Хроники Аластера Бэйли. Правило трёх

Он говорил всё так же ровно.

– Я посчитал, что его отсутствие не разрушило бы семью. Напротив. Без него им стало бы намного легче.

Томми с трудом проглотил ком в горле.

– Но… это ведь несправедливо.

Аластер посмотрел на него пристально, и в этом взгляде не было ни жестокости, ни сожаления, а лишь трезвость.

– Ты абсолютно прав, Томми. Это не справедливо. Но справедливость это понятие всегда относительное.

Он сделал паузу.

– Закон ищет виновного. Жизнь же распределяет последствия. Я видел обе стороны. И сделал выбор не как хладнокровный и бесчувственный сыщик, а как обыкновенный человек.

Он слегка понизил голос.

– В тот день я понял, что истина, произнесённая вслух, способна причинить куда больше вреда, чем лживое молчание. И это было первое дело, в котором я позволил логике уступить месту ответственности.

– Кстати, Томми, – произнёс Аластер после короткой паузы, – ты ведь понял, как именно я вышел на след миссис Хэллоуэй?

Мальчик задумался лишь на мгновение, затем ответил осторожно, подбирая слова:

– Смею предположить, что вы обнаружили следы земли в ране мисс Кардэйл.

Бэйли едва заметно кивнул, поощряя ход мысли.

– Но, – тут же продолжил Томми, – как вы поняли, что это была земля именно с инструмента миссис Хэллоуэй? В окрестностях Лондейла немало фермерских хозяйств. Почва могла быть откуда угодно.

Аластер Бэйли слегка прищурился. В его взгляде мелькнуло то редкое выражение удовлетворения, которое появляется у учителя, когда ученик задаёт правильный вопрос.

– Потому что это была не просто земля, Томми, – сказал он. – Это была почва.

Он произнёс это слово так, будто между ней и обычной грязью лежала пропасть.

– Почва всегда рассказывает о месте, откуда она родом, – продолжил Бэйли. – Нужно лишь уметь её слушать. Цвет говорит о составе. Тяжёлый, тёмный оттенок указывает на перегной, значит – земля долго возделывалась. Мелкая зернистость говорит о близости воды, о том, что участок регулярно насыщается влагой, но не затапливается полностью.

Он загнул один палец.

– Запах. Почва у рек и низин всегда пахнет иначе, в ней есть холодная сырость, даже если она высохла. Здесь же запах был тёплый, плотный, с примесью глины.

Второй палец.

– Каменные включения. В найденных частицах были мельчайшие известковые вкрапления. Такие встречаются только в южных фермерских угодьях Лондейла, где почву столетиями удобряли дроблёным мелом.

Третий.

– В земле обнаружились волокна сухой соломы и мелкие корни кормовых трав. Не луговых. Именно тех, что выращивают для скота.

– Но главное, – продолжил Бэйли, – было другое.

Он чуть наклонился вперёд.

– В образце присутствовала костная мука из рыбьих костей. Мелкая, почти пылеобразная. Такой удобряют землю нечасто и далеко не все. Запах у неё особый, а структура узнаваемая.

Томми нахмурился.

– И ей пользуется лишь один фермер в округе, – спокойно добавил Бэйли. – Старый Исаак Мэрроу. Он перемалывает рыбьи кости с пристани и удобряет полученной мукой свои поля.

Он ненадолго замолчал.

– Так я и нашёл ферму, где трудиться миссис Хэллоуэй.

Карету снова тряхнуло на неровности дороги. За узким окном медленно тянулись выцветшие от зноя поля, неподвижные и безмолвные. Томми молчал, и в этом молчании рождалось понимание: истина может скрываться в самой незначительной мелочи, если смотреть на неё не взглядом случайного прохожего, а умом человека, умеющего задавать миру точные вопросы.

Карета замедлила ход, несколько раз глухо качнулась и остановилась окончательно. Почти сразу по стенке раздался короткий, уверенный стук – не торопливый и не показной, а такой, каким пользуются люди, знающие своё дело и не нуждающиеся в словах.

– Прибыли, сэр, – произнёс хрипловатый голос.

Извозчика звали Гидеон Кроуфорд. Он был стар, но возраст его выражался не в немощи, а в плотной, сухой основательности. Невысокий, жилистый, с прямой спиной, он носил широкополую шляпу тёмного сукна, потёртую по краям, но вычищенную до последней нитки. Его костюм давно вышел из моды и пережил не одну заплатку, однако был безукоризненно ухожен. Ткань выцвела, локти были отполированы временем, швы укреплены грубой, но аккуратной строчкой – всё говорило о человеке, который чинит вещи не из нужды, а из уважения к порядку.

