разместим реакторную установку.

Споры шли до рассвета. Кто-то говорил, что это безумие — ставить ядерный реактор в руинах неизвестного происхождения. Кто-то возражал, что именно здесь, в вечной мерзлоте, реактор будет максимально изолирован от внешней среды, а охлаждение ему подарила сама природа. Решающим аргументом в конце концов стала не наука и не романтика, а простая арифметика: строить с нуля в этих условиях стоило бы вдвое дороже и заняло бы втрое больше времени.

Так началась история станции «Маяк». Название родилось само собой — от купола, который даже в пургу был виден издалека, как свет в темноте.

Пусконаладочные работы шли тяжело. Мерзлота не прощала ошибок: малейший перегрев — и грунт начинал «плыть», грозя обрушить стены. Анатолий Павлович проверял каждый шов, каждую трубу, каждый датчик. Он знал: если здесь что-то пойдёт не так, последствия будут не просто серьёзными — они будут необратимыми.

И когда в середине 1974 года реактор второго энергоблока впервые вышел на проектную мощность, он стоял у пульта и смотрел, как стрелки приборов замирают на расчётных значениях.

— Работает, — тихо произнёс он, будто боялся спугнуть удачу. — Работает.

Рядом с энергоустановкой начали возводить исследовательский комплекс. Сначала он был нужен для контроля за состоянием реактора: как ведёт себя бетон, как реагируют датчики, как меняется температура грунта. Очень скоро стало ясно: станция вырабатывает столько энергии, что её хватает не только на собственные нужды, но и на десятки дополнительных потребителей.

Именно тогда, в конце семидесятых, на «Маяк» начали приезжать учёные из разных институтов. Физики, геологи, биологи — все хотели использовать избыточные мощности для своих экспериментов.

И однажды, незадолго до прибытия делегации из Главного института психологии, в кабинет к Анатолию Павловичу явился молодой сотрудник Министерства общей безопасности — лейтенант Шаповалов. Он стоял в строгом офицерском кителе, и во взгляде его читалась готовность к любой неожиданности.

— Товарищ Нестеров, — чётко доложил он, — назначен на должность начальника службы общей безопасности объекта. Поступил в ваше распоряжение.

Анатолий Павлович кивнул, оценивающе глянул на лейтенанта: молодой, собранный, без лишней суеты.

— Добро пожаловать на «Маяк», — сдержанно произнёс он. — Здесь тишина обманчива. За каждым метром — тонны мерзлоты и ответственности.

Шаповалов чуть расправил плечи:

— Принято, товарищ Нестеров. Готов приступить к исполнению обязанностей.

Анатолий Павлович открыл ящик стола, достал телефонограмму и положил её перед лейтенантом:

— Через несколько дней сюда прибывает делегация из Главного института психологии страны. Они планируют развернуть лабораторию для исследований в области эмоциональной стабильности и поведенческих реакций. Задача службы безопасности — обеспечить режим, контроль доступа и сохранность оборудования. И главное — никаких утечек информации.

Лейтенант пробежал глазами текст телефонограммы и кивнул:

— Понял. Организую дежурства, проверю периметр, подготовлю пропускной режим.

— Хорошо, — коротко ответил Анатолий Павлович. — У нас тут не просто реактор. Это место, где тишина — тоже часть работы.

А теперь, в 1980 году, поезд, грохоча на стыках, нёсся по северной ветке, увозя троих пассажиров всё дальше от столицы, всё ближе к краю земли.

Эта ветка была тупиковой, конечной: дальше рельсы обрывались у небольшой станции, где не было ничего, кроме низкой платформы, сигнального фонаря да покосившегося указателя. Здесь заканчивалась железная дорога и начиналась другая реальность — холодная, строгая, будто специально созданная для того, чтобы отсекать лишнее.

