Можно я сломаю тебе мизинец? Моя любовь живет на 7 этаже

— Вы не очень уверенно говорите.

— Просто не каждый день задают вопросы, на которые нельзя ответить цифрой.

— А я думала, вы всё измеряете.

— Только то, что можно измерить.

— А остальное?

— Остальное приходится терпеть.

Она опустила взгляд на кружку.

— Понятно.

В коридоре хлопнула дверь лифта. Потом послышались шаги. Кто-то поднимался по лестнице — медленно, с тяжёлым дыханием. Мы оба невольно повернули головы в сторону лестничной клетки.

— Это, наверное, сосед, — сказала она.

— С шестого?

— У нас на шестом живёт Михаил Петрович. Он ходит так, будто каждый этаж ему что-то должен.

— Я вчера с ним познакомился.

— Сочувствую.

— Он вполне приятный.

— Значит, ещё не успел познакомиться.

Шаги приблизились. На площадке показался Михаил Петрович. В одной руке он держал сетку с продуктами, в другой — связку ключей. Увидев нас, он остановился.

— А, опять ты, — сказал он мне. — Всё записываешь?

— Работа такая.

— Запиши, как я поднимаюсь. Может, потом сам себя послушаю и пойму, почему так тяжело.

— Вам помочь?

— Чем? Подняться?

— С сумкой.

— Сумка легче меня, не переживай.

Он перевёл взгляд на женщину.

— Вера, ты опять дверь нараспашку держишь. Сквозняк.

Вот так я узнал её имя.

— Михаил Петрович, я стою в дверях. Каким образом это сквозняк?

— Воздух у нас умный. Найдёт дорогу.

— Тогда пусть найдёт дорогу к вам. У вас там, кажется, батареи жарят.

— У меня там нормальная температура. Это вы все привыкли мёрзнуть.

Он поставил сетку на пол и начал искать ключ в связке.

— А ты, — обратился он ко мне, — не записывай, как я ругаюсь. Это личное.

— Постараюсь.

— Не постарайся, а не записывай. Там материал на уголовное дело.

Вера усмехнулась.

— Вы вчера говорили, что у вас только два приличных слова.

— Я их берегу. Для особых случаев.

Он наконец нашёл нужный ключ и открыл дверь квартиры напротив. Перед тем как войти, он посмотрел на меня:

— Ты на шестой потом зайди. Я тебе покажу одну штуку. Только не записывай.

— Что именно?

— Если бы я знал, что именно, не надо было бы показывать.

Он скрылся за дверью.

Вера покачала головой.

— Он так со всеми.

— Мне кажется, он неплохой человек.

— Он неплохой сосед. Это разные должности.

— А какая у него хуже?

— Пока не знаю. Но он давно работает над тем, чтобы выяснить.

Она сделала ещё один глоток и посмотрела на меня.

— Вы, кажется, хотели записывать.

— Да.

— Тогда не буду мешать.

— Вы не мешаете.

— Это пока.

Она закрыла дверь.

Я ещё несколько секунд смотрел на микрофон, потом включил запись.

Вентиляция гудела. Стиральная машина за стеной снова ударила барабаном. Где-то ниже хлопнула дверь, и звук прошёл по шахте подъезда, потеряв по дороге часть громкости.

Я записал три минуты.

Потом ещё две.

В какой-то момент за дверью квартиры Веры зазвучала музыка. Тихая, почти неразличимая. Я не смог определить ни исполнителя, ни мелодию. Только голос женщины — негромкий, немного хриплый — и несколько аккордов.

Я опустил микрофон.

Музыка не была особенно красивой. Просто я понял, что не имею права записывать её без разрешения.

Я снял наушники, проверил уровень сигнала и выключил устройство.

В коридоре стало слышно, как работает вентиляция. Без усиления она звучала совсем иначе: не как низкий гул, а как обычное дыхание старого дома.

Я собрал оборудование и спустился на шестой этаж.

