УЗНИКИ ЭМОЦИЙ. Том 1: «АНАЛОГ»

— Саша, вы позволите, если я буду вас так называть?

— Да, конечно, Иван Сергеевич, — поспешно ответил Волков.

— В таком случае считайте меня на сегодня своим студентом! — как-то восторженно сказал Сомов. — Мне нужно посмотреть результаты ЭЭГ пациентов — желательно различного генеза, но прибывших приблизительно в одно и то же время.

Волков очень хотел пообщаться с целым «доцентом» кафедры психологии на нерабочие темы, но молодому деятелю науки ничего не оставалось, как ответить:

— Конечно, пойдёмте. Тем более меня предупредили.

С этими словами он быстро зашагал вдоль цветочной аллеи к зданию с белыми колоннами. С цветом колонн сливались халаты работников, выводивших некоторых пациентов на прогулку. Забавное зрелище: издалека видно, как из входных дверей выходит пациент, спускается по лестнице один, а потом, словно из ниоткуда, появляются двое работников в белых халатах.

Сомов, засмотревшись на эту сцену, невольно выругался себе под нос:

— Чёрт знает что…

— Что, что? — переспросил Александр.

— Нет, ничего. Странно у вас тут всё.

Сомов огляделся вокруг. Все присутствовавшие возле центрального здания, на большой асфальтированной площадке, лишь молчаливо переглядывались. Беседу вели только он и молодой лаборант.

Сомов почувствовал лёгкий дискомфорт, увидев среди деревьев вышку с наблюдателем, у которого в руках был бинокль.

— Ах, это, — невозмутимо ответил Волков. — Некоторые сбегают. Этого здесь не любят.

Иван Сергеевич ощутил присутствие понятия «режим», невольно вспомнив своё послевоенное детство.

— Вы помните, когда наш соотечественник первым полетел в космос? — Иван Сергеевич решил поговорить на отвлечённые темы, а заодно понять, сколько же лет Александру.

— Да, помню, товарищ Сомов. А ещё в садик ходил.

«Значит, ему чуть меньше тридцати, — подумал Сомов. — Ну, неплохо: общительный, исполнительный, трудолюбивый. Мне нужен именно такой ассистент».

«А это я не изложил в заявке, которую подписывал у ректора», — пронеслось в голове у Волкова.

Нужный человек стоял здесь, перед ним. Иван Сергеевич твёрдо решил: Волков — именно тот. Теперь его мозг был занят другим: как убедить ректора временно откомандировать лаборанта без высшего образования в институт на должность помощника доцента кафедры психологии.

Глава 6. Начало

Не взглядом будничным, не взором утомлённым,

А духом трезвым, сердцем просветлённым:

Лишь так откроется сокрытая черта —

Что жизнь таит, не говоря ни слова никогда.

— Марк Аврелий

«Интересный у вас листочек в рамке», — Иван Сергеевич зашёл в кабинет Саши.

Ничего, кроме стола со стулом, небольшого стеклянного шкафа и кресла, в помещении не было. Всё вокруг, включая кафель не только на полу, но и на стенах, походило на «перевязочную».

Зайдя первым в свой «кабинет», Волков открыл окно и, будто по привычке, немного подался всем телом вперёд через подоконник, оглядывая прогулочный двор.

«Машинальный жест, — подумал Сомов. — Он любознательный».

Иван Сергеевич продолжал смотреть на единственный «портрет» с цитатой Аврелия.

— Ах, это, — стеснительно ответил Волков. — Это от прежнего хозяина кабинета. Элита, вышедшая на пенсию. Мой предшественник был революционером не только в прошлом — в прямом смысле, — но и в своих методах влияния на больных… Ой, простите, на пациентов. Он искал ответы в цитатах древних философов.

После сказанного Александром Иван Сергеевич задумался:

— Как много в этих строках… Определённо, предшественник Волкова был «ценным экспонатом» в мире науки. Саша, я не хочу показаться настойчивым, но вы знаете, зачем я здесь?

Он вопросительно посмотрел на лаборанта, в руках которого неожиданно оказались чайник и кружка.

— Чаю?