Иван Сергеевич Сомов сидел у окна, прижимая к груди папку с чертежами и схемами. Рядом, на нижней полке, дремал Александр Петрович Волков, уткнувшись носом в воротник пальто. Напротив, у противоположного окна, сидел Фёдор. Он не спал. Он вообще, казалось, не умел спать спокойно. Его губы беззвучно шевелились, выдавая поток мыслей, которые он не мог удержать внутри.

— Почти всегда, — вдруг отчётливо произнёс Фёдор, глядя в темноту за стеклом. — Почти всегда я слышу вопросы. Даже когда никто не спрашивает.

Сомов обернулся, посмотрел на него, потом снова уставился в окно. За стеклом тянулась бесконечная полоса тундры, изредка прерываемая редкими огоньками посёлков.

«Мы едем туда, где можно услышать, как работает мозг», — подумал он.

Поезд замедлялся, подползая к конечной станции. Когда двери вагона открылись, пассажиры вышли на стылый воздух, где пахло снегом, железом и далёким морем.

На краю платформы стоял гусеничный тягач с отапливаемой будкой для перевозки людей — единственное транспортное средство, на котором за час можно было добраться от станции до «Маяка». Рядом с ним, подняв воротник от ветра, стоял Анатолий Павлович.

— Иван Сергеевич? — спросил он, вглядываясь в лицо Сомова.

Сомов кивнул, крепче сжимая ручку портфеля:

— Да. Мы прибыли.

Анатолий Павлович окинул взглядом эту троицу.

«Делегация», — подумал он про себя.

— Ладно, давайте разгружаться, — коротко ответил Нестеров и махнул рукой нескольким рабочим со станции, которые принялись аккуратно перетаскивать оборудование из товарного вагона в тягач.

Анатолий Павлович чуть улыбнулся — впервые за вечер.

— Нам есть о чём поговорить. Пойдёмте, тягач готов. До «Маяка» час пути, для вас всё уже подготовлено.

Все трое пошли вслед за ним к тягачу. Через полтора часа — после перегрузки оборудования и часа дороги — они окажутся там, где из-под земли, из самой мерзлоты, поднималось тепло.

Глава 10. Так будет лучше

Власть возжелав — душа сгорает,

Никто её не возвращает.

— Сенека (Луций Анней Сенека)

Разместив троих «Гостей» в жилом блоке, Нестеров и Шаповалов неспешно шли по главному холлу. Анатолий Павлович шёл молча, ничем не выдавая своей озабоченности ситуацией.

Наконец он повернулся к Леониду и, чуть поглаживая себя по короткой седой бородке, с лёгким прищуром сказал:

— Началось. Всё, как я и думал. Целых шесть лет нас никто не трогал.

Леонид развернулся к нему:

— Простите, Анатолий Павлович? Что-то не так?

Нестеров оживился и посмотрел прямо перед собой:

— Всё так, молодой человек. Но здесь, на этой земле, всё это… — Он повторил ещё раз: — Всё это.

— Что «всё это»? — Леонид искренне не понимал Нестерова.

— Всё это строилось с нуля. Всё это создал я. Здесь был пустырь, разрушенный маяк, вечная мерзлота. А сейчас… Сейчас это вторая по величине исследовательская станция по изучению «мирного атома».

Леонид как-то пристально и отстранённо посмотрел на него:

— Ну и… За шесть лет-то что?

Нестеров покраснел: кажущаяся «недальновидность» молодого лейтенанта начинала его раздражать. Он всегда недолюбливал военных — может, из-за бесконечных скитаний по гарнизонам с родителями в детстве, а может, из-за той сухой прямолинейности и резкости, с которой принимал решения его отец. Да и вообще — все военные…

— Что вы имеете в виду? — Нестеров явно чувствовал, что до лейтенанта, возможно, и не получится «достучаться».

— Изучили? — добавил Шаповалов.

— И не только изучили! Мы продолжаем изучать, наблюдать и исследовать! — Анатолий Павлович начал заметно нервничать.