Михаил Петрович уже ждал меня у своей двери. На этот раз — без сетки и ключей. В руках у него была небольшая жестяная коробка из-под печенья.

— Заходи, — сказал он. — Только обувь вытри. У меня тут не вокзал.

— Вы же говорили, что покажете одну штуку.

— Покажу. Но сначала чай.

— Я не хочу вас отвлекать.

— Ты меня не отвлекаешь. Я сам себя отвлекаю. Это у меня хорошо получается.

Он пропустил меня в квартиру.

Я обернулся на лестничную площадку. Дверь Веры была закрыта. На коврике возле неё стояла пара женских ботинок, аккуратно поставленных носками к стене.

Почему-то я это отметил.

Потом вошёл к Михаилу Петровичу, и дверь за мной закрылась.

Вечером я перенёс записи на компьютер.

Файлы лежали в папке с названием проекта. Я переименовал несколько дорожек, удалил неудачные дубли и открыл запись седьмого этажа.

В наушниках снова зазвучала вентиляция. Потом стиральная машина. Потом короткий металлический щелчок, который я слышал и вчера.

Я увеличил фрагмент, посмотрел на звуковую волну.

Ничего особенного.

На одной из дорожек на заднем плане едва различался голос. Я остановил воспроизведение и вернулся к началу. Прослушал ещё раз. Это была не Вера — или, по крайней мере, я не мог этого утверждать. Просто кто-то говорил за стеной.

Я удалил фрагмент.

Не потому, что там было что-то личное. Просто он не относился к задаче.

В названии файла написал: «Седьмой этаж. Коридор. Повторная запись».

Потом открыл свойства проекта и добавил комментарий: «Вентиляция, стиральная машина, фоновый шум».

Слово «Вера» я не написал.

Оно не относилось к техническому описанию.

Я выключил компьютер, налил воды и поставил стакан на подоконник. За окном уже темнело. В соседнем доме зажигались окна, одно за другим. В некоторых комнатах двигались люди, в других телевизоры освещали пустые стены.

Я подумал, что завтра нужно будет вернуться и записать лестничную клетку с другой стороны. А ещё — проверить металлический звон на шестом этаже.

Обычные рабочие задачи.

И всё же перед сном я вспомнил, как Михаил Петрович назвал её по имени.

Вера.

Имя было коротким. Удобным для произнесения. И совершенно ничего мне не сообщало о человеке, которому принадлежало.

Это было справедливо.

Я выключил свет.

Глава 3. Лифт не работает

В четверг лифт сломался.

Я узнал об этом не сразу. Сначала решил, что он просто долго думает. Такое с ним случалось: нажимаешь кнопку, ждёшь, слышишь за стеной движение механизмов, а потом ничего. Через минуту он мог всё-таки приехать, будто передумал оставлять тебя наедине с лестницей.

В этот раз не приехал.

На двери кабины висел лист бумаги, приклеенный прозрачным скотчем:

ЛИФТ НЕ РАБОТАЕТ. ВЕДУТСЯ РЕМОНТНЫЕ РАБОТЫ.

Ниже кто-то дописал от руки:

КОГДА ЗАКОНЧАТСЯ — НЕИЗВЕСТНО.

Я прочитал объявление дважды. Не потому, что оно было сложным, а потому, что мне предстояло подняться на седьмой этаж с оборудованием.

В сумке лежали рекордер, два микрофона, стойка, кабели, наушники и ноутбук. Весила она примерно столько же, сколько небольшой ребёнок, только не задавала вопросов и не требовала внимания.

Я поставил её на первую ступеньку.

— Хорошее начало, — сказал я сам себе.

На первом этаже пахло мокрой одеждой и чем-то жареным. На втором кто-то оставил у стены пакет с пустыми бутылками. На третьем лестничная лампочка мигала с такой регулярностью, что я невольно подумал: вот бы все мои заказчики были настолько пунктуальны.

На четвёртом я остановился.

