Зыбучие пески

И тут прозвучала волшебная фраза.

– Ты чё, ссыкло?

Конечно я прыгнул. Потому что я не ссыкло.

Несмотря на это, они продолжали меня подкалывать: слишком долго решался. Ну извините, что я предпочитаю выбрать смерть сам, а не свернуть шею по тупости!

Вовка включил музыку на телефоне и начал танцевать. Танцем это назвать сложно, но ему было плевать. Мне всегда нравилась в нём эта лёгкость. Он смешно шутил, но над его шутками не принято было смеяться громче, чем над шутками Ярика. Я тоже сдерживался, когда это было необходимо, но, если мы оказывались вдвоём, я ржал во весь голос, закидывая голову и хлопая его по спине. Он не обижался: в компании правила для всех одинаковы. Когда шутил я, он поступал также.

Мы с Гришей сели посередине крыши и скинули в центр мелочь и сигареты – у кого сколько было в карманах. Ярик игрался с зажигалкой. В наших нищебродских подсчётах он никогда не участвовал.

– Чё Кабан сказал? – бросил он нам.

– Минут через двадцать будет, – отчитался Гриша. – Я спущусь, мы в магаз зайдём.

– Давай.

Гриша сгрёб всю мелочь, поднялся и подошёл к краю.

– Зацените!

Он сделал сальто и приземлился на ноги.

– Хоро-о-о-ш! – захлопали мы. Вовка тут же подпрыгнул.

– Я тоже так могу!

И сиганул вниз. Я не успел испугаться за него. У него вышло не так удачно, но вроде ничего не сломал. Когда он вкарабкался обратно, я – то ли с гордостью, то ли с осуждением – сказал:

– Ну ты псих.

Вовка воспринял это как комплимент. По большей части из-за того, что Ярик молча показал одобрительный жест. Я даже не знаю, что нужно сделать мне, чтобы получить такой жест. Но кидаться с крыши я точно не планирую. По крайней мере в ближайшие двадцать три дня.

Гриша вернулся с Кабаном и банками «Ягуара». Когда приносят новое, очевидно, старое нужно срочно допивать. Я разлил остатки «коктейля» по стаканчикам. Кабан шлёпнул к нашим ногам пакет.

– Гляньте чё принёс.

Вовка взял пакет и, не заглянув в него, протянул Ярику. Тот бесцеремонно вытряхнул содержимое на пол. Мы сгрудились; в ногах валялись журналы с полуголыми девушками на обложке. Ярик презрительно усмехнулся.

– У тебя чё, интернет отключили?

– Да ты не понимаешь! – Кабан поднял один из журналов. – Они же вот, прямо в руках. Можно потрогать. – Он раскрыл журнал с изображением девушки с голой грудью на развороте и приложил к лицу.

Мы заржали. Ярик поднял остальные журналы и врезал этой стопкой Кабану по плечу.

– Задрот.

По негласным правилам, все заржали ещё громче.

Время летело незаметно, пока мы пили, разглядывая разложенные на полу журналы. Каждая перевёрнутая страница сопровождалась ором, гулом, неприличными жестами. В начале мне было стыдно за пацанов: я молчал, смотрел в сторону, пил. Но на третьем журнале и второй банке я вошёл во вкус.

Откровенно разглядывал картинки, комментировал, хохотал, когда Ярик бил ладонью по сжатому кулаку, а Гриша вскакивал и двигал бёдрами вперёд-назад.

Удивительно, как быстро меняется отношение к жизни из-за какого-то напитка.

Вовка тоже старался вклиниться в общее настроение, но я чувствовал, что что-то не так. Он улыбался невпопад. Глаза бегали по картинкам, не задерживаясь. Через какое-то время я понял, что перехватил его состояние. Поймав его взгляд, я мимикой спросил: «Что случилось?» Он отмахнулся, улыбнулся, выпил.

Не доверяет. Меня задело, что он вот так просто показал, что мы не друзья. Я почувствовал его тоску и одиночество как свои. Сказал себе, что дома меня ждёт Гоша, и что у меня есть друг. Есть ли хоть один друг у Вовки?

По нашей компании я стал замечать, что алкоголь на всех действует по-разному. Ярик, например, начинает рассказывать какие-то истории, поучать, включать настоящего оратора. Кабан цепляется за любую мелочь, чтобы спровоцировать на драку – на то он и кабан. Гриша начинает приставать к девчонкам, если они есть, а если нет, просто переходит на похабные шуточки или виртуальные приставания.

А я проваливаюсь в чёрную дыру. Меня накрывает и прибивает к земле. Из меня как будто всю энергию высасывают, не понимаю откуда её столько в остальных. Вовка, кстати, обычно фонтанирует этой энергией, ему алкоголь придаёт сил. Но сейчас он сидел такой же пришибленный, как и я. И меня расстраивало это ещё больше.

Солнце село, и металлическая крыша гаража быстро остыла. Сидеть на ней уже никому не нравилось.

Когда мы расходились, я выклянчал у Кабана один из журналов. Ну их же реально можно потрогать!

Глава 8. Саша

Я делаю уже третий круг по двору, чтобы найти парковочное место. Единственный минус больших машин – некуда приткнуться в московских дворах. Я всегда учитываю это и выезжаю заранее: не люблю опаздывать. На четвёртом круге оказалось, что прямо недалеко от входа освободилось местечко.

Заходя в комнату, я поймал себя на мысли, что мне хочется увидеть там Василису. Что-то есть в ней такое цепляющее. От неё исходила энергия молодости, которая моментально переносила в прошлое. Хорошо это или плохо?