Лицо Кроуфорда напоминало старую древесину, пережившую не один сезон. Глубокие морщины пересекали щёки и лоб, скулы выступали резко, подбородок был твёрдым, а серые глаза смотрели внимательно и спокойно, словно привыкли видеть больше, чем положено. В уголках глаз пряталась наблюдательность, отточенная долгими годами дороги. В зубах у него почти неизменно торчала короткая глиняная трубка. Он смолил её медленно и основательно, втягивая табачный дым глубоко и выпуская его тяжёлыми, плотными клубами, пропитанными резким запахом крепкого, дешёвого табака. Этот дым окружал его постоянно, словно естественная часть облика.

Мистер Бэйли распахнул дверцу кареты и вышел первым. Он кивнул Кроуфорду сдержанно, но с заметной теплотой.

– Благодарю, Гидеон. Как всегда, без задержек.

– Если бы тот идиот не завалил дерево на дорогу, прибыли бы раньше, – ответил извозчик, чуть сдвигая трубку уголком рта.

Они знали друг друга давно. Гидеон возил Бэйли не первый год, не задавая вопросов и не требуя объяснений. Этого было достаточно, чтобы между ними существовало негласное доверие. Томми выбрался следом.

Они прибыли в Маллфорд – место, которое по привычке называли городком, хотя по сути оно больше походило на разросшуюся деревню. Население его едва насчитывало около шестисот душ, и каждый здесь знал не только лица соседей, но и их привычки, долги и тайные слабости. Маллфорд вытянулся вдоль дороги и собирался вокруг одной единственной площади, служившей сразу всем: рынком, перекрёстком и местом людских встреч.

Площадь была неровной и изношенной. Камень мостовой местами выступал наружу, местами уступал утоптанной земле, перемешанной с грязью и соломой. По краям стояли низкие дома с узкими окнами, почерневшими от времени. Штукатурка на стенах облупилась, обнажая кирпич и старую кладку. В воздухе висел тяжёлый, честный запах навоза, сырости, дыма, кислого хлеба и человеческого труда.

С одной стороны площади находилась таверна с покосившейся вывеской. Доска скрипела от ветра, надпись давно стёрлась, но дверь была распахнута настежь. Изнутри доносились приглушённые голоса и глухой звон кружек о стол. Чуть в стороне располагался постоялый двор – массивный, двухэтажный, с широкими воротами и стойким запахом лошадей. У его стены висели мокрые плащи и попоны, сушившиеся без всякой заботы.

На противоположной стороне площади стояла церковь. Небольшая, каменная и суровая. Без украшений и излишеств. Её ступени были стёрты до гладкости, а колокол потемнел от времени и копоти. Она не украшала площадь и не стремилась к этому, а лишь напоминала о порядке, которого здесь придерживались не по благочестию, а скорее из необходимости.

Людей было немного. Несколько торговцев собирали остатки товара. Женщина, согнувшись, тащила ведро с водой. Дети сидели прямо на земле, не играя, а молча наблюдая за происходящим вокруг.

Это было место без притворства. Здесь не украшали бедность и не скрывали усталость. Жизнь шла медленно, тяжело и без лишних слов.

Мистер Бэйли окинул площадь коротким, внимательным взглядом – таким, каким оценивают не красоту, а устройство. Этого взгляда было достаточно, чтобы понять, где здесь пьют, где молятся, где ночуют и где предпочитают молчать.

– Мы на месте, Томми, – сказал он негромко.

Глава 1.

Едва мистер Бэйли и Томми успели сделать несколько шагов по площади, как тишину Маллфорда нарушил резкий, чрезмерно бодрый голос.

– Мистер Бэйли!

– Мистер Бэйли, сюда!

Крик доносился с противоположного конца площади, и сопровождался столь энергичным размахиванием руки, будто человек намеревался не столько привлечь внимание, сколько подать сигнал кораблю в тумане. Фигура, принадлежавшая этому голосу, двигалась к ним с заметной поспешностью, подпрыгивая на каждом шаге, а за ней, стараясь сохранять видимость достоинства, следовали двое мужчин крепкого сложения – очевидно, из местной охраны.