Не потому, что устал. Просто захотелось проверить, не забыл ли я дома запасную карту памяти.

Проверил. Не забыл.

На пятом этаже открылась дверь.

Из квартиры вышла женщина лет шестидесяти, в домашнем халате и с маленьким пластиковым ведром. Она посмотрела на меня, потом на сумку.

— Вы к кому?

— На седьмой.

— Там никого нет.

— Мне туда нужно по работе.

— А-а. Опять эти.

Я не стал уточнять, кто именно «эти». В доме, судя по всему, уже существовала отдельная категория людей, которым следовало не доверять.

Женщина поставила ведро возле двери и достала из кармана связку ключей.

— Вы лифт видели?

— Видел.

— И что?

— Не работает.

— Вот именно. А они всё пишут, что ремонтируют. У нас его с понедельника ремонтируют.

— Может, сложный ремонт.

— Там кнопка не горит. Что там сложного?

Я не знал, что ответить. В технических вопросах лифтового хозяйства мои познания заканчивались на способности нажимать кнопку.

— Вы из управляющей компании? — спросила она.

— Нет. Я записываю звуки дома.

Женщина посмотрела на меня так, будто я только что сообщил, что собираю пыль в баночки.

— Звуки?

— Да.

— А что, обычных звуков мало?

— Для работы иногда не хватает.

Она покачала головой.

— Странные люди пошли.

С этими словами она открыла дверь и исчезла в квартире.

Я поднял сумку и продолжил подъём.

На шестом этаже меня встретил Михаил Петрович.

Он сидел на табуретке возле своей двери и чистил картошку. Перед ним стояла небольшая миска, рядом лежала сложенная вчетверо газета.

— О, — сказал он. — Звукозаписыватель.

— Доброе утро.

— Доброе оно у кого? У меня уже полдня прошло.

— Вы рано встаёте?

— Я не встаю. Я просто перестаю лежать.

Он отложил нож и посмотрел на мою сумку.

— Лифт опять?

— Да.

— Я же говорил, что он долго не протянет.

— Вы говорили, что он переживёт нас всех.

— Я иногда ошибаюсь. Не надо из этого делать событие.

Он поднялся, взял миску и освободил мне проход.

— Тебе на седьмой?

— Да. Нужно записать лестницу.

— Запиши, как я картошку чищу. Это у меня лучше получается, чем разговаривать.

— Я могу.

— Не надо. Потом ещё скажут, что я в доме работаю.

Я улыбнулся и поставил сумку на пол.

— Вы вчера обещали показать мне одну вещь.

Михаил Петрович посмотрел на меня.

— Обещал?

— Да.

— Значит, покажу. Только не сегодня.

— Почему?

— Потому что сегодня у меня картошка.

Он поднял миску и скрылся в квартире.

Я уже собирался идти дальше, когда из-за двери донеслось:

— И ещё! Если встретишь Веру, скажи, чтобы забрала свою посылку. Опять у меня стоит.

— Хорошо.

— Только не забудь.

— Не забуду.

— Все так говорят.

Дверь закрылась.

Я поднял сумку и пошёл на седьмой.

Там было тихо. На этот раз не работала даже вентиляция. Или мне просто показалось: после лестницы, где каждый шаг отдавался в бетонных стенах, коридор казался почти беззвучным.

Дверь Веры была закрыта.

Рядом с ней действительно стояла коробка. Небольшая, аккуратно заклеенная скотчем, с наклейкой службы доставки. На ней были указаны имя получателя и номер квартиры.

Я не стал вчитываться.

Поставил сумку у противоположной стены, достал микрофон и начал готовиться к записи.

Через несколько минут дверь открылась.

Вера вышла с мусорным пакетом.

Увидев меня, она остановилась.

— Вы опять.

— Добрый день.

— Вы здесь работаете или живёте?

— Пока работаю.

— А потом?

— Потом уеду.

Она посмотрела на сумку.

— Лифт?

— Не работает.

— Да. У нас теперь лестничный клуб. Вступительный взнос — одышка.