Всё-таки Витя не так чтобы прям разбирается в командах. Просто иногда ему везёт, а иногда нет. Как и любому из нас. Я решил собрать систему из пяти матчей, параллельно поставив на два экспресса. Одинары в лайве это конечно хорошо, но они почти всегда на удачу. Я переживаю, что могу не успеть или поторопиться и поставить не на то. Мне больше по душе сложные схемы; есть время подумать, просчитать. Это даёт иллюзию контроля.

Я умножал коэффициенты в голове и не слушал происходящее вокруг. Очнулся я только когда присутствующие начали складывать руки на груди.

Куратор дала новое упражнение. Интересное. Надо будет опробовать.

Почему-то мне сложно находиться именно там, где я в настоящий момент. В дороге я думаю о работе. На работе я мысленно с Яной. Дома я пытаюсь вспомнить групповое занятие. В группе я думаю о букмекерке. И только в БК мне удаётся полностью погрузиться в настоящее. Хотя сложно назвать настоящим происходящее на другом конце полушария, к которому ты причастен только путём наблюдения за экраном.

Василисе понравилась моя машина. Приятно. Конечно я предложил ей прокатиться. Не знаю, какие чувства во мне превалировали: мужские или отцовские.

Пока я открывал ей дверь, она нетерпеливо перебирала ножками. Как моя Анфиска, когда ей было семь.

Сев за руль, я заметил несколько пылинок на приборной панели – проклятое солнце их специально для меня подсветило. Василиса с насмешкой наблюдала, как я их стираю.

– Тебе не говорили, что при лечении ОКР нельзя потакать своим маниакальным привычкам в соблюдении стерильности?

– А тебе родители не говорили, что нельзя садиться в машину к незнакомцам? – спросил я, пока мы ещё не отъехали.

– Не-а, у меня их не было.

Я запнулся. Надо ли расспрашивать подробности? Или это задача куратора на групповом сеансе?

Какое-то время мы ехали молча. Вася ощупывала салон моей машины как невиданного зверя. Её глаза были полны восторга.

– Не похоже, что ты тут кого-то возишь, – сказала она, осматривая сиденье.

– А кого я должен возить?

– Жену, например. Любовниц.

– На любовниц у меня нет ни сил, ни времени, ни денег. А у жены есть своя машина.

– Хорошо живёте. А она вообще знает, что ты сюда ходишь?

Этим вопросом Вася будто дала мне пощёчину. Не знает. Она не может знать ничего о моей жизни, потому что скоро будет ровно десять лет, как её в ней нет.

Эта машина появилась у меня после того, как окупился оружейный магазин. Тогда я был уже один и не знал, куда тратить деньги, если нет ни жены, ни детей. Потому и купил её. Копить, откладывать? На что? Кому? А сколько мне осталось, я и думать боюсь.

– Что ты забыл в этой группе?

Она задала этот вопрос так просто, что я даже растерялся.

– Я имею в виду, разве у вашего поколения бывает депрессия?

– В наше время депрессий не было. Точнее, её просто не диагностировали. Принято было молча спиваться и вешаться в сарае.

Вася звонко рассмеялась. В этом смехе звучало что-то истеричное.

– А что тебя заставило отклониться от этой проверенной десятилетиями схемы?

Я побарабанил пальцами по приборной панели, смахнул с неё пылинки и уставился в окно.

– Сарая нет.

Она снова рассмеялась. В каждой шутке есть доля правды. Есть ли хоть доля шутки в моей шутке?

Мимо нас проехали подростки на велосипедах. Почти не держась за руль, крича и жестикулируя друг другу, не глядя на дорогу.

– Как будто это так легко… – задумчиво произнесла Вася.

– Легко что? Ездить на велосипеде?

– Да.

– Это очень легко. Ты разве не умеешь?

Василиса сжала губы и отрицательно покачала головой.

– Обычно этому учат родители.

Я не нашёл, что ответить. Мне захотелось прижать её к себе. Ну сколько ей? Лет двадцать пять от силы. Ребёнок.

Если бы Ванька был жив, он сейчас был бы примерно её возраста. Только вот я не учил его кататься на велосипеде. А он умел.

– Хочешь, я тебя научу?

Вася захохотала.

– Если я за тридцать лет не научился, значит оно мне и не надо.

Мы молчали и продолжали смотреть в окно, пытаясь зацепиться за что-нибудь ещё, чтобы не прерывать разговор. Следом за велосипедными гонщиками большим чёрным пятном проплыли люди в какой-то загробной атрибутике. Как там их раньше называли? Готы? Я думал, они уже не в моде.

– Несчастные дети, – сказала Вася, тыча в стекло пальцем. Я фыркнул.

– Это всё – игра на публику.

– А ты в курсе, что восемьдесят процентов завершённых подростковых суицидов – это переигранная демонстрация?

– Думаешь, вестись на манипуляции – хорошая идея?

– Да. Даже если это откровенный шантаж, очень часто они умирают случайно. Потому что не рассчитали, переборщили, не смогли остановиться. Потому что это дети.

– А может, они просто привлекают к себе внимание?

Василиса заёрзала и устроилась по удобнее.

– Вот меня всегда раздражала одна вещь… Даже не раздражала, а находилась вне моего понимания.

Я заинтриговано подался вперёд.

– Представь подростка, – продолжала она, – который ни с того ни с сего стал каким-то смурным, молчаливым. Замкнулся, оделся в чёрное. И вот если подойти к его родителям и сказать, мол, посмотрите, с ним что-то не так. Может надо поговорить или отправить его к психологу? Девяносто процентов из них лишь отмахнуться: «Ах, он просто привлекает к себе внимание».