Зыбучие пески

Я стал скучать по этому только когда остался без неё.

На кухонном столе лежали какие-то крошки. Откуда они постоянно берутся? Пока я шёл за тряпкой, в глаза бросились пыльные полки. А ведь я их только утром протирал. Не понимаю, почему раньше, когда в моём доме жили дети, пыли и грязи было меньше. Я протёр всё влажной тряпкой. А потом ещё раз – сухой. И всё равно остался недоволен.

В моей квартире слишком много воспоминаний. Слишком долго я в ней живу.

Иногда в разных её частях сами собой возникают какие-то кадры из прошлого. Сейчас, стоя с чашкой в руках в центре квартиры, я вижу, как в коридоре маленькие Люба и Анфиса – им тогда было лет пять или шесть – дерутся за красный самокат. Их мама – моя первая жена – считала, что нужно покупать им всё одинаковое, я считал иначе и купил самокаты разного цвета. Это было ошибкой, каких за годы отцовства я совершил ещё ни один десяток.

Вообще, если вести учёт ошибок, совершённых в воспитании детей, можно переплюнуть Толстого по количеству исписанных страниц. За тридцать лет я так и не понял, почему одна из моих дочерей-близняшек более-менее поддерживает со мной связь, а вторая просто вычеркнула меня из жизни. В какой момент что-то пошло не так?

Из-за того, что жили они с мамой, мне редко доводилось их видеть. Но даже при таком раскладе я замечал разницу в характерах. Для меня это всегда было загадкой.

Они быстро росли. При каждой нашей новой встрече они так сильно менялись и с каждым разом всё больше и больше отличались друг от друга. Примерно в школьном возрасте я перестал их путать, но мне постоянно приходилось привыкать к новым девочкам. Я не узнавал в них тех, предыдущих.

Первым отрезвляющим ударом стал момент, когда в их улыбках вместо молочных зубов появились коренные. Вот эти передние, с которыми детское лицо резко превращается во взрослое. Мне было интересно, видят ли они меня таким же или я тоже для них каждый раз новый?

В их взрослении не было плавного перехода: я видел это только скачками. Для меня наше общение становилось на паузу, когда мы прощались, а потом просто – бац! – и они уже другие. В моей жизни год-два ничего не значат. А у них за это время могло измениться всё.

Я боялся, что однажды они меня не узнают.

Боялся, что не узнаю их сам.

Я не знал, можно ли шутить старые шутки; помнят ли они что-то обо мне; сколько я пропустил в их жизни за последний месяц? Или за два-три: всегда получалось по-разному.

Я не знал, о чём с ними говорить. Просто потому что их жизнь менялась так стремительно. Я вообще не успевал.

«Анфиса, ты всё ещё ходишь на гимнастику?»

«Не, пап, мне уже давно не нравится. Я хожу на танцы»

«Любаш, ты собрала коллекцию тех наклеек?»

«Ты чё, па, этим уже никто не занимается. Это отстой»

«А как у тебя с тем мальчиком?»

«Эм… С каким?»

Про которого ты рассказывала полтора года назад…

В один прекрасный день я увидел их в коротких юбках и с накрашенными глазами. И во мне всё рухнуло. Потому что они больше не дети, а я всё пропустил. Теперь я вообще сомневаюсь, были ли они когда-то детьми.

Образ взрослых девочек не вязался с моей квартирой – они в ней никогда не бывали. Последний раз, наверное, лет в семнадцать. Любу с тех пор я больше не видел. С Анфисой иногда пересекался, что называется, «на нейтральной территории».

Честно говоря, мне сложно представить лицо Любы сейчас, когда ей чуть за тридцать. Хотя, казалось бы, просто представь Анфису с короткой стрижкой. Но нет. Всё-таки для меня они слишком разные.

Я огляделся вокруг и вытащил из воспоминаний ещё пару старых карточек.

Кадры с мамой девочек всплывают редко: так мало я помню о её жизни здесь.

Зато силуэт Яны постоянно мелькает то в одной комнате, то в другой.

Как-то раз, ещё до того, как открыть входную дверь, я услышал жужжание фена. Меня это удивило, потому что Яна им никогда не пользовалась; я даже не знал, что он у нас есть.

Когда я вошёл, увиденная картина удивила меня ещё больше. Яна сидела на полу, скрестив ноги, лицом к батарее, на которой лежала моя подушка. Сверху она сушила её феном.

– Я боюсь спрашивать, что произошло, – улыбка медленно поползла по моему лицу.

Яна повернулась ко мне с распухшими заплаканными глазами, продолжая хаотично водить феном по подушке.

– Я хотела её постирать, но дурацкая машинка почему-то не смогла её отжать. И я тоже не смогла. Теперь тебе придётся спать на мокрой.

Её слова перемешивались с такими горькими всхлипами, будто мы кого-то хороним! Ну и как, скажите на милость, её не любить?

С Яной странные картины часто ожидали меня по возвращении домой. Переставленная мебель, коробки с подобранными покалеченными голубями, баррикады из книг с перелетающими через них бумажными боеприпасами, налепленные на стену куски теста, шалаш в коридоре с разукрашенными жильцами внутри, нарисованные мелом на полу островки, по которым можно передвигаться, чтобы не попасть в лаву. Это мой-то тёмно-каштановый дубовый паркет – лава?!