Шаповалов, увидев это, вспомнил инструкции, полученные перед поездкой. Он посмотрел на начальника станции спокойным, ровным взглядом и добавил:

— Анатолий Павлович, вам не стоит беспокоиться. Всё под контролем.

Нестеров выдохнул. За последние несколько лет его круг общения был очень узок, поэтому всем, кто прибывал «с материка», да ещё и «в погонах», он привык доверять.

— Все телефонограммы отправляю и принимаю лично я, — неожиданно для Шаповалова и для себя самого отметил вслух Нестеров. — Они только приехали, а уже вот…

Он протянул лейтенанту записку. Она была адресована ректору главного института психологии. В ней было много слов о приезде, технике и так далее. Но в конце содержался странный момент: Сомов писал о какой-то банке с чаем из больницы, из центральной лаборантской, — что её срочно надо выслать ему вместе с его личными наработками и дополнительной документацией на оборудование, часть которой впопыхах не взяли на станцию.

— Чай просят прислать… Чай, понимаете? Мы отправляем телефонограмму о срочной отправке чая! — Нестеров не на шутку разошёлся.

Шаповалов не мог понять, что «наместника» беспокоит больше: то, что его дёргают по «пустякам», или то, что его каждодневный монотонный уклад жизни оказался настолько неприкосновенным.

— Анатолий Павлович, достаточно эмоций. Я разберусь со всем этим. Отправляйте телефонограммы. В любом случае решение о развёртывании лаборатории уже принято, и обсуждать это на нашем с вами уровне — пустая трата времени.

— Пустая трата времени — заказывать чай с материка, — не унимался Нестеров.

Дойдя почти до своей комнаты, Шаповалов взглянул на часы, затем на Нестерова:

— Анатолий Павлович, на этом я предлагаю закончить наш очередной рабочий день.

С этими словами Леонид слегка кивнул ему и произнёс:

— Честь имею. Спокойной ночи.

И закрыл за собой дверь.

Нестеров остался один в коридоре — с дверью, почти хлопнувшей перед самым его носом. В руке была та самая записка Сомова.

— Будет вам чай с газетами, — выругался в сердцах Анатолий Павлович. — Отправлю третьим классом, чтоб к лету только получили.

Нестеров не знал, что, согласно распоряжению Министерства общей безопасности, вся корреспонденция и посылки доставляются на «Маяк» исключительно в первую очередь. И так было всегда — вне зависимости от указания приоритета почтового отправления в телефонограмме.

Мимо двери радиста он прошёл торжественно. Нестеров радовался тому, что делает «как ему надо». Это был почерк лидера, который по крупицам прибрал к рукам «мнимую» власть на «Маяке» и искренне этим гордился, получая удовольствие от самого себя. Но на деле эта маленькая «империя» принадлежала стране, и Нестеров был всего лишь винтиком одной огромной «машины».

Утром, придя в комнату радиста, Анатолий Павлович отправил телефонограмму Сомова, будучи убеждённым, что и ответ, и посылка придут нескоро.

Иван Сергеевич, Саша Волков и Фёдор ночевали, как и в поезде, в одной комнате. Волков много общался с пациентами клиники: «нормальные», такие как Фёдор, не вызывали у него никаких подозрений, и к такому соседству он относился спокойно. А Сомов волновался.

Он проснулся раньше всех и не мог взять в толк только одного: что за манера приносить завтрак в комнату жилого блока без стука, пока все спят.

— Здесь попахивает какой-то коммуной. Все должны питаться в столовой. Кто, чёрт возьми, всё это придумал? Что за…

Не успел он договорить, как в комнату — так же, как и утренние посетители с завтраком, — зашёл молодой человек в белом комбинезоне. Безо всяких признаков этикета он вымолвил:

— Вас ждут на минус первом этаже, в исследовательском центре.

После этого он развернулся и быстрым шагом ушёл.

— Нет. Меня порядком всё это возмущает. — Сомов направился прямо к Шаповалову.