Сам крикун был мужчиной лет пятидесяти, может быть, чуть старше. Невысокий, плотный, с начинающейся полнотой, которая придавала ему вид человека, живущего в постоянном компромиссе между аппетитом и совестью. Лицо его было гладко выбрито, розоватое, с выражением живой важности, словно он находился в непрерывном ожидании признания собственных заслуг. Щёки чуть отвисали, подбородок стремился удвоиться, а на лбу поблёскивали капли пота – не столько от жары, сколько от усердия.

Одет он был безупречно для такого места. Камзол из добротной ткани, хотя и слишком плотно застёгнутый на животе, был тщательно вычищен. Жилет – светлый, почти нарядный, а башмаки были начищены до такого блеска, который редко встречается в деревне, где грязь считается естественным состоянием мира. Всё в его облике говорило о человеке, который не работает руками и крайне дорожит тем, чтобы это было заметно.

Мистеру Бэйли хватило одного взгляда, чтобы всё понять. Слишком ухожен для фермера. Слишком суетлив для священника. Слишком уверен в праве быть замеченным для простого лавочника. И, разумеется, сопровождается охраной. Мэр, – заключил он без малейшего усилия.

Человек, наконец, приблизился, шумно перевёл дыхание и, не дожидаясь вопросов, расплылся в улыбке.

– Мистер Аластер Бэйли! – произнёс он с подчёркнутым восторгом. – Какое счастье, что вы всё-таки прибыли!

Он поспешно поклонился, едва не потеряв равновесие, затем выпрямился и торжественно произнёс:

– Позвольте представиться. Гарольд Уикем, мэр Маллфорда.

– Аластер Бэйли, – спокойно представился он, – а это Томми, мой спутник.

Гарольд бросил быстрый взгляд на Томми, словно оценивая, достоин ли тот присутствовать при разговоре, затем продолжил:

– Именно я имел честь написать вам письмо с просьбой о помощи. Уверяю вас, обстоятельства у нас… – он понизил голос и выразительно округлил глаза, – весьма тревожные.

Двое его спутников остановились чуть поодаль, изображая суровую неподвижность, хотя один из них явно разглядывал таверну, а другой – постоялый двор.

Мистер Бэйли вежливо кивнул.

– Я это понял ещё по почерку, – спокойно сказал он.

Мэр Уикем моргнул, но тут же снова улыбнулся, не совсем понимая, что именно имел ввиду мистер Бэйли.

– Прошу вас, сэр, – продолжил он с важностью, – пойдёмте. Здесь не место для разговоров о подобных делах.

Бэйли посмотрел на него внимательнее, и в этом взгляде уже начиналась работа мысли: волнение мэра, излишняя спешка, охрана, показная учтивость – всё это говорило о страхе, тщательно прикрытом должностью и напудренным внешнем видом.

– Разумеется, – ответил он ровно. – Ведите.

Томми заметил, что мистер Бэйли уже знал куда больше, чем ему только что сообщили.

Они двинулись через площадь неторопливым шагом. Мэр шёл чуть впереди, то и дело оглядываясь, словно боялся потерять внимание мистера Бэйли хотя бы на мгновение. Двое его спутников держались по бокам, создавая впечатление важности, но на деле лишь подчёркивая провинциальность происходящего.

– Маллфорд, сэр, – начал Гарольд Уикем с тем особым жаром, каким говорят люди, давно выучившие историю наизусть и не упускающие случая её пересказать, – место старое, куда старше, чем кажется на первый взгляд. Изначально он походил скорее на стоянку. Более ста лет назад здесь обнаружили залежи угля. Чистого, плотного, легко поддающегося добыче.

Он сделал широкий жест рукой, словно указывал не на дома, а на невидимые под землёй пласты.

– Сначала были ямы, затем и шахты. Потом пришли большие деньги. А за деньгами потянулись люди. Всё как всегда.

Бэйли слушал молча. Его взгляд скользил по домам, по изношенной мостовой, по лицам прохожих. История городка совсем не подтверждалась каждым штрихом окружающего.

– Город рос быстро, – продолжал мэр. – Слишком быстро. Дома строились вплотную, без особого расчёта. Работали все. Мужчины – в шахтах, женщины – на сортировке угля, дети… – он замялся, – помогали, чем могли.

Они свернули с площади на более узкую улицу.

– А теперь, – голос Уикема стал ниже, – всё меняется. Большая часть шахт уже выработана. Глубже копать дорого и опасно. Люди потихоньку уезжают. Кто в крупные города, кто к родственникам в соседние поселения. Остались лишь фермеры, ремесленники, кузнецы да старые плотники. Некоторые держатся за землю, другие за своё мастерство. Кто-то зарабатывает перевозками, кто-то торгует тем, что удаётся вырастить или смастерить.

