Можно я сломаю тебе мизинец? Моя любовь живет на 7 этаже

Можно я сломаю тебе мизинец? Моя любовь живет на 7 этаже

Часть I. Шесть этажей до любви. Глава 1. Человек, который записывал тишину

В доме было семь этажей, один лифт и столько неисправностей, что жильцы давно перестали считать их отдельными событиями.

Лифт, например, работал. Иногда. Если нажать кнопку нужного этажа и немного подождать, он мог приехать. Мог не приехать. Мог приехать, но открыть двери не на том этаже.

Однажды он остановился между третьим и четвёртым, и мужчина, ехавший внутри, потом рассказывал соседям, что впервые за двадцать лет брака провёл сорок минут наедине с собственными мыслями. Больше повторять этот опыт он не хотел.

Я записал его рассказ на телефон. Не для работы. Просто он смешно рассказывал.

Вообще, я записывал довольно много вещей, которые никому не были нужны.

Звук старого выключателя. Скрип подъездной двери. Короткий металлический удар, когда кто-нибудь закрывал почтовый ящик. Шум воды в трубах на пятом этаже. Шаги человека, спускавшегося по лестнице в тапочках и явно опаздывавшего, хотя и не желавшего признавать это даже перед собственными ногами.

Я занимался звуком. Не музыкой, не кино и не концертами. В основном работал с чужими записями: восстанавливал старые плёнки, убирал шумы, переводил аналоговые материалы в цифровой формат. Иногда записывал городские звуки для небольших проектов.

Это была работа, которую трудно объяснить на семейном ужине.

— То есть ты слушаешь шумы? — обычно спрашивали меня.

— В основном.

— И за это платят?

— Иногда.

После этого разговор, как правило, переходил к ипотеке, детям или погоде. Я не возражал. В этих темах я разбирался примерно так же, как большинство людей разбиралось в моей работе.

Заказ с этим домом появился в начале сентября.

Мне позвонила женщина из архитектурного бюро, с которым я сотрудничал несколько раз. Они готовили документацию для реконструкции старых жилых зданий. На этот раз заказчик решил сохранить небольшую аудиоколлекцию — что-то вроде звукового паспорта дома до начала работ.

Никакой исторической ценности у здания официально не было. Обычная панельная коробка, построенная в конце семидесятых. Никаких известных архитекторов, необычных фасадов или знаменитых жильцов.

Но в проекте решили, что было бы неплохо оставить не только фотографии, планы этажей и технические характеристики, но и звуки повседневной жизни.

Я спросил, кто будет это слушать.

Женщина ответила, что, вероятно, никто.

Мне понравился её ответ.

Мы договорились о сроках, количестве рабочих дней и оплате. Через два дня я приехал к дому с оборудованием.

Он находился во дворе, куда с улицы можно было попасть через узкий проезд между двумя магазинами. В одном продавали продукты, в другом чинили обувь. Над входом в продуктовый висела выцветшая вывеска, на которой слово «свежие» потеряло две буквы. Получалось, что магазин продавал не совсем понятно что, но жильцы, судя по количеству посетителей, этому обстоятельству значения не придавали.

Сам дом был серым. Не мрачным, не страшным — просто серым. На фасаде кое-где проступали следы прежнего ремонта. Возле подъезда стояла лавочка с металлическими ножками, одна из которых опиралась на подложенный кирпич.

На стене висело объявление о предстоящей реконструкции.

Бумага намокла по краям, но текст ещё читался. Жильцов просили ознакомиться с графиком освобождения квартир и обращаться по указанному телефону в случае вопросов.

Под объявлением кто-то шариковой ручкой написал:

«А куда деваться тем, у кого вопросов нет, но жить негде?»

Я остановился, прочитал дважды и сфотографировал.

Не знаю зачем. Наверное, потому что надпись была честнее самого объявления.

