Можно я сломаю тебе мизинец? Моя любовь живет на 7 этаже

Он забрал снимок и положил его обратно в коробку.

— Это жена, — сказал он. — Её уже нет.

Я не стал спрашивать, когда.

Михаил Петрович перебрал несколько фотографий, остановился на одной и долго смотрел на неё.

— Я ведь тоже думал, что буду жить вечно, — сказал он наконец. — Не в смысле, что не умру. Просто казалось, что всё будет примерно так же. Квартира, работа, она на кухне, я в комнате. Потом дети. Потом опять квартира, работа. А потом вдруг остаёшься один и не понимаешь, когда именно всё успело закончиться.

Он положил фотографию обратно.

— Ладно. Не будем о грустном. Ты же записывать пришёл.

— Да.

— Тогда иди. Только дверь закрой.

Я попрощался и поднялся на седьмой этаж.

В коридоре было светло. Кто-то поменял лампочку, и теперь она не мигала. Возле квартиры Веры стояла небольшая коробка с инструментами. Дверь была открыта, внутри слышались звуки передвигаемой мебели.

Я остановился у стены, достал микрофон и начал устанавливать стойку.

Через минуту из квартиры вышла Вера.

На ней была свободная серая кофта, волосы собраны в хвост. В руках она держала отвёртку.

— Вы сегодня опять с экспедицией?

— Почти.

— Что записываете?

— Лестничную площадку. Вчера здесь был какой-то шум, которого раньше не было.

— Это я шкаф двигала.

— Шкаф?

— Да. Он решил, что ему здесь больше не нравится.

— И куда вы его переместили?

— Пока никуда. Мы с ним не договорились.

Она посмотрела на стойку.

— А это что?

— Микрофон.

— Я вижу. Зачем такая конструкция?

— Чтобы записывать звук с определённого расстояния.

— А если я сейчас начну кричать?

— Тогда у меня будет очень хороший материал.

— Вы невыносимы.

— Мне говорили.

Она прислонилась плечом к дверному косяку.

— Вы всё время здесь один работаете?

— Обычно да.

— Не скучно?

— Иногда.

— А что делаете, когда скучно?

Я задумался.

— Слушаю записи.

Она посмотрела на меня с лёгким недоверием.

— То есть вы скучаете и слушаете, как где-то что-то гудит?

— Если сказать так, звучит не очень.

— Зато честно.

Из квартиры донёсся глухой стук.

Вера обернулась.

— Вот опять.

— Шкаф?

— Он.

— Может, ему помочь?

Она посмотрела на меня.

— Вы умеете собирать мебель?

— Не очень.

— Тогда лучше не надо.

Я кивнул.

Она вернулась в квартиру, а я продолжил работу.

Минут через пять раздался ещё один стук, потом что-то небольшое упало на пол. Следом — короткое ругательство.

Я снял наушники.

— Всё нормально? — спросил я.

— Да!

Голос прозвучал слишком быстро.

Я снова надел наушники.

Через минуту дверь открылась.

— Слушайте, — сказала Вера. — У вас случайно нет пластыря?

Я посмотрел на неё.

— Есть.

— Можно?

Я достал из бокового кармана сумки небольшую аптечку. Она лежала там ещё со времён одной съёмки, когда я умудрился порезать ладонь о металлический край стойки.

— Что случилось?

— Ничего страшного.

Она протянула руку.

На правом мизинце была небольшая царапина. Кожа возле ногтя покраснела, на подушечке выступила капля крови.

— Зацепились?

— Об угол шкафа.

— Он всё-таки победил.

— Пока ничья.

Я достал салфетку и пластырь.

— Давайте обработаем.

— Я сама.

Она взяла салфетку, но, пытаясь развернуть её одной рукой, уронила на пол.

— Отлично, — сказала она. — Просто великолепно.

Я поднял салфетку и протянул ей новую.

— Можно я помогу?

Вера посмотрела на меня.

— Можете.

Я осторожно взял её руку. Мизинец был тонким, тёплым. На коже осталась маленькая красная полоска. Я промокнул кровь салфеткой, достал антисептик и обработал царапину.

Она поморщилась.

— Щиплет?

— Немного.

— Сейчас пройдёт.

— Вы всегда так уверенно говорите?

— Когда речь о пластыре — да.

Я наклеил его чуть ниже ногтя.

— Готово.

Она повернула руку, осмотрела результат.

— Неплохо.

— Я иногда полезен.

— Не привыкайте.

Я отпустил её руку.

Она задержала взгляд на пластыре, потом посмотрела на меня.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Мы оба замолчали.

Из квартиры доносился негромкий гул холодильника. На лестнице кто-то хлопнул дверью. Вера стояла передо мной, держа руку чуть в стороне от тела, будто боялась задеть пластырь.