— Я уже заплатил.

— Тогда добро пожаловать.

Она подошла к мусоропроводу, открыла крышку и выбросила пакет. Потом вернулась к двери.

— Вы не знаете, когда починят?

— Нет. Я сегодня первый раз увидел объявление.

— Они его уже третий день перевешивают. Видимо, так ремонт и происходит.

— Может, бумага изнашивается быстрее механизма.

— Вы умеете находить оправдания всему?

— Нет. Только тому, за что не отвечаю.

Она посмотрела на меня, затем на коробку.

— Это Михаил Петрович вам сказал?

— Да. Просил передать, чтобы вы забрали посылку.

— Конечно. Он её уже, наверное, три раза спас от преступников.

— Судя по тому, как он о ней говорил, она представляет большую опасность.

Вера вздохнула, наклонилась и подняла коробку.

— Там корм для кота.

— У вас кот?

Она остановилась.

— Нет. У меня соседский кот.

— Сложная логистика.

— Очень. Кот живёт на третьем этаже, корм приезжает на седьмой, а Михаил Петрович считает, что я организовала международную преступную сеть.

Она посмотрела на коробку, будто проверяя, не помялась ли она.

— Он иногда помогает мне получать посылки. Но потом напоминает об этом при каждом удобном случае.

— У него хорошая память.

— На чужие долги — особенно.

Она открыла дверь, поставила коробку внутрь и вернулась в коридор.

— А вы сегодня долго?

— Не знаю. Нужно записать лестницу, потом проверить несколько точек на шестом этаже.

— Опять всё записывать?

— В рамках проекта — да.

— И что потом будет с этими звуками?

— Их обработают и передадут архитекторам.

— Они будут слушать?

— Не знаю. Возможно.

— А зачем тогда записывать?

Я пожал плечами.

— Чтобы было.

Вера посмотрела на меня с лёгким недоумением.

— Очень убедительно.

— Я не рекламирую свою работу.

— Это заметно.

Она уже собиралась войти, но вдруг задержалась.

— Вы сегодня пешком поднялись?

— Да.

— С этой сумкой?

— Как видите.

— И ещё собираетесь спускаться?

— Если ничего не изменится.

Она посмотрела на лестницу, потом на меня.

— У вас лицо человека, который недооценил расстояние между этажами.

— Я просто не ожидал, что лестница окажется такой длинной.

— Она не стала длиннее. Вы просто стали ближе к седьмому этажу.

Я хотел ответить, но ничего подходящего не нашёл.

Вера улыбнулась.

— Ладно. Не буду мешать.

— Вы не мешаете.

— Вы уже говорили.

Она закрыла дверь.

Я остался один.

В коридоре было слышно, как где-то за стеной работает холодильник. Низкий гул, короткая пауза, снова гул. Я включил рекордер, проверил уровень и начал запись.

На этот раз лестничная клетка звучала иначе. Без лифта подъезд словно потерял привычный фон. Не было движения кабины, щелчков дверей, короткого гула между этажами. Остались только шаги, трубы и редкие звуки из квартир.

Я записал площадку седьмого этажа, потом спустился на шестой.

На середине лестницы услышал, как открылась дверь.

— Подождите!

Я обернулся.

Вера стояла на верхней площадке.

— Что случилось?

— Вы не видели, куда я положила ключи?

Я посмотрел на её руки.

— Нет.

Она оглянулась в квартиру, потом снова на меня.

— Я только что закрыла дверь и теперь не могу найти ключи.

— Может, в кармане?

Она проверила карман брюк.

— Нет.

— В сумке?

— Сумка внутри.

Она посмотрела на дверь, словно надеялась, что та сама предложит решение.

— А вы далеко идёте?

— На шестой.

— Можете подождать минуту?

— Конечно.

Она вернулась в квартиру. Дверь осталась приоткрытой.