В подъезде пахло мокрой одеждой, старой краской и чем-то жареным. На первом этаже горела лампа с холодным светом. Я поставил сумку на пол, достал диктофон и несколько секунд просто постоял.

Снаружи проехала машина.

Внутри кто-то хлопнул дверью.

Наверху коротко залаяла собака.

Я включил запись.

Первые тридцать секунд обычно самые трудные. Нужно дождаться, пока перестанешь слышать собственное присутствие. Человек приходит в помещение и сразу начинает мешать ему существовать: двигается, дышит, трогает вещи, кашляет, переставляет оборудование. Даже когда стараешься быть незаметным, микрофон всё равно знает, что ты здесь.

Я поставил стереопару на небольшие стойки, проверил уровни и отошёл к стене.

Подъезд зажил сам по себе.

Где-то наверху двигали мебель. В трубе щёлкнул металл. За дверью квартиры на первом этаже негромко работал телевизор. Мужской голос рассказывал о каком-то происшествии, потом его перебила женщина.

Я не разбирал слов. Мне был нужен общий фон.

Запись получилась хорошая.

На второй день я начал с лестницы.

У старых домов есть одна особенность: они редко звучат одинаково на разных этажах. На первом обычно больше уличного шума. На верхних сильнее слышно вентиляцию, крышу, ветер. Между ними — отдельная жизнь, которую можно определить даже по характеру шагов.

На третьем этаже кто-то регулярно оставлял обувь у двери. На четвёртом скрипела одна ступенька. На пятом за стеной работала стиральная машина, у которой, судя по звуку, был тяжёлый характер. На шестом пахло табаком, хотя курить в подъезде запрещали.

На седьмой я тогда не поднялся. В тот день закончил работу раньше.

Впрочем, дом никуда не собирался.

На третий день я приехал около десяти утра. Взял с собой контактный микрофон — небольшое устройство, которое улавливало вибрации поверхности. С его помощью можно было записать, например, работу труб или движение лифтового механизма. Звук получался непривычный: глухой, иногда почти музыкальный, хотя никакой музыки там, разумеется, не было.

Я прикрепил датчик к металлической панели возле лифта и стал ждать.

Лифт загудел.

Потом что-то щёлкнуло.

Потом замолчало.

Я посмотрел на экран прибора.

Запись шла.

— Ну и ладно, — сказал я.

Голос получился громче, чем хотелось.

— Вы с ним разговариваете?

Я обернулся.

На лестничной площадке стоял мужчина лет семидесяти пяти. Невысокий, худой, в тёмных брюках и клетчатой рубашке. На ногах — домашние тапочки, в руке — небольшой пакет из продуктового магазина.

Он смотрел на меня без особого любопытства. Скорее с осторожностью человека, который не хочет случайно оказаться участником чужой неприятности.

— С лифтом? — уточнил я.

— А с кем же ещё?

— Нет. Проверяю звук.

Мужчина перевёл взгляд на диктофон, потом на датчик, прикреплённый к панели.

— У него и так звук плохой.

— Мне как раз такой и нужен.

— Тогда вы по адресу.

Он поставил пакет на ступеньку, достал из кармана ключи и выбрал один.

— Из управляющей компании?

— Нет. Я занимаюсь звукозаписью. По заказу архитектурного бюро. Перед реконструкцией собираю звуки дома.

Мужчина помолчал.

— Звуки дома, — повторил он.

— Да.

— А запахи не собираете?

— Пока нет.

— Зря. Здесь есть что собирать.

Он открыл дверь на шестом этаже, но не вошёл.

— Михаил Петрович, — представился он.

— Илья.

Мы пожали друг другу руки.

— Вы надолго?

— Недели три, может, четыре. Смотря как пойдёт.

— Значит, ещё услышимся.

— Вероятно.

Михаил Петрович поднял пакет и вошёл в квартиру. Дверь закрылась не сразу. Сначала что-то зацепилось за косяк, потом он вернулся, поправил пакет и только тогда повернул ключ в замке.