Я посмотрел на её мизинец.

И почему-то сказал:

— Можно, я сломаю тебе мизинец?

Она подняла глаза.

На несколько секунд в коридоре стало очень тихо.

— Что?

Я сам услышал, как это прозвучало. Вопрос был настолько нелепым, что объяснить его сразу не получилось.

— Я… — начал я.

— Вы сейчас серьёзно?

— Нет. То есть нет, конечно. Я не собираюсь…

— А зачем спрашиваете?

Я опустил взгляд на её руку.

— Не знаю.

Это было правдой. По крайней мере, более правдивой, чем любая из фраз, которые могли бы прийти мне в голову.

Вера медленно убрала руку.

— У вас своеобразное представление о знакомстве.

— Я обычно начинаю с более безопасных тем.

— Например?

— Погода. Работа. Состояние лифта.

— И потом переходите к переломам?

— Иногда разговор сам туда ведёт.

Она не улыбнулась.

Я почувствовал, что шутка не удалась. Не просто не удалась — оказалась неуместной.

— Простите, — сказал я. — Это была глупость.

— Да.

Она посмотрела на меня внимательно, без злости, но и без желания облегчить мне положение.

— Вы знаете, что самое неприятное в таких вопросах?

— Что?

— Не то, что вы спросили. А то, что я теперь должна решить, шутите вы или нет.

Я ничего не ответил.

Она поправила рукав.

— Я не люблю, когда мне приходится угадывать, насколько человек безопасен.

— Понимаю.

— Не уверена.

Она посмотрела на пластырь.

— Спасибо за помощь. Но давайте на этом закончим.

— Хорошо.

Вера вошла в квартиру и закрыла дверь.

Я остался в коридоре.

Микрофон стоял на стойке. На экране рекордера двигались зелёные полоски. Устройство продолжало записывать вентиляцию, лестницу, далёкие голоса.

Я выключил запись.

Постоял ещё немного, затем собрал оборудование.

На шестом этаже Михаил Петрович открыл дверь, когда я проходил мимо.

— Ты чего такой?

— Нормальный.

— У нормальных людей лицо не такое.

— Какое?

— Будто они только что узнали, что картошка подорожала.

Я улыбнулся.

— Ничего. Неудачно пошутил.

— С женщиной?

Я посмотрел на него.

— Откуда вы…

— У меня слух хороший. И стены тонкие. А ты не умеешь разговаривать тихо, когда волнуешься.

Я не стал спрашивать, что именно он слышал.

Михаил Петрович посмотрел на мою сумку.

— Седьмой этаж?

— Да.

— Там Вера?

— Да.

Он кивнул.

— Хорошая девочка.

— Вы давно её знаете?

— Достаточно.

— И какая она?

Михаил Петрович пожал плечами.

— Живая.

— Это не характеристика.

— Другой у меня нет.

Он хотел закрыть дверь, но передумал.

— Илья.

Я остановился.

— Не надо проверять людей на прочность. Они и так каждый день этим занимаются.

Он сказал это без особой интонации, словно речь шла о том, что на улице похолодало.

— Я не проверял.

— Ну и хорошо.

Дверь закрылась.

Я спустился на первый этаж, вышел на улицу и сел в машину.

Положил сумку на соседнее сиденье, достал телефон, открыл рабочие заметки.

В графе «Седьмой этаж» было написано:

«Вентиляция. Лестничная площадка. Стиральная машина. Фоновый шум».

Я добавил:

«Повторная запись после замены лампы».

Потом закрыл заметки.

До вечера я больше не возвращался к этому разговору.

По крайней мере, старался.

Вечером, когда я разбирал оборудование, обнаружил, что на салфетке из аптечки остался след крови.

Совсем небольшой.

Я положил её на край стола, потом выбросил.

Вспомнил, как Вера сказала, что ей неприятно угадывать, насколько человек безопасен.

Я подумал, что она права.

Я ведь действительно не знал, почему задал этот вопрос. Может быть, хотел рассмешить её. Может быть, испугался того, что между нами возникла обычная человеческая близость, и поспешил испортить её чем-то нелепым. Может быть, просто привык прятаться за словами, которые не требуют от меня ничего настоящего.

Но это всё были предположения.

Я не мог знать наверняка.

Открыл ноутбук и запустил последнюю запись седьмого этажа.

В наушниках звучала вентиляция. Потом шаги. Потом короткий металлический щелчок.

Я остановил воспроизведение.

На записи не было ничего, что могло бы объяснить произошедшее.

Я выключил звук и закрыл ноутбук.

Перед сном мне пришла в голову одна простая мысль: если человек доверил тебе свою руку, это ещё не значит, что он доверил тебе себя.