Постучав, он дождался, когда дверь откроется. Леонид, застёгивая верхнюю пуговицу рубашки, был бодр и пребывал в хорошем настроении. Он ответил:

— Доброе утро, Иван Сергеевич. Чем обязан?

Лицо Сомова немного отошло от былого недовольства:

— Здесь происходит что-то не совсем… обычное. Эти порядки, знаете ли… Они…

— Они непривычны для такого места, — добавил Шаповалов и наконец справился с пуговицей.

— Да, именно, — выдохнул Сомов. — А вы так не считаете?

Лейтенант надел фуражку:

— Иван Сергеевич, я хотел попросить… нет, скорее, рекомендовать вам: не акцентируйте на этом своё внимание. У вас другие задачи.

Сомов выслушал его и молча кивнул. Шаповалов увидел: учёный понял.

Иван Сергеевич вернулся в комнату и снова увидел картину из поезда: спящий на своей кровати Саша Волков и Фёдор, сидевший у окна и что-то бормочущий под нос.

— Чувствуется, наработаем мы тут… Лишь бы не «на отказ», — с иронией и сарказмом прошептал Сомов.

Глава 11. Лаборатория

Нить Ариадны путь отыщет в темноте,

А прошлое растает в зыбкой пустоте.

— Платон

Исследовательский центр представлял собой большое помещение, разделённое стеклянными перегородками. В нём сидело множество похожих друг на друга сотрудников «Маяка» в белых комбинезонах. По одну сторону прозрачных «комнат» располагались в основном электрические пульты контроля реактора, а другая была отведена под бумажную работу.

Сомов и Волков шли вдоль стеклянной изгороди помещения, не спеша рассматривая присутствующих. Работников было немного. В конце коридора их встречал Анатолий Павлович с двумя женщинами чуть старше двадцати.

— Рад вас видеть в столь ранний час, — произнёс Нестеров. Он посмотрел на новоиспечённых «жителей» своей территории, и по натянутой улыбке на его лице сразу стало видно, как он их «ждал». — Вот, пожалуйста: эти две комнаты выделены специально для вас.

С этими словами он жестом указал на две стеклянные перегородки с дверями. За ними уже стояли ящики с оборудованием, привезённые Сомовым.

— А это, прошу любить и жаловать, наши уважаемые работники медицинского блока — сёстры Марина и Дарья.

Слово «сёстры» было уместно в обоих значениях: и как обозначение их должности — медицинские сёстры, — и потому, что они, как ни странно, одновременно были сёстрами-близнецами. Обе — в белых халатах, обе — блондинки с кудрявыми золотистыми волосами.

— Марина — старшая медсестра, а Дарья — её начальница, руководитель медблока, — пояснил Нестеров. — Заявки Марина составляет и выдаёт препараты, Дарья утверждает и распоряжается складом. Так здесь заведено.

Волков заметно оживился. Ближе к нему стояла Марина, и она тоже обратила внимание на Александра. Иван Сергеевич невольно заметил эти переглядывания молодого лаборанта и старшей медсестры.

— Нам нужно работать, Саша. Ты слышишь меня? — строго спросил Сомов.

— Да… Что… Я… Я… — растерялся и покраснел Волков.

Марина тоже покраснела и повернулась к сестре.

— Нам необходимо выделить отдельную комнату для прибывшего пациента и организовать круглосуточное дежурство, — продолжил Сомов.

— Да, да, — отозвался Нестеров. Он что-то шептал на ухо Дарье, не переставая посматривать на Сомова. Со стороны это откровенно казалось проявлением недоверия.

— Да, я всё поняла. Фёдор — я поняла. Хорошо, комната двадцать два — напротив входа в медицинский блок, хорошо? — Дарья без промедления направилась к выходу из исследовательского центра.

— Всё решено, — подытожил Нестеров. — Фёдора «вашего» переведут в медицинский блок.

— И «вашего» теперь тоже, — Сомов нахмурился.