Сомов без слов подошёл к Волкову, взял у него из рук чайник, поставил кружку на стол, посмотрел на банку кофе, принесённую в портфеле, и залил кипятком чашку с сухими листьями, насыпанными Александром.

— Это крайний раз. Никакого чая. Теперь мы пьём кофе. Саша, пока ваш чудесный напиток не остыл, могу я попросить принести то, о чём я спрашивал, — свежие электроэнцефалограммы поступивших сегодня? Вы наверняка знакомили с ними сегодняшних студентов?

— Да, разумеется, Иван Сергеевич, — ответил Волков.

Он всё понимал с полуслова, но незаметно для себя его речь и действия словно выходили из-под собственного контроля: он неосознанно тянул время. Возможно, Сомову это показалось.

— Не забудьте медицинские карты с анамнезом, — чуть повысив голос для собственной уверенности, чтобы выходящий из кабинета Волков точно услышал обо всех вещах, необходимых Сомову, добавил Иван Сергеевич.

Когда Иван Сергеевич остался один, он тоже машинально подошёл к окну и немного подался вперёд, выглядывая во двор. Он увидел строго напротив их окна одиноко стоящего старца с белой, как снег, бородой, одетого в серый костюм «жителей» клиники. Тот стоял и смотрел прямо в глаза Сомову.

— Марк Аврелий, — произнёс старец так, чтобы Сомов точно услышал.

— Что, простите? — ещё дальше наклонился из окна Сомов.

— «Не бойся повторять заветы прежних лет, пусть обратились в прах они давно. Их мудрость возраста не знает — она жива, ей быть дано».

С этими словами старец быстро повернулся и удалился в заросли ближайшей аллеи, словно его здесь и не было.

Сомов обернулся и увидел Сашу с большой стопкой папок.

— Кто это? — показал на окно Сомов. — Какой-то старец читал мне цитаты прямо снизу. Он стоял тут, напротив окна.

Неожиданно папки выскользнули из рук Волкова. Он неспешно наклонился и начал собирать документы, аккуратно складывая их на стол. Через пару минут он закончил:

— Игорь Викторович был очень хорошим человеком. Он много кому тут помогал. Почти всем, включая меня. Его не стало… Уже год как прошёл.

— Но кого я видел? С кем разговаривал?

— Я не знаю… — как-то отстранённо замешкался Волков, опуская глаза. — Вот, я принёс всё, что вы просили.

— Вы позволите? — Саша указал на банку с ароматными молотыми зёрнами. — Давно такого не пил.

— Да, пожалуйста, — ответил Сомов.

Он уже сидел за столом лаборанта и с ходу начал рассматривать бумаги. Саша ничего не сказал и не счёл наглостью факт занятого рабочего места: «Всё-таки он доцент». Он спокойно налил себе кофе, сел в кресло и закрыл глаза. Он понимал, что принесённые документы поглотили сознание Сомова.

«На первый взгляд всё вроде бы нормально, но что-то есть похожее в этих графиках. Разные участки мозга показывают разные значения, разные колебания. Диаграммы, на первый взгляд, у всех разные. Но почему они странным образом повторяются на диаграммах, которые принадлежат разным людям? Почему это происходит? Из-за чего?» — Иван Сергеевич сидел и тихо всматривался в эти графики.

В какой-то момент линии начали соединяться: они накладывались друг на друга, и очертания принимали одинаковую форму. Он взял в руки три листка, положил рядом с собой и красным карандашом обвёл повторяющиеся линии.

«Это не странно, это поразительно! У разных людей графики, показывающие изменения возмущения коры головного мозга, странным образом повторяются — в буквальном смысле этого слова! Что же это значит? Почему это происходит? Неужели эти абсолютно разные люди, которые, к несчастью, попали сюда по схожим причинам…» — он сделал паузу. — «Между этими причинами и их попаданием сюда, выходит, есть прямая связь! Они идентичны, абсолютно идентичны!»

«Получается, их нестабильное эмоциональное состояние одинаковым образом отражается на диаграммах».

«Значения практически идентичны».

«Выходит, это — следствие изменяющегося гормонального фона!»

«Мозг реагирует на гормоны и порождает внутренние эмоции, которые затем читаются на их лице, в их жестах, в их интонации!»