Он вздохнул.

– Маллфорд живёт, но уже не дышит полной грудью.

Мистер Бэйли, до сих пор молчавший, задал вопрос ровно в тот момент, когда это стало логически неизбежным:

– А владельцы шахт, полагаю, тоже покинули город?

Мэр обернулся почти с облегчением, словно ждал именно этого.

– Да, сэр. Почти все. Остался лишь мистер Эдвард Грейндж, – сказал он. – И его дочь, Элизабет.

Бэйли слегка приподнял бровь, но ничего не сказал.

– Всего в округе было три семьи, – продолжал Уикем. – Грейнджи, Харроуны и Блейкморы. Они владели всеми шахтами вокруг Маллфорда. Их поместья располагались кольцом, словно сторожевые посты.

Он махнул рукой, указывая направления.

– Харроуны уехали первыми. Затем Блейкморы. Оба рода перед отъездом передали свои дома городу. В одном мы устроили больницу и полицейский участок – иных помещений у нас просто не было. Второе поместье стало новой мэрией.

Он улыбнулся с оттенком гордости.

– Собственно, туда мы сейчас и направляемся.

Мистер Бэйли кивнул. В его молчании чувствовалась работа мысли. Три семьи. Уголь. Упадок. Отъезд двух владельцев. Один оставшийся. Город, теряющий опору и ищущий новую точку равновесия.

– Любопытно, – произнёс он наконец. – Обычно в подобных местах остаётся либо самый сильный, либо тот, кому некуда ехать.

Уикем рассмеялся чуть громче, чем требовалось.

– Хотелось бы верить, что мистер Грейндж из первых, сэр.

Бэйли не ответил. Он смотрел вперёд, на дорогу, ведущую к бывшему поместью. И Томми заметил: когда мистер Бэйли замолкал таким образом, это означало лишь одно – история Маллфорда уже начала складываться в его голове в чёткую, неумолимую схему, где каждое имя рано или поздно займёт своё место.

Они продолжали идти узкой улицей, где дома стояли так близко друг к другу, что казалось – каждый из них подслушивает разговор. Мэр шагал чуть впереди, а мистер Бэйли держался рядом, сохраняя тот самый размеренный темп, при котором мысли успевают выстраиваться в логическую цепь.

– Полагаю, – произнёс Бэйли спокойно, – раз вы решились написать мне письмо, вы знали, к кому обращаетесь. И всё же мы с вами прежде не встречались. Следовательно, о моей работе вам кто-то рассказал.

Мэр не стал притворяться удивлённым.

– Совершенно верно, сэр, – ответил он почти с готовностью. – Это всё моя дочь. Она часто бывает в столице и многое слышала о ваших расследованиях. Насколько я понимаю, в Лондейле вы уже не просто сыщик, а… – он замялся, подбирая слово, – своего рода местная знаменитость.

Он поспешно добавил:

– И поверьте, мистер Бэйли, я бы не стал беспокоить вас по пустякам.

Бэйли кивнул, словно этот ответ подтверждал уже сделанный вывод.

– А как же местная полиция? – спросил он. – Почему вы не обратились к ним?

Мэр расхохотался, и смех его прозвучал громче, чем позволяли узкие стены улицы.

– Полиция? – переспросил он, вытирая лоб платком. – У нас их всего четверо. Один не способен найти собственные рога, что ему наставила жена. Двое других большую часть времени проводят в таверне. А четвёртый… – он развёл руками, – бедняга уже совсем плох на глаза.

Он посмотрел на Бэйли с выражением почти извиняющейся откровенности.

– Работаем с тем, что есть, сэр. Других у нас, увы, нет.

Он махнул рукой в сторону площади.

– Вон, кстати, один из наших…

Мистер Бэйли остановил взгляд на фигуре полицейского, который стоял, опираясь на покосившийся забор словно на трость. Это был типичный дармоед – человек, исправно получающий жалованье и столь же исправно уклоняющийся от любой настоящей службы.

Бэйли невольно замедлил шаг и прислушался. Полицейский вёл беседу с местной старухой, сухой, сгорбленной, в выцветшем платке.

– Говорю вам, – настаивала она скрипучим голосом, – это кража. Двух кошек у меня увели. Не сами же они ушли. Я вам точно говорю, их у меня украли!