Я стоял на лестнице с сумкой на плече и слушал, как она что-то передвигает в прихожей. Потом раздался шорох, звук открывающегося ящика, короткое недовольное восклицание.

— Нашли? — спросил я.

— Нет.

— Может, вы оставили их у Михаила Петровича?

— Я только что забрала посылку. Ключи были у меня.

Она вышла в коридор, уже без прежней уверенности.

— Вы можете посмотреть возле двери? Я сейчас проверю карманы куртки.

Я подошёл к её коврику. На полу лежал маленький металлический брелок в виде звезды. Рядом — две монеты и резинка для волос.

Ключей не было.

— Здесь нет.

— Спасибо.

Она исчезла в квартире.

Я присел и посмотрел под обувницу. Там обнаружились один носок, чек из магазина и маленькая пластиковая деталь неизвестного назначения.

— Кажется, я их нашла, — сказала Вера.

Я поднялся.

Она стояла в дверях и держала ключи.

— Где были?

— В кармане куртки.

— Значит, всё-таки карман.

— Да. Очень смешно.

— Я не смеялся.

— У вас лицо смеялось.

Она убрала ключи в карман и посмотрела на меня.

— Спасибо, что подождали.

— Не за что.

— Вы всегда так спокойно реагируете?

— На потерянные ключи?

— На чужие проблемы.

Я немного подумал.

— Зависит от проблемы.

— Понятно.

Она посмотрела на лестницу.

— Вы же на шестой?

— Да.

— Тогда передайте Михаилу Петровичу, что корм я забрала. И что он может перестать считать себя главным почтовым отделением дома.

— Передам.

— Только дословно.

— Постараюсь.

— Нет, вы передайте именно так.

Она улыбнулась, на этот раз чуть свободнее.

— До свидания.

— До свидания.

Я спустился на шестой этаж.

Михаил Петрович встретил меня уже в квартире. На столе стояла тарелка с картошкой, рядом лежали газета и очки.

— Ну что, передал?

— Да. Она забрала посылку. И просила сказать, что вы можете перестать считать себя главным почтовым отделением дома.

Михаил Петрович перестал жевать.

— Это она так сказала?

— Дословно.

— Вот ведь характер.

Он отодвинул тарелку.

— Садись. Чай будешь?

— Спасибо, но мне ещё работать.

— Работа никуда не денется. Дом тоже пока стоит.

Я сел.

Он налил чай в две чашки. Одна была с отколотой ручкой, другая — с изображением какого-то курорта, который я не узнал.

— Лифт, значит, умер, — сказал он.

— Пока ремонтируют.

— В этом доме всё «пока». Пока ремонтируют, пока обещают, пока собираются. А потом приходит бумага, что всё уже решено.

Он отпил чай.

— Ты знаешь, что они собираются сделать с домом?

— Реконструкция. Подробностей я не знаю.

— А жильцам подробности не нужны, — сказал он. — Им достаточно знать, куда переезжать.

Я не стал спорить.

Михаил Петрович посмотрел на меня.

— Ты ведь записываешь всё это?

— Что именно?

— Как мы тут живём. Как ходим, как двери открываем, как ругаемся.

— Я записываю звуки.

— Это одно и то же, если подумать.

Он помолчал, потом поднялся и подошёл к шкафу. Достал из верхнего отделения жестяную коробку, которую я уже видел в прошлый раз.

— Вот, — сказал он. — Я хотел тебе показать.

Он открыл крышку.

Внутри лежали старые ключи. Много ключей, разных размеров и форм. Некоторые потемнели, другие блестели, будто их недавно протёрли.

— Это от чего? — спросил я.

— От квартир.

— От квартир в этом доме?

— Не всех. От тех, где я жил или где мне доверяли ключи.

Он взял один, маленький, с круглой головкой.

— Вот этот от моей первой квартиры. А этот — от квартиры жены. А этот…

Он замолчал.

— Откуда этот?

Михаил Петрович положил ключ обратно.

— Уже не помню.

Я посмотрел на коробку.

— Зачем вы их храните?