Я посмотрел на диктофон.

На записи остались его шаги, короткий разговор и два щелчка замка.

Файл я сохранил под названием «Лифт_контактный_микрофон_03».

Потом добавил в комментарии: «Михаил Петрович, шестой этаж».

Не знаю, почему решил записать имя. Для технической документации оно не требовалось. Обычно я имён не записывал.

В тот день я закончил около пяти.

Дома я живу один. Квартира небольшая, без особых достоинств, но с хорошим окном. Из него видно часть соседнего здания, несколько деревьев и парковку, где один и тот же автомобиль уже третий месяц стоит с открытой задней дверью.

Я давно собирался узнать, кому он принадлежит.

Не узнал.

Поставил чайник, разобрал записи и сел за компьютер. Работа была привычная: убрать лишние щелчки, выровнять громкость, подписать файлы, сохранить резервную копию.

В наушниках дом звучал иначе, чем в реальности.

Когда находишься внутри, шумы смешиваются. Ты не замечаешь, как постепенно перестаёшь различать отдельные источники. Мозг делает свою работу и отбрасывает лишнее.

На записи всё иначе. Можно остановить звук, вернуться на несколько секунд назад, увеличить громкость, рассмотреть его почти физически.

Я услышал, как на первом этаже кто-то поставил сумку на пол.

Как наверху прошёл человек.

Как закрылась дверь.

Как женщина сказала:

— Я же просила тебя не покупать это.

Мужчина что-то ответил.

Она вздохнула.

Я остановил запись.

Разговор не был особенно интересным. Просто в какой-то момент стало ясно, что я слушаю не фон, а чужую жизнь за дверью, к которой не имею никакого отношения.

Я снял наушники, налил чай и посмотрел на часы.

Было без двадцати восемь.

Я собирался поужинать, но обнаружил, что в холодильнике остались только яйца, половина лимона и контейнер с чем-то, что я не смог опознать. Решил не рисковать.

Заказал еду.

Пока ждал курьера, открыл окно. С улицы доносились звуки детской площадки. Кто-то спорил из-за качелей. Женщина звала ребёнка домой. На соседнем балконе мужчина разговаривал по телефону, время от времени переходя на повышенный тон.

Я подумал, что город вообще довольно шумное место для людей, которые так часто жалуются на одиночество.

Потом закрыл окно.

На следующий день я снова приехал в дом.

К этому времени я уже знал, что лампа на втором этаже включается с задержкой, а входная дверь плохо закрывается, если её просто отпустить. Ещё я знал, что по утрам на первом этаже кто-то варит кофе. Запах появлялся примерно в половине девятого и исчезал минут через двадцать.

Кто именно — выяснять не собирался.

Мне нужно было записать лестничные пролёты. Для этого требовалась относительная тишина, поэтому я пришёл раньше обычного.

Поставил оборудование на площадке между третьим и четвёртым этажами. Проверил батареи, уровни, положение микрофонов.

Запустил запись.

Сначала было тихо.

Потом наверху открылась дверь.

Кто-то вышел на лестницу, остановился, вернулся обратно.

Через минуту дверь открылась снова.

Я не стал смотреть, кто это. В моей работе любопытство иногда мешало больше, чем плохое оборудование.

Зато заметил другое: на площадке между пятым и шестым этажами появилась новая коробка. Небольшая, из-под бытовой техники. Её поставили у стены, рядом с почтовыми ящиками. На картоне чёрным маркером было написано: «КУХНЯ».

Внизу кто-то приклеил лист бумаги с просьбой не выбрасывать коробку.

Я записал лестницу ещё раз.

В середине записи послышались шаги. Они приближались медленно, с небольшими остановками.

Я поднял голову.

Михаил Петрович спускался, держась за перила. В одной руке он нёс небольшую сумку, в другой — связку ключей.

— Опять работаете?

— Да. Сегодня лестница.

— А вчера лифт.

— Вчера лифт.