«Эти изменения… нет, точнее, эти колебания, которые я вижу, — и есть изменения гормонального фона!»

«Остаётся привязать каждое эмоциональное состояние к определённому виду гормонов».

«Да, нужна матрица гормонального состояния».

«Если я найду много схожих линий на графиках, то смогу провести параллель. А затем, приложив гормональную матрицу к любому из графиков, смогу определить уровень выработки гормонов в их организме!»

«Если с помощью ЭЭГ можно увидеть нестабильность изменения электрических колебаний коры головного мозга и, как следствие, изменения эмоционального состояния субъектов, остаётся только изготовить эту матрицу. А после взять одного субъекта и медикаментозно изменять его эмоциональное состояние».

«А после я приложу гормональную матрицу и составлю график уменьшения количества выработки гормонов!»

«Нужно дойти до самого предела и узнать, где та грань, где тот минимум, когда воля человека станет ему не подвластна!»

«Это и есть решение поставленной задачи — оно способно многое изменить».

Сомов закончил анализировать документы и обнаружил, что за окном начало темнеть. Уезжать из клиники он не планировал. Он тихонько тронул за плечо Сашу. Тот быстро открыл глаза, протёр лицо руками.

— Прошу прощения, Иван Сергеевич. У нас тут столько кислорода… Чуть расслабишься и… вот.

Сомова не интересовало, что Саша мирно дремал, пока он писал черновик отчёта для ректора и комиссии.

— У вас имеются палаты для персонала на случай увеличения смены дежурных? Я планирую остаться до завтра.

Саша встал с кресла и, не задавая вопросов, направился к двери кабинета.

— Да, конечно, Иван Сергеевич, пойдёмте.

Этот день вписал в историю сознания Сомова огромный пласт информации. Силы человеческого организма, к сожалению, требуют восстановления. Иван Сергеевич почти моментально погрузился на металлической кушетке с пружинами в комнате дежурного персонала.

Глава 7. Метод Сомова

Тщеславию уподобляться — что с головою в мёд нырнуть:

Предел почувствовать не сможешь — владыки мёда вонзят иглу в грудь.

— Гераклит

Треугольный луч, исходящий из слайдоскопа в центре аудитории, неспешно мигал в такт сменяющимся слайдам. Иван Сергеевич основательно подготовился к «главной» предзащите в своей жизни.

Предзащита промежуточного отчёта для учёного совета, состоявшего из научных руководителей, прибывших из разных уголков страны, проходила в лекционном зале института психологии с задёрнутыми шторами. В зале царила полная тишина, нарушаемая лишь щелчками механизма смены слайдов.

— Таким образом, мы видим, что на ЭЭГ пациентов есть очевидные идентичные кривые, в большей или меньшей степени выраженные — в зависимости от медикаментозного подхода к лечению и степени выраженности нестабильности эмоционального состояния, — произнёс Сомов. — У меня всё, товарищи.

С этими словами он нажал выключатель на кафедре, и проектор погас. Шторы медленно начали раздвигаться, наполняя лекторий солнечными лучами. Многие из присутствующих с непривычки зажмурились или прикрыли глаза ладонью.

— Позволите? — пожилой оппонент из зала поднял руку, затем встал и представился: — Доктор Фабричный, начальник кафедры психологии, Сибирский филиал. Я внимательно выслушал ваш доклад. В целом всё разумно и теоретически правильно изложено. К теории у меня вопросов нет, — он снял очки, достал скомканный носовой платок, принялся усердно протирать стёкла, затем надел очки обратно и продолжил: — Но хотелось бы понимать, как вы планируете «довести» уровень выработки гормонов до самого «минимума». Это может погубить пациента. Препараты… знаете ли, и нейролептики, и нормотимики, и антидепрессанты сейчас в большом арсенале.

Тут он огляделся по сторонам. Среди присутствующих появилось оживление: начались перешёптывания, и многие, кивая, говорили вслух:

— Да… да… Он абсолютно прав!

И смотрели на «сибирского» доктора наук.