Полицейский кивал с видом глубокой занятости, время от времени поглядывая на пустую площадь.

– Мы разберёмся, – бормотал он. – Я всё записал.

Хотя в глубине души полицейский прекрасно понимал, что кошачья натура не терпит замков и привязанностей, и что подобные создания иной раз исчезают не из-за злого умысла, а повинуясь древнему зову улиц и животным прихотям, он всё же продолжал кивать с той серьёзностью, какой обычно удостаивают лишь настоящие преступления.

В следующий миг взгляд мистера Бэйли, скользнув по площади, задержался у входа в таверну. Там, на самой кромке крыльца, распластавшись на досках, лежал человек. Поза его была столь неловкой и беспомощной, будто его не уложили, а попросту выкинули наружу, как выносят пустую бочку или мешок, ставший ненужным. От воротника тянуло кислым перегаром, волосы сбились, лицо было серым и помятым, а одна рука беспомощно свисала вниз, будто даже ей наскучило изображать принадлежность к телу.

По тому, как дверь таверны была прикрыта, но не до конца, и как на пороге оставались свежие следы волочения, причина его появления здесь угадывалась без труда.

Гарольд заметил направление взгляда Бэйли и поспешил вмешаться, словно хотел заранее обезвредить всякую мысль, которая могла бы оказаться лишней.

– Не обращайте внимания, мистер Бэйли, – сказал он с натянутой лёгкостью. – В самом хорошем яблоке, знаете ли, всегда заведутся черви.

Он бросил на лежащего быстрый, почти брезгливый взгляд и добавил уже тоном человека, который привык оправдывать неизбежное:

– Это наш местный пьяница, Хью Бартон. Хоть ведёт себя как свинья, но, право слово, и мухи не обидит.

Бэйли не удостоил сказанное ни словом, ни даже выражением лица. Он лишь на мгновение задержал взгляд на Бартоне, будто делал в уме короткую пометку, а затем спокойно отвернулся.

Гарольд, не получив ожидаемой реакции, неловко кашлянул, и оба они продолжили путь дальше, оставляя таверну и её бессловесного “постояльца” позади.

Гарольд, не получив ожидаемой реакции, неловко кашлянул, и оба они продолжили путь дальше, оставляя таверну и её бессловесного “постояльца” позади.

Когда дорога вывела их к церкви, из распахнутых дверей почти бегом появился отец Мэтью. Он двигался неспешно, не по-священнически, и на его лице застыло выражение тревожной решимости, словно он нёс в себе не слова, а груз, который больше нельзя было удерживать.

Он уже открыл рот, чтобы заговорить, и, судя по тому, как дрогнули его губы, намеревался сказать нечто действительно важное. Но Гарольд, едва уловив его приближение, перебил его на полуслове.

– Отец Мэтью, сейчас не время, – произнёс он с той жёсткой вежливостью, за которой обычно прячут страх. – Давайте обсудим ваш вопрос позже.

Священник замер, будто слова ударили его по рукам. Он хотел возразить, но Гарольд уже отвернулся, ускорив шаг.

Наконец, они остановились у здания мэрии – бывшего поместья, которое всё ещё пыталось сохранить остатки былого достоинства. Каменные стены потемнели от времени, резные наличники лишились былой вычурности, а широкое крыльцо, когда-то рассчитанное на экипажи знатных гостей, теперь принимало лишь редких посетителей и муниципальные заботы.

Мэр словно вспомнив нечто важное, обернулся к мистеру Бэйли. Его взгляд скользнул к чемодану в руках сыщика, затем – к Томми.

– Простите мою прямоту, – сказал Гарольд Уикем, понизив голос, – но я не заметил, чтобы ваш спутник нёс ваши вещи. – Он кивнул на чемодан. – Так зачем же он вам? Не расскажете?

Бэйли остановился и повернулся к нему. Его лицо оставалось спокойным, почти отстранённым.

– Юношу зовут Томми, – сказал он ровно. – И он не мой слуга.

Мэр удивлённо приподнял брови.

– У него, на мой взгляд, весьма необычная задача, – продолжил Бэйли. – Я бы назвал его моим визуальным консультантом. Художником наблюдений, если угодно.

– Консультантом? – переспросил Уикем с явным недоверием. Он перевёл взгляд на Томми, и в этом взгляде мелькнуло снисходительное презрение человека, привыкшего судить о ценности по возрасту и одежде. – Неужели такому человеку, как вы, нужен консультант? Да ещё столь юный и, смею заметить, неопытный.