— Не знаю. Выбросить жалко.

— Но двери уже другие?

— Некоторые. Некоторые квартиры вообще пустые. А ключи остались.

Он закрыл коробку.

— У каждого дома есть свои звуки. И свои ключи. Только ключи иногда переживают тех, кому принадлежали.

Я не стал записывать эту фразу. Даже если бы хотел, рекордер лежал в сумке, а сумка стояла у двери.

Мы допили чай. Михаил Петрович рассказал, что лифт ломался и раньше, но тогда его чинили быстрее. Потом пожаловался на цены, на погоду и на то, что молодёжь перестала здороваться. Я слушал, иногда отвечал, иногда просто кивал.

Когда я собрался уходить, он проводил меня до двери.

— Ты завтра придёшь?

— Скорее всего.

— Тогда заходи. Я ещё кое-что покажу.

— Хорошо.

— И не записывай меня, когда я сплю.

— Не буду.

— А то я могу разговаривать.

— Во сне?

— Я и днём иногда разговариваю. Не вижу причин останавливаться ночью.

Я вышел на лестницу.

Лифт по-прежнему не работал.

На этот раз я спускался пешком, без особой спешки. На пятом этаже снова пахло жареным. На третьем кто-то включил телевизор. На первом у двери стоял тот самый пакет с бутылками.

Я подумал, что дом не стал тише из-за сломанного лифта. Просто одни звуки исчезли, а другие стали заметнее.

На улице было пасмурно. Я поставил сумку на скамейку и проверил оборудование. Всё работало.

В телефоне появилось сообщение от заказчика: просили прислать предварительные записи к понедельнику.

Я ответил, что успею.

Потом посмотрел на дом.

На седьмом этаже было открыто одно окно. Занавеска слегка двигалась от сквозняка.

Я не знал, чьё это окно.

И не стал выяснять.

Глава 4. Мизинец

В пятницу я приехал раньше обычного.

Лифт по-прежнему не работал. Объявление на его двери немного отклеилось с одного края, и теперь слова «ВЕДУТСЯ РЕМОНТНЫЕ РАБОТЫ» висели под углом. Кто-то пририсовал рядом маленькую стрелку и написал: «В КАКОМ ВЕКЕ?»

Я остановился, прочитал и пошёл к лестнице.

В сумке лежало оборудование, на плече висел рюкзак с ноутбуком. Я уже знал, на какие ступени лучше не наступать с краю, где скрипят перила и на каком пролёте лампа включается с задержкой. За три дня у меня появилась небольшая карта дома, составленная не из адресов, а из неудобств.

На шестом этаже пахло жареным луком.

Дверь Михаила Петровича была приоткрыта.

— Заходи! — крикнул он, хотя я ещё не успел постучать.

Я заглянул внутрь.

— Откуда вы знаете, что это я?

— Другие так тяжело не дышат.

— Я ещё не дышу.

— Вот именно. Значит, собираешься.

Он сидел на кухне. Перед ним стояла тарелка с бутербродами и раскрытая коробка со старыми фотографиями.

— Сегодня занят? — спросил он.

— Работаю.

— Все работают. А потом выясняется, что никто не живёт.

Я снял рюкзак и поставил его у стены.

— Вы обещали ещё что-то показать.

— Помню. Но сначала посмотри сюда.

Он протянул мне фотографию.

На ней был молодой мужчина в светлой рубашке. Он стоял возле подъезда нашего дома, придерживая дверь одной рукой. Рядом — женщина в тёмном пальто, с короткими волосами. Оба смотрели куда-то в сторону фотографа, но не улыбались.

— Это вы?

— А кто же ещё? Папа Римский?

Я присмотрелся. Мужчина был худым, с густыми волосами и совершенно другим лицом. Я бы не узнал его, если бы не глаза.

— Давно?

— Семьдесят девятый год.

— Вы здесь жили?

— С восемьдесят первого. А фотография раньше. Мы тогда только познакомились.