— Вы, я смотрю, неразборчивый человек.

Я улыбнулся.

— В работе приходится.

Он остановился на площадке.

— А что потом с этими записями будет?

— Передадут заказчику. Часть, возможно, попадёт в городской архив.

— И что, будут потом слушать, как мы тут ходили?

— Может быть.

Михаил Петрович посмотрел вниз, на лестницу.

— Странное дело. Всю жизнь стараешься, чтобы тебя никто не слышал. Дома ходишь потише, дверь закрываешь аккуратно, телевизор убавляешь. А теперь, значит, кто-то специально будет записывать.

— Получается, да.

— Ну, записывайте.

Он продолжил спускаться.

На следующей площадке остановился, повернулся ко мне и добавил:

— Только не записывайте, как я утром ругаюсь. Это личное.

— Постараюсь.

— А если получится, удалите.

— Договорились.

Он ушёл.

Я посмотрел на экран. Запись продолжалась. На ней остались его шаги, скрип перил, короткий разговор и звук закрывающейся двери внизу.

Остановил файл.

Потом переслушал последние двадцать секунд.

Всё было чисто.

К обеду я закончил с лестницей и поднялся на седьмой этаж. Не по какой-то особенной причине. Просто в техническом плане оставался верхний коридор, а переносить работу на следующий день не хотелось.

На площадке было светлее, чем на остальных этажах. Окно в торце коридора выходило во двор. На подоконнике стоял небольшой горшок с сухой землёй. Рядом лежала старая рекламная газета, которую кто-то, видимо, принёс из почтового ящика и забыл выбросить.

Дверей было три.

На одной висела маленькая табличка с номером квартиры. На второй — детский рисунок, прикреплённый магнитом. Третья была обычной, тёмной, без каких-либо украшений.

Я поставил микрофон ближе к окну.

За стеклом виднелись двор, лавочка, несколько машин и та самая детская площадка. Сверху хорошо просматривалась крыша магазина, на которой кто-то оставил старый матрас.

Я включил запись.

Ветер почти не проникал в помещение, но иногда задевал оконную раму. Вдалеке проехал автобус. Где-то хлопнула дверь машины.

Через несколько минут в коридоре послышались шаги.

Женские.

Я не сразу понял, что они направляются ко мне.

Из-за поворота появилась женщина с двумя пакетами. Она прижимала один пакет локтем и одновременно пыталась достать ключи из кармана куртки.

Увидев меня, она немного замедлила шаг.

Я стоял возле окна с микрофоном в руках.

Она посмотрела на оборудование, потом на меня.

— Вы что-то ищете?

— Нет. Работаю.

— Здесь?

— Да.

Она кивнула, но не ушла. Перевела взгляд на микрофон.

— Что записываете?

— Звуки дома.

Она посмотрела на пустой коридор.

— А сейчас что-нибудь интересное происходит?

Я подумал.

— Пока нет.

— Тогда удачи.

Она прошла к одной из дверей, поставила пакеты на пол и наконец достала ключи.

Я вернулся к настройкам.

Через несколько секунд услышал, как она открывает дверь.

Потом женщина остановилась.

— Простите.

Я обернулся.

— Да?

— Вы долго ещё будете здесь работать?

— Минут двадцать.

— Хорошо. Я просто не очень люблю, когда у двери кто-то стоит.

— Понимаю. Я могу переставить оборудование.

— Не нужно. Просто спросила.

Она подняла пакеты, вошла в квартиру и закрыла дверь.

Я остался на площадке.

В коридоре снова стало тихо.

На этот раз я не сразу вернулся к настройкам. Посмотрел на дверь, потом на микрофон. В конце концов проверил уровень сигнала и продолжил запись.

Через двадцать минут собрал оборудование и спустился вниз.

На улице было пасмурно. Я остановился возле объявления о реконструкции, перечитал надпись шариковой ручкой и пошёл к машине.

Вечером, уже дома, прослушивал материал с седьмого этажа.