Бэйли не ответил сразу. Он смотрел на мэра спокойно, будто давал тому возможность самому осознать поверхностность сделанного вывода.

– Скажите, мистер Уикем, – произнёс он наконец, – вы знаете, что такое очки?

– Разумеется, – фыркнул мэр. – За кого вы меня принимаете? Может, мы и живём в глуши, но о таких приспособлениях здесь слышали.

– Прекрасно, – сказал Бэйли. – Тогда вы знаете, что одни линзы усиливают зрение, другие меняют угол обзора, третьи отсекают лишний свет, а некоторые и вовсе окрашивают мир в иной оттенок.

Он слегка повернул голову в сторону Томми.

– Так вот, Томми для меня – именно такая линза. Он смотрит на происходящее не моими замыленными глазами. Он видит форму, пропорцию, жест и тень этого мира по-своему. Он фиксирует то, что ум, занятый логикой, порой склонен отбросить как второстепенное.

Бэйли сделал паузу.

– Я собираю факты. Томми сохраняет их облик. Вместе мы видим картину целиком.

Мэр замолчал. Его самодовольство слегка поблекло, уступив место растерянному уважению.

– Выходит… – начал он, но не закончил фразу.

– Выходит, – спокойно подвёл итог Бэйли, – что опыт без свежего взгляда очень часто бывает слеп. А я, как вы уже поняли, предпочитаю иметь при себе оба этих инструмента.

Он взялся за ручку двери мэрии.

– А теперь, – добавил он, – если вы не возражаете, давайте перейдём к делу.

– Прошу вас, – произнёс мэр с подчёркнутой учтивостью, – проходите в мою… скромную обитель.

Он распахнул дверь, и они вошли внутрь. С первого же шага становилось ясно, что это здание не принадлежит настоящему. Поместье приняло на себя роль мэрии, но так и не смирилось с ней. Здесь не перестраивали прошлое – его лишь слегка отодвинули, оставив почти нетронутым. Воздух был прохладным и неподвижным, наполненным запахом старого дерева, пыли и времени, которое не спешило уходить.

Прихожая оказалась просторной, с высоким потолком. Каменный пол был истёрт до гладкости, словно по нему годами ходили не торопясь, уверенно, в хороших ботинках людей, не знавших нужды. Вдоль стен тянулись тёмные деревянные панели, потемневшие от лет, местами растрескавшиеся. В углу стояла массивная резная вешалка, и на одном из крючьев всё ещё висел дорожный плащ – выцветший, аккуратно сложенный, будто его сняли ненадолго и так и не вернулись.

Дальше открывался главный зал. И здесь особенно остро ощущалось несоответствие. Новые письменные столы стояли неловко, как временные гости, среди тяжёлой мебели прежних хозяев. Кресла были глубокими, с высокими спинками, слишком личными для официальных разговоров. На каминной полке лежали вещи, которым здесь явно не место: серебряные карманные часы с треснувшим стеклом, табакерка с выгравированным гербом, пара перчаток, сложенных с той тщательностью, какую сохраняют лишь для вещей, к которым привыкли.

Мистер Бэйли шёл медленно. Он не осматривал дом, а скорее читал его, словно любимую книгу.

На дальней стене висел портрет. Мужчина средних лет, в тёмном камзоле, с прямой осанкой и взглядом, в котором не было ни мягкости, ни сомнений. Рама была тяжёлая, позолоченная, но потускневшая, явно давно не знавшая ухода. Под портретом стоял узкий столик. На нём – чернильница, нож для бумаги и раскрытая книга, в которой закладка была оставлена ровно посередине, словно хозяин прервался на мысли и собирался к ней вернуться. Бэйли остановился.

– Любопытно, – сказал он тихо, не оборачиваясь. – Они оставили слишком многое.

Мэр замялся.

– Простите?

– Личные вещи, – продолжил Бэйли и слегка кивнул в сторону портрета. – Портрет главы семьи. Часы. Перчатки. Книга с закладкой. Такие предметы не оставляют по небрежности.

Он медленно перевёл взгляд по залу.

– Когда люди покидают дом навсегда, они стараются не оставлять за собой отражений собственной жизни. Это… противоестественно.

Мэр прокашлялся.

– Честно говоря, – сказал он с некоторой неловкостью, – я не знаю, почему они так поступили. Когда поместье перешло в распоряжение города, всё это уже находилось здесь.