Нагая смена

— Вот, — сказала она. — Смотрите.

Он снимал.

Он снимал, как она стоит у шеста, и как свет ложится на её плечо и на грудь, и как она дышит — часто, поверхностно, — и как на её плечах выступили мурашки. Он снимал, как она поворачивается — медленно, неуклюже, — и как её руки всё время тянутся прикрыться, и как она одёргивает их, и как они снова тянутся.

V

— Снимите всё, — сказал он. — Но не сразу. Сначала лифчик. Потом постойте. Потом трусы. И не прикрывайтесь. Совсем.

Она посмотрела на него — долго, испуганно, — и вдруг кивнула. И он понял, что она делает это не потому, что он велел, а потому, что сама решила. Впервые за вечер она что-то решила сама.

Она расстегнула лифчик — медленно, неуклюже, крючки не слушались, и она возилась с ними, и краснела, — и наконец он поддался, и грудь её вывалилась, маленькая, с крупными, тёмными сосками, которые напряглись от прохладного воздуха. Она не прикрылась. Она стояла, опустив руки, и смотрела на него — прямо, как будто проверяла, выдержит ли.

— Хорошо, — сказала она. — Вот так.

— Постойте так.

Она стояла. И он снимал её в этой неподвижности — как она дышит, как дрожат её плечи, как на шее бьётся жилка. Как она смотрит не в камеру, а мимо, в тёмный зал, и как в этом взгляде постепенно что-то меняется: страх уходит, а на его место приходит что-то другое. Не спокойствие. Что-то более хрупкое.

А потом она спустила трусы — по одному бедру, — и переступила через них, и осталась стоять в туфлях, и он увидел её всю: худенькую, почти подростковую, с плоским животом и узкими бёдрами, и ту самую линию внизу — светлую, аккуратную, живую, — которая была у неё, видимо, от природы, и которую она не трогала.