Иван Сергеевич, отдавший всю свою энергию описанию хода исследований ЭЭГ пациентов, посмотрел на ректора своего института. В его глазах чувствовалась мучительная боль. Этот взгляд ректор сразу «считал» как зов о помощи коллеги в этих нелёгких дебатах.

Ректор встал со своего места и направился к кафедре, где стоял измождённый двухчасовым выступлением Сомов. Нет, в его решении поддержать и продолжить спич молодого доцента было не только желание помочь коллеге. Здесь включалась большая политика.

Решение о возможных испытаниях и подтверждении теории эмоциональных матриц с использованием аппарата ЭЭГ сулило колоссальное финансирование проекту и институту. То, что именно его институт психологии первым решился объявить научному миру о решении вопроса о сроках содержания психологически нестабильных граждан в клиниках, имело огромное значение. Заявленный «Метод Сомова» в случае успешной реализации экономил бы гигантские средства на уровне государственной программы здравоохранения. Ректор прекрасно понимал это, поэтому перед научным советом сделал пару звонков «нужным» людям «туда».

Встав за кафедру, он вежливо наклонился к Сомову и чуть слышно, на ухо, сказал:

— Отдохните пока… на первом ряду.

Уважительным жестом он указал на ближайшие кресла.

— С вашего позволения, товарищи, на правах организатора этого совета я начну.

Непривычно громкий и отчётливый бас ректора пронёсся эхом по аудитории. Его голос никак не соответствовал обычной манере его общения в стенах аудиторий. Он знал: именно сейчас, в этот момент, он должен быть прямолинеен и жёсток, иначе голосов на всеобщем голосовании может не хватить.

— Во-первых, спасибо, Иван Сергеевич, за столь полный и объективный доклад, — произнёс ректор.

Сомов встал и вежливо кивнул всем присутствующим.

— Присаживайтесь, — продолжил ректор. — Начну с того, что необходимая база оборудования, персонал и документация подготовлены. Мы рассчитываем начать эксперименты, не теряя драгоценного времени. Мы все знаем, что скоро в страну хлынет поток импорта и зарубежных веяний в связи с началом Олимпиады. Времени у нас немного.

Фабричный не унимался:

— Вы полагаете, что эксперименты такого уровня можно проводить в публичных стенах института психологии, в самом центре города? Вас не пугает резонанс общественности?

В зале воцарилась пауза. Ректор опустил глаза, затем достал из внутреннего кармана тубус с очками от дальнозоркости, аккуратно раскрыл их и надел. В его руках, словно он уже ждал такого вопроса, появился обычный неприметный листок стандартной жёлтой бумаги. Без излишних преамбул он начал читать:

— Дата. Верховный Совет. Распоряжение. Ввиду сложившейся обстановки организовать временное размещение лаборатории по исследованию эмоциональных состояний граждан в здании исследовательского центра «Маяк» на Кольском полуострове. Все организационно-штатные мероприятия возложить на ректора главного института психологии. Подпись.

Сняв очки и положив листок на стол, ректор ещё раз посмотрел на присутствующих.

— Начнём голосование, — сказал он совершенно спокойным и привычным тихим тоном, который тем не менее услышали все.

Никто не стал ни обсуждать, ни оспаривать того, что всех собрали для решения вопроса о легитимности эксперимента, хотя «наверху» решение уже было принято. Руки начали подниматься одна за другой.

Секретарь ректора, ведя протокол, встала и пересчитала присутствующих.

— Все, — доложила она ректору и передала протокол учёного совета.

— В таком случае благодарю всех, кто прибыл сегодня на научный совет, и не смею более никого задерживать, — с этими словами ректор сошёл с кафедры и начал о чём-то разговаривать с секретаршей, перебирая исписанные листки протокола.

Тем временем присутствующие неспешно выходили мимо стоявшего у первого ряда Сомова и жали ему руки. Иван Сергеевич жал руки в ответ, кому-то кивал…

Когда последний из оппонентов вышел, Сомов подошёл к ректору:

— Товарищ ректор, я… мне… Разрешите забрать Волкова из клиники?

Ректор странно посмотрел на Сомова, удивляясь, насколько приземлённо думают люди разных слоёв общества. Но что поделать: каждый находился на своей ступеньке иерархической системы и решал задачи своего уровня.