Я не стал записывать её в заметки.

Некоторые вещи лучше оставить без названия.

Глава 5. Чужие окна

В понедельник я снова приехал в дом.

За выходные ничего особенного не произошло. Я разобрал несколько записей, отправил заказчику предварительный отчёт, купил продукты и даже приготовил ужин. Последнее обстоятельство показалось мне настолько значительным, что я сфотографировал результат. Потом посмотрел на фотографию и удалил её. Некому было отправлять.

Лифт по-прежнему не работал.

На двери появилось новое объявление. Теперь жильцов просили отнестись к ситуации с пониманием. Судя по всему, понимание было единственным ресурсом, который управляющая компания могла предоставить бесплатно.

Я поднялся на второй этаж, установил микрофон возле окна и включил запись.

Во дворе женщина поливала цветы.

Она делала это медленно, переставляя горшки с одного подоконника на другой. Сначала один, потом следующий. В какой-то момент остановилась, посмотрела на растение и что-то ему сказала.

Я не расслышал слов.

Возможно, это было замечание по поводу ухода. Возможно, обычный разговор. Люди вообще часто разговаривают с теми, кто не может им возразить. С растениями, животными, автомобилями и иногда с бытовой техникой.

На третьем этаже открылась дверь.

Вышел молодой парень в тёмной куртке, с наушниками на шее. Он закрыл дверь, проверил карманы и вернулся обратно. Через минуту вышел снова, уже с рюкзаком.

Я посмотрел на часы.

Было около четырёх.

У каждого в этом доме существовало собственное расписание, о котором никто не сообщал остальным. Кто-то уходил рано утром, кто-то возвращался ночью, кто-то поливал цветы в одно и то же время. Дом собирал эти привычки, как старый шкаф собирает пыль.

Я закончил запись и спустился на первый этаж.

У почтовых ящиков стоял мужчина лет сорока. Он разговаривал по телефону, держа его перед собой на вытянутой руке.

— Я тебе объясняю, я не сказал, что не приеду. Я сказал, что не знаю.

Он помолчал.

— Ну зачем ты опять начинаешь?

Я хотел пройти мимо, но мужчина повернулся ко мне и жестом показал, что сейчас закончит.

Я остановился у стены.

— Нет, послушай. Я не могу сейчас разговаривать. Я в подъезде.

Он посмотрел на меня, потом добавил:

— Тут человек работает.

Я едва заметно кивнул.

Мужчина отвернулся.

— Да не знаю я, кто он. Записывает что-то.

Я сделал вид, что проверяю оборудование.

Через несколько секунд он закончил разговор, убрал телефон и посмотрел на меня.

— Вы из телевидения?

— Нет.

— А что записываете?

— Звуки дома. Перед реконструкцией.

— А разговоры тоже?

— Если случайно попадают, удаляю.

Он кивнул.

— Правильно. А то мало ли.

Он ушёл, оставив после себя запах табака и недосказанный разговор.

Я подумал, что, наверное, у него дома кто-то ждёт объяснений. Или не ждёт. Может быть, разговор вообще был не о нём, а о чём-то совершенно другом.

Я не знал.

На шестом этаже дверь Михаила Петровича оказалась открыта. Он стоял в коридоре и пытался достать что-то с верхней полки шкафа.

— Здравствуйте, — сказал я.

— Если пришёл помогать, опоздал.

— А если просто поздороваться?

— Тогда вовремя.

Он наконец достал небольшую коробку и поставил её на тумбочку.

— Что там?

— Семена.

— Собираетесь сажать?

— Нет. Буду любоваться упаковкой.

Я улыбнулся.

Михаил Петрович открыл коробку и начал перебирать маленькие бумажные пакетики.

— Это жена покупала, — сказал он. — Она любила цветы.

Я посмотрел на коробку.

— Вы их сажали?

— Я? Нет. Я тогда был занят важными делами.

— Какими?

— Работал, например. Очень важное занятие, особенно когда не знаете, зачем.

Он усмехнулся.

— Она могла полдня возиться с каким-нибудь горшком. Землю поменять, листья протереть, поставить ближе к окну. Я говорил, что цветок от этого не станет счастливее.

— А она?

— Говорила, что я ничего не понимаю.

Он аккуратно закрыл коробку.

— Однажды сказала, что любовь похожа на привычку возвращаться домой. Я тогда ответил, что привычки бывают разные.

— И что она сказала?

— Что я опять всё испортил.

Он пожал плечами.

— Наверное, была права.

Михаил Петрович отнёс коробку на подоконник.

— Теперь возвращаюсь, а дома тихо. Хотя, если честно, раньше тоже не всегда было шумно.