Саша увидел, что неприязнь между здешним начальником и его наставником разгорелась с самого начала. Но, снова посмотрев на Марину, он вдруг почувствовал, как внутри стало тепло и легко. Марина смутилась: молодой лаборант с материка сразу ей приглянулся.

— Иван Сергеевич, давайте разберём оборудование. Анатолий Павлович, а Марина будет работать с нами?

Резкая смелость Волкова, обращённая сразу к двум руководителям, словно заставила их «объединиться» в диалоге с ним и немного «примириться» между собой.

— Пока обращений по состоянию здоровья нет. Есть прямое распоряжение: они с сестрой должны оказывать помощь в развёртывании лаборатории по изучению эмоциональной нестабильности, — добавил Нестеров.

— Лишние руки нам не помешают, — произнёс Сомов.

— И головы тоже, — продолжил он про себя.

С этими словами новые жители «Маяка» зашли в один из своих новых «кабинетов». Следом вошла Марина. Нестеров остался на пороге, в коридоре зала.

— Спешу откланяться: дневные отчёты, катастрофически не хватает времени. С вашего позволения, — торопясь, сказал Нестеров.

— Что, Саша, давай приступим, — Сомов самолично вскрыл первый ящик с графопостроителем и посмотрел на Марину. — И медицина нам очень даже потребуется, очень. Марина, скажите, вы знакомы с препаратами класса «нейролептики»?

Сомов вопросительно посмотрел на девушку и выждал паузу.

— Да, знакомы. Здесь, вдали от цивилизации, мы живём почти изолированно уже два с лишним года. Нам с сестрой приходилось купировать не только приступы лёгкой депрессии, но и последствия непредсказуемых ситуаций, связанных с работой реактора. Из тех, кто начинал здесь работать, остался один товарищ Нестеров, — ответила Марина.

Волков помогал Сомову распаковывать коробки, но, казалось, не слышал, о чём говорит Марина: для него сейчас её голос лился словно песня. Но не для Ивана Сергеевича.

— Скажите, Марина, а почему все уехали — «из первых», как вы говорите? — спросил Сомов.

— Они не уехали. Их не стало. Их увезли, и всё, — она опустила голову.

— Как понять «не стало»? — спросил Сомов. Он пытался уловить нить событий, происходивших на станции последние пять лет.

— Анатолий Павлович всегда нам говорил: „Меньше вопросов — больше дела“ — и приходил за очередной порцией таблеток.

— Каких таблеток? Зачем? — спросил Сомов. Он наконец начал понимать, что происходит и почему Нестеров так нервничает.

Марина снова опустила голову, понимая, что сказала лишнего. Но, вспомнив слова сестры — «держись подальше от его дел», — она ощутила невидимую защиту. Ей стало спокойно, и она продолжила:

— Когда мы с сестрой только приехали на стажировку, Анатолий Павлович, не дождавшись окончания практики, разделил наши должности: сестру назначил начальницей блока — вместо прежней начальницы, — а меня поставил старшей медсестрой, хотя прежняя работница ещё занимала эту должность. По правилам так нельзя. Но он сказал: так удобнее для станции.

— И что из этого? — спросил Сомов. Он уже всё понял.

— Потом мы выдавали ему таблетки «от радиации», так он их называет.

— Нейролептики, — продолжил Сомов.

— Да. Их, — Марина уже не опускала взгляд. Она ждала следующего вопроса, но тут вмешался Александр:

— Иван Сергеевич, уже всё и так понятно: он убирает неугодных, а сам… Сам давно принимает эти лекарства. — Он снова посмотрел на Марину. — И ему надо всё больше и больше с каждым месяцем, понимаете?

Сомов не хотел, чтобы их разговор кто-то услышал.

— Новый начальник службы безопасности знает об этом? — продолжил Сомов.

— Нет, мы с сестрой никому об этом больше не говорили.

— И, кстати, а что стряслось с предшественником Шаповалова? — спросил Сомов.