На записи были слышны ветер, автобус, шаги, два щелчка ключей и короткий разговор.

Женский голос звучал спокойно, немного устало.

Я подписал файл: «Коридор_седьмой_этаж».

Потом открыл таблицу, в которой вёл учёт записей, и добавил строку.

В графе «Примечания» написал: «Жильцы. Три квартиры. Обычный фон».

Подумал и удалил слово «обычный».

Оставил просто: «Жильцы. Три квартиры».

На следующий день я снова собирался туда ехать.

Не потому, что хотел кого-то увидеть. У меня оставалось ещё несколько часов работы, и я не любил переносить незаконченные дела.

Перед выходом почему-то проверил, заряжен ли маленький диктофон, который обычно брал с собой на случай непредвиденных звуков.

Он был заряжен.

Я положил его в сумку.

Только потом заметил, что на улице уже темнеет.

В окне седьмого этажа горел свет.

Я задержал на нём взгляд на секунду, может быть, на две.

Потом закрыл дверь машины и уехал.

Глава 2. Седьмой этаж

На следующий день я приехал в дом ближе к одиннадцати.

Вчерашняя запись оказалась не такой удачной, как мне хотелось. На первых двух этажах всё было нормально, а выше начинались странности: где-то в микрофон лезло электрическое потрескивание, где-то звук становился глухим, словно я записывал не подъезд, а собственный карман. На шестом этаже обнаружился короткий металлический звон, повторявшийся примерно каждые сорок секунд. Я прослушал его раз двадцать, но так и не понял, что именно звенит.

Возможно, труба. Возможно, старая батарея. Возможно, дом пытался сообщить мне что-то важное, но не знал, на какой частоте я принимаю.

Я решил начать с седьмого этажа.

Лифт работал. Это было приятно, хотя особого доверия к нему я не испытывал. Кабина медленно ползла вверх, поскрипывая на каждом этаже. На зеркале кто-то оставил отпечаток ладони, а рядом шариковой ручкой написал: «НЕ ПРИСЛОНЯТЬСЯ». Я не понял, относилось ли это к зеркалу, к стенам или к жизни в целом.

На седьмом этаже двери разошлись с привычным металлическим вздохом.

Я вышел.

Коридор был узким: две двери справа и одна слева. Вчера я записывал его почти в темноте, поэтому теперь заметил то, чего не увидел раньше. На стене возле квартиры с выцветшей цифрой 7 висел маленький календарь. Октябрь. На нём была изображена кошка, сидящая в цветочном горшке. Кошка выглядела недовольной, цветочный горшок — обречённым.

Дверь квартиры, возле которой вчера стояла женщина с пакетами, была закрыта.

Я поставил сумку на пол и достал микрофон.

Сначала записал общий фон, затем отдельно — вентиляцию, гудевшую где-то за стеной. Вчера этот звук почти не проявился, а сегодня был отчётливым — низким и ровным. Я сделал несколько дублей, поменял положение микрофона, проверил уровень сигнала.

Из-за двери послышался короткий стук.

Я замер.

Стук повторился.

Потом раздался голос:

— Вы там надолго?

Я посмотрел на дверь.

— Минут десять. Может, пятнадцать.

— Это вы вчера были?

— Да.

— Который записывает стены?

— Не совсем стены. Звуки.

— А стены не записываете?

— Если они хорошо себя ведут.

За дверью помолчали.

— У вас странная работа.

— Я тоже так думаю. Но мне за неё платят.

Замок щёлкнул. Дверь приоткрылась.

Она стояла в проёме в домашней футболке и тёмных брюках. Волосы были собраны кое-как, на лице не было ни макияжа, ни желания его изображать. В руке она держала кружку. Я узнал её по вчерашним пакетам, хотя сегодня пакетов при ней не было.

— Вы опять возле моей двери, — сказала она.

— Я не возле вашей двери. Я возле вентиляции.