Он не стал продолжать.

Я тоже не стал спрашивать.

В коридоре на секунду повисла тишина. Из квартиры напротив доносилось радио, где женщина бодрым голосом рассказывала о скидках на бытовую технику.

— Ты, кстати, — сказал Михаил Петрович, — цветы записывал?

— Нет.

— А зря. Они у соседки со второго этажа каждый вечер поливаются. Уже, наверное, привыкли.

— У вас хорошая память на соседей.

— Я здесь давно. Это не память, это отсутствие других развлечений.

Я попрощался и поднялся выше.

На седьмом этаже было тихо.

Я прошёл мимо двери Веры, не задерживаясь. У стены стояла коробка с инструментами, которую я видел в пятницу. Видимо, шкаф всё ещё не обрёл подходящего места.

Я поставил оборудование у окна в конце коридора.

За стеклом медленно темнело. Во дворе включились фонари. На лавочке сидели двое мужчин, один из которых держал пакет с продуктами на коленях. Они разговаривали, иногда замолкая, словно обоим было достаточно просто находиться рядом.

Я проверил уровень сигнала и включил запись.

В наушниках появились привычные звуки: ветер, далёкий транспорт, хлопок подъездной двери, чьи-то шаги.

Потом за спиной открыла дверь.

На лестницу вышла женщина с пятого этажа. Та самая, которая однажды спрашивала меня, что именно я записыва.

— Опять вы, — сказала она.

— Добрый вечер.

— Всё никак не наслушаетесь?

— Пока нет.

— А чего вам ещё не хватает?

Я посмотрел на рекордер.

— Иногда тишины.

Она хмыкнула.

— Тогда не туда приехали.

И пошла вниз.

Я вернулся к работе.

Через некоторое время внизу хлопнула дверь. Потом послышались быстрые шаги. Кто-то поднимался по лестнице, перескакивая через ступеньки.

На шестом этаже шаги остановились.

— Михаил Петрович! — раздался молодой голос.

— Чего?

— Вы мою посылку не видели?

— Если она твоя, должна быть у тебя.

— Очень смешно.

— Я стараюсь.

Раздался смех.

Потом снова шаги, уже вверх.

Я посмотрел на экран рекордера. В звуковой дорожке остался короткий разговор. Я удалил этот фрагмент и продолжил запись.

Пока я работал, дом постепенно наполнялся вечерними звуками.

На втором этаже закрыли окно. На четвёртом кто-то долго искал ключи. На первом хлопнула входная дверь. Из одной квартиры доносилась музыка, из другой — звук телевизора.

Каждая дверь открывалась и закрывалась, и за каждой происходило что-то своё.

Я закончил запись, снял наушники и начал складывать оборудование.

В этот момент из квартиры Веры донёсся смех.

Я невольно повернул голову.

Дверь оставалась закрытой.

Через несколько секунд я услышал её голос. Она говорила по телефону, но слов разобрать было невозможно. Потом снова рассмеялась.

Я посмотрал на дверь.

В пятницу она стояла передо мной с пластырем на мизинце и говорила, что не любит угадывать, насколько человек безопасен.

Сейчас она смеялась над чем-о, чего я не знал.

И это было нормально.

Я не стал подходить ближе. Не стал прислушиваться. Просто продолжил складывать стойку.

Когда вышел во двор, уже почти стемнело.

Я поставил сумку у машины и проверил, не забыл ли что-нибудь на седьмом этаже. Всё было на месте.

Потом поднял голову.

В одном из окон второго этажа женщина снова поливала цветы. На четвёртом этаже мужчина стоял у занавески с телефоном в руке. На шестом горел свет. На седьмом было открыто окно.

Вера стояла возле него.

Я не мог видеть её лица, только силуэт. Она держала телефон у уха, что-то говорила и улыбалась.

Потом засмеялась.

Я остановился.

В тот момент мне захотелось услышать этот смех ещё раз.

Не узнать, кому она звонит. Не выяснить, о чём говорит. Не понять, почему ей весело. Просто услышать.

Я вдруг заметил, что смотрю уже не столько на неё, сколько на собственное желание увидеть её снова.

Это было немного странно.

Возможно, именно так и начинается привычка придумывать человека, которого почти не знаешь. Сначала запоминаешь голос. Потом начинаешь замечать окна. Затем ждёшь, когда в одном из них появится знакомая фигура.

И незаметно для себя можешь решить, что имеешь отношение к тому, что происходит за стеклом.

Я отвернулся.

Вера продолжала разговаривать.

Я не знал, что происходило в её квартире, кому она улыбалась и что её рассмешило. И впервые мне показалось важным не пытаться это выяснить.

Я сел в машину и положил сумку на соседнее сиденье.