— Раз это вам необходимо, берите. И не тяните с оформлением документов по переводу. В начале следующей недели вы открываете командировку. Без конечной даты — повторяю, без. И да, сразу подберите себе того, кого планируете «лечить» этим, — он показал на слайдоскоп.

Сомов тоже посмотрел на слайдоскоп. Все слайды стояли абсолютно ровно и симметрично — как и выстроенный в его голове алгоритм действий, нацеленный на гарантированный успех.

Глава 8. Фёдор

Озвученная мысль пребудет светочем во мгле,

Помочь душе найти дорогу на земле.

— Сократ

Александр Петрович сидел на деревянной скамье в зале ожидания железнодорожного вокзала. На коленях у него лежала тряпичная сумка — «портфель», смешно раздутый от обилия затолканных внутрь вещей. Он часто поглядывал на часы и на двери фойе.

Рядом, привычно положив руки на колени, смиренно сидел человек лет двадцати — двадцати пяти, одетый в серый комбинезон и лёгкую тёмную ветровку. На голове красовалась нелепая летняя панама. Ничего особенного в этом «будущем» пассажире, ожидавшем своего поезда в безликой толпе под крышей вокзала, не было. Но одна деталь, касавшаяся его «спутника», была понятна только Волкову.

Молодой человек непрерывно, почти без пауз, что-то бормотал себе под нос.

— А ты не можешь без этого? — повернувшись к Фёдору, спросил Волков.

Фёдор даже не среагировал на Александра. В его монотонном бубнении лишь отчётливо прозвучала фраза:

— Почти всегда.

Потом бубнение продолжилось — оно напоминало бессвязный набор слов, звуков, иногда каких-то вздохов.

— Только когда сплю, я не слышу вопросов, — снова отчётливо расслышал Саша.

Волков обвёл взглядом высокий свод потолка вокзала, вздохнул и снова посмотрел на часы.

Иван Сергеевич Сомов стоял у почтового вагона и лично руководил погрузкой оборудования такелажниками.

— Осторожнее с этим ящиком, пожалуйста! Я прошу вас, осторожнее! — ящик и впрямь был очень большой и еле вмещался в проём товарного вагона.

Сомов нарисовал на нём мелом шестерёнку — как и на всех остальных ящиках. Уже погружённые ящики скрывались в темноте вагона: они были выкрашены в тёмно-зелёный цвет. Такелажники постоянно переглядывались, передвигая очередной ящик: они не понимали, что внутри, но не решались завести разговор с Сомовым.

Иван Сергеевич делал отметки в длинном списке и понимал, что до отправления оставалось меньше часа. Он невольно вспомнил тот листок, где просил у ректора доступ к аппарату ЭЭГ, графопостроителю и… Волкову. В итоге он смог собрать всё для организации удалённой лаборатории в сжатые сроки. Но та первая бумага, та первая просьба по-прежнему стояла перед глазами.

«Как быстро всё может поменяться», — подумал Иван Сергеевич. Он вспомнил оранжевый закат выходного дня, цикад, стрижей… На сердце стало одновременно чуть тоскливо и тепло.

Предстоящая дорога на Кольский «Маяк» его не смущала. Там уже не первый год был налажен быт, работала охрана, подведены необходимые коммуникации. По слухам, вокруг второго экспериментально запущенного реактора выросло небольшое поселение. Ощущение того, что он едет не в никуда, добавляло изнутри чувство значимости — как будто его там уже «ждут». Он постепенно настраивался на «новый» этап своей жизни, и эта поездка была своеобразным мостом между прошлым и будущим — и мост этот он построил сам…

Погрузка закончилась. Сомов поспешил в вокзал за своими спутниками. Войдя в холл, он сразу увидел Волкова и Фёдора. Александр вскочил:

— Иван Сергеевич! — он снова взглянул на часы. — Нам уже прям совсем пора!

Сомов пригласительно махнул рукой, и Волков с Фёдором поспешно направились за ним к своему вагону. Купе было выкуплено на четверых: Сомов и Фёдор разместились внизу, а Саша сразу залез на верхнюю полку.