В разговоре воцарилась пауза.

Марина невольно отшатнулась. В какой-то момент ей стало не по себе при упоминании об этом человеке. Саша подхватил её под руку. Она схватилась за голову.

— Он упал… Ещё в день запуска энергоблока. Упал в шахту реактора, — тихо произнесла она.

— Погодите, он что, и сейчас там? В шахте? — Сомов чувствовал, что чем больше он узнаёт, тем более странной и пока непонятной цепочкой тянутся события, происходящие здесь.

В этот момент раздался еле заметный толчок откуда-то из-под земли.

— Это автоматическая замена контура охладителя. Это происходит каждые три дня, — уже спокойно ответила Марина.

— Ладно, думаю, на сегодня хватит новостей из «прошлого». Иван Сергеевич подошёл к Марине и почти шёпотом произнёс:

— Пока — касаемо таблеток, тех, что вы с сестрой выдаёте Нестерову, — никому ни слова. Завтра мы напишем заявку о потребности в этих препаратах на ближайший месяц: они нужны для исследований. А заодно посмотрим на его реакцию.

— Ваш Фёдor… Он тоже болен «радиацией»? — невозмутимо спросила Марина.

— Да, он болен. Считайте, что «радиацией», — сказал Сомов.

Сказав это, Иван Сергеевич окинул взглядом высокий потолок и, не отрывая глаз от ярких ламп, достал из очередного ящика большую банку кофе.

— Саша, бери свою новоиспечённую «коллегу» — нам пора позавтракать.

Глава 12. Сёстры

Природа подарила тебе чудо — живое зеркало души,

А ты им жертвуешь легко, не слыша крика изнутри.

— Эпикур

Дарья неспешно собирала свой «тревожный» медицинский чемоданчик. Она делала это каждое утро, готовясь к обходу всех помещений «Маяка».

Она помнила тот день двухлетней давности — как впервые оказалась вместе с сестрой в кабинете Анатолия Павловича. Распоряжение выдавать спецпрепараты лично ему не смутило её нисколько — в отличие от Марины, которая тогда молча опустила глаза. Впоследствии именно это и стало ключевым решением о назначении её, Дарьи, руководителем медблока. Марине оставалось довольствоваться лишь должностью старшей медсестры.

А вместе с должностью начальницы к Дарье перешли и бумаги. Инвентаризационные акты, ведомости, листы учёта — всё это по уставу подписывала материально ответственная сестра. Но Марина, поглощённая пациентами, в бумаги не вникала: «Не тревожь её по мелочам», — просил Анатолий Павлович. И тогда Дарья ставила подпись сестры сама. Формально это была подделка. Фактически — удобный порядок: если однажды спросит комиссия, все ведомости укажут на ту, чьё имя стоит в них. На старшую медсестру. На Марину.

Нестеров оказывал знаки внимания молодой девушке больше, чем остальным работникам. Однажды он заказал завтрак прямо ей в комнату, из столовой. В результате недовольные уехали далеко и надолго, а подача еды в комнаты, где жили сотрудники, стала традицией.

Анатолий Павлович был сторонником странных методов воздействия на коллектив. С одной стороны, он казался правым и душераздирающе пронзительным в своих суждениях о комфорте и «здоровом» взаимоотношении в коллективе. С другой — с теми, кто хотя бы раз был не согласен с ним, разговор был очень коротким. Точнее, его не было совсем: таких увольняли, а потом просто увозили, чуть ли не под конвоем, до железнодорожной станции. Больше их никто не видел.

Тех, кто работал на «Маяке» с самого начала, раньше было больше. Ещё тогда поговаривали — и Дарья это слышала, — что Нестеров был совсем другим человеком. Но за эти шесть лет болезненное чувство потерять власть и то, что он «построил», сыграло с ним злую шутку.

В дверь постучал санитар из медблока. Аккуратный, ни с чем не сравнимый «медицинский» стук Дарья научилась распознавать безошибочно.