Она посмотрела на микрофон, потом на стену.

— А вентиляция у меня?

— Судя по звуку, где-то за этой стеной.

— Очень удобно. Можно теперь всё, что происходит у меня дома, списывать на вентиляцию?

— Если хотите, могу составить официальное заключение.

Она чуть прищурилась.

— Вы всегда так разговариваете?

— Как?

— Будто заранее готовите ответ на вопрос, которого вам ещё не задали.

Я не сразу нашёлся.

— Не всегда. Иногда я молчу.

— Это, наверное, ещё хуже.

Она сделала глоток из кружки. На секунду мне показалось, что разговор закончен и сейчас дверь закроется. Но она продолжала стоять в проёме.

— Вы из управляющей компании?

— Нет. Меня наняло архитектурное бюро. Нужно записать дом перед реконструкцией.

— Зачем?

— Чтобы сохранить его звуковую среду. Так это называется в договоре.

— Звуковую среду, — повторила она. — Красиво.

— В договоре всё красиво. Даже сумма.

— А потом что?

— Потом записи передадут заказчику.

— И всё?

— Наверное.

Она посмотрела в коридор, словно пыталась представить, как это будет выглядеть: дом, разобранный на звуки, сложенный в папки и переданный кому-то, кто, возможно, никогда здесь не жил.

— Странно, — сказала она. — Дом ещё стоит, а его уже сохраняют.

Я пожал плечами.

— Обычно так и бывает.

— С людьми тоже?

Вопрос прозвучал буднично. Она не смотрела на меня, а рассматривала кружку, на которой был нарисован маленький синий корабль.

— С людьми сложнее, — ответил я.

— Почему?

— Они не всегда соглашаются, чтобы их сохраняли.

Она кивнула, словно услышала ответ, который не собиралась оценивать.

— А меня вы вчера записали?

— Нет.

— Откуда знаете?

— Я бы заметил.

— Может, я очень тихо разговариваю.

— Тогда запись получилась бы хорошей.

Она впервые улыбнулась. Не широко, не так, чтобы я мог принять это за приглашение продолжить разговор. Просто уголки губ немного изменились, и лицо на секунду стало менее настороженным.

— Вы смешной, — сказала она. — Но я пока не решила, в хорошем смысле или нет.

— Это уже больше, чем я обычно получаю от заказчиков.

Она посмотрела на мою сумку.

— А что вы там записываете?

— Разное. Лифт, лестницу, двери, трубы. Иногда людей.

— Людей тоже?

— Если они не против.

— А если против?

— Тогда не записываю.

Она чуть заметно кивнула.

— Хорошо.

Я отвёл микрофон от стены. В этот момент из её квартиры донёсся звук работающей стиральной машины. Ровное вращение барабана сменилось глухим ударом, затем ещё одним.

— Вот это запишите, — сказала она. — У меня она уже третий день пытается улететь.

— Похоже, подшипник.

— Я тоже так думаю. Но мастер сказал, что это нормальный звук.

— Мастер, видимо, давно не слышал нормальных звуков.

— Вы ещё и стиральные машины ремонтируете?

— Нет. Просто слушаю, как люди тратят деньги.

Она тихо рассмеялась.

Из квартиры пахло кофе. Или чем-то похожим на кофе: запах был слабый, смешанный с порошком для стирки и чем-то тёплым, домашним. Я не стал заглядывать внутрь. За дверью виднелся небольшой участок прихожей: обувь, светлая стена, на крючке висела сумка. Обычная квартира. Ничего такого, что можно было бы запомнить отдельно от человека, который в ней живёт.

— Вы здесь давно? — спросил я.

Она подняла глаза.

— Достаточно.

Я понял, что вопрос был неудачным.

— Ясно.

— А вы?

— Что я?

— Давно занимаетесь звуками?

— Лет восемь.

— И что, нравится?

Я хотел ответить привычным «по-разному», но почему-то не стал.

— Да. Наверное.