Через несколько минут поезд тронулся — с коротким стуком первого толчка в месте стыка вагонов. Бубнение Фёдора стало ещё тише. Может, от стука колёс, а может, оттого, что Сомов и Волков уже привыкли к нему, — так или иначе, звуки приглушились.

Александр задремал. Фёдор просто лежал и смотрел на гладкую поверхность покрытия верхней полки над ним. Взгляд Сомова был устремлён куда-то вдаль; внутри роились десятки мыслей. Чем дольше они ехали, тем более размытыми становились мысли, и мозг отдыхал. Его глаза закрывались. Он задремал.

Утро началось с яркого света. Сотни километров, которые поезд проехал за ночь, сменили ландшафт: вокруг расстилалась белая заснеженная равнина.

Дверь в купе резко открыл проводник, вежливо проверил документы и билеты и предложил чаю. Когда металлические подстаканники со стаканами и горячей тёмной жидкостью стояли на столе, все трое уже проснулись и молча смотрели на блестящую гладь за окном.

Взяв подстаканник в руки, Иван Сергеевич посмотрел на чай, потом на Сашу:

— Саш, я давно хотел спросить: что за «чай» ты мне тогда налил?

Волков напрягся от неожиданности:

— Так… это… «Наследие» прошлого хозяина кабинета. Я же говорил: он практиковал нестандартные методы, всех поил травяными отварами. Больно уж хорошо он в них разбирался!

— И что ты мне налил за «отвар»? — с прищуром спросил Сомов.

Волков пожал плечами:

— Да я и сам не знаю. Он один там в банке стоял. Приятно мятой так пах — я иногда и сам его пил, когда чай заканчивался. Мята какая-то с чем-то…

Сомов снова посмотрел на подстаканник:

— Да… Обычный «отвар», наверное…

— Саша, а скажи мне: у кого-то есть доступ к твоему кабинету, кроме тебя?

— Нет, Иван Сергеевич. Я лаборант, и там, кроме моего стола, ничего и нет.

— Это хорошо, Саша. Очень хорошо.

Сомов уже понимал, что произошло тогда в клинике: почему он разговаривал с несуществующим человеком, откуда взялся тот старец и почему мозг выдал готовым монологом принцип определения гормональной «стабильности» с помощью эмоциональных матриц.

«По прибытии на „Маяк“ надо дать срочную телефонограмму о консервации содержимого той „баночки“ прошлого владельца кабинета для последующего анализа», — подумал он.

Фёдор продолжал что-то бормотать себе под нос, но этого уже никто не замечал. До станции «Маяк» оставался один световой день.

Глава 9. «Маяк»

Верхушка айсберга, подобная искре,

В глубоких недрах с газом,

Способна мысли начертать,

Доселе неизведанные глазу.

Так Парменид твердил сквозь холод и года:

Лишь в сокровенном — истинная правда, не мечта.

— Парменид Элейский

1974 год. Кольский полуостров.

Ледники двигались, как тяжёлые медленные звери, перемалывая скалы и стирая в пыль всё, что попадалось на пути. Но маяк стоял. Он был здесь задолго до того, как пришёл лёд, задолго до того, как океан отступил, обнажив острова и косы и превратив прежние воды в сушу. Никто не знал, когда его возвели. Ни летописей, ни преданий, ни даже намёков на строителей. Только сам маяк — как молчаливое свидетельство чего-то, что было раньше.

Когда группа исследователей в 1973 году наткнулась на выступающую из-под снега и мёрзлой земли полусферу, они сперва приняли её за природное образование. Слишком уж ровной казалась эта выпуклость, слишком правильной, чтобы быть делом рук человека. Но стоило расчистить снег, как стали видны швы — не трещины, а стыки каменных плит, подогнанных друг к другу с такой точностью, что лезвие ножа не проходило между ними.

Анатолий Павлович Нестеров провёл ладонью по шершавой поверхности и вдруг ощутил странную вещь: холод камня был не просто холодом мерзлоты — он был древним. Будто этот камень помнил солёную воду, штормы, приливы и отливы, когда на месте этих скал плескался океан.

— Это не природа, — тихо сказал он. — Это строили. И строили так, чтобы стояло вечно.