А однажды, войдя в квартиру, я застал Яну, сидящую на подоконнике ногами наружу с маленьким Ванькой на руках. Кажется, это был первый раз, когда его жизнь находилась под угрозой.

Когда я пытался выяснить причину этой странной ситуации, она говорила, что не помнит этого. Никогда не понимал, что у неё в голове.

Я постоянно ворчал, что хочу спокойствия. Но я лукавил: этот хаос придавал мне стойкое ощущение, что я живу. Бардак в доме меня не раздражал. Наоборот создавал какой-то уют. Но сейчас, если я вижу крошки на полу, пыль в воздухе, капли воды на поверхностях, у меня руки сводит судорогой, пока не уберу. Не припомню, чтобы я вообще убирался, когда со мной жила моя семья.

Несмотря на резко возросшую любовь к чистоте, одна из моих комнат захламлена до предела. Когда Ваня вырастал, Яна собирала его вещи и относила в пункт сбора для нуждающихся. Да и наши старые вещи относила. Она приучила меня ничего не выбрасывать. И я до сих пор складирую ненужные вещи, чтобы потом их сдать. А ведь я даже не знаю, где эти пункты находятся!

Обойдя комнату, я сел на кресло рядом с вещами, которые остались от Яны. Я вытащил из аккуратно сложенной небольшой стопочки синюю футболку, в которой она спала, смял её и ушёл к себе в спальню.

Держа этот комочек в руке, я лёг на кровать. Прижал его к лицу, вдыхал его запах. Конечно, за столько лет, весь запах из ткани выветрился. Но мозг каждый раз подыгрывал моему воображению, и я чувствовал от этой футболки смесь аромата её духов, тела, масла для волос – всего того, что я считал родным и даже с закрытыми глазами понимал, что я дома.

На неразобранной кровати я уснул прямо в одежде.

– Можешь меня обнять? – спрашивал я шёпотом, чтобы не разбудить её.

И она прижималась ко мне без лишних слов, в полусне. Как будто не услышала, а почувствовала этот вопрос. Я обожал в ней эту черту. Этот жест был для неё чем-то священным, выше любой обиды.

А я так не мог. Гордость не позволяла.

И сейчас мне остаётся только представлять, что всё это происходит наяву.

                                        * * *

Обычно я завтракаю под бубнёж телевизора. Ну как завтракаю – пью кофе. В новостях, как обычно, какой-то экшен. Под Тулой накрыли цыганский табор. На экране появились кадры сноса незаконно построенных домов; омоновцы в полном снаряжении, сдерживающие женщин, одетых в разноцветные тряпки и выкрикивающих проклятия. Ох уж эти цыгане. Газ, воду, электричество провели нелегально, пользовались за счёт соседей по посёлку.

Я негодующе качаю головой, плююсь, когда показывают лица цыганок, проклинающих семьи полицейских. Но всё равно смотрю: люблю быть в курсе происходящего. Кто владеет информацией, тот владеет миром.

Под звяканье металлической ложки об стенки чашки я пялился в экран. Внутри узоров чайной ложки скопилась ничем не выводимая грязь. На чашке – два пожелтевших скола. Свободной рукой я ковырял кожаный лоскут на поверхности потрескавшегося дивана. Подо мной старая обивка уже растянута и, когда я встаю, на ней остаётся неровный круг, указывающий на моё излюбленное место.

Вообще-то я могу себе позволить купить новый диван и новую посуду. Но я не хочу. Эту чашку Анфиса и Люба подарили мне на день рождения. На ней моя кривая выцветшая фотография. Столовые приборы принёс на нашу с Яной свадьбу кто-то из гостей. На этом диване Ванька впервые сказал слово «папа».

Нынешняя молодёжь считает, что старьё нужно выбрасывать. Но у воспоминаний нет срока годности. Тем более, если кроме них ничего не осталось.

Моя первая жена жила своей жизнью, она во мне не нуждалась. Но когда родились мои дочки, я держал их по одной в каждой руке, и эта сбалансированная тяжесть придавала мне веса. Даже нет, она придавала мне смысл.

Когда в моей жизни появились Яна и Ванька, я без раздумья навесил их себе на грудь и спину. Со всей этой конструкцией я ощущал себя остовом для чего-то важного.

Постепенно кусочки этого строения стали откалываться. И мой вес – моя значимость – становился всё меньше. Каждая потеря оставляет в душе по новой огромной дыре. В какой-то момент этих дыр становится так много, что кроме них больше ничего нет. Пустота.

Сейчас без всех них мне живётся легко. Слишком легко.

Ответственность за детей и любимую женщину лежала на мне приятной тяжестью, словно бабушкино ватное одеяло. Я никому не говорил, но мне нравилось это давление: так лучше спалось.

А последние несколько лет я вообще почти не сплю.

Глава 6. Вася

Я открыл ноутбук и вбил «формула времени падения без начальной скорости».

Ответ: «Умножьте высоту на два, поделите на ускорение свободного падения, а затем из результата извлеките квадратный корень».

Я мысленно хлопнул себя по лбу. Ускорение свободного падения!

Открыв блокнот, я записал формулу. Шарик весил килограмм, значит умножаем на один? Я постучал ручкой о стол. Две с половиной секунды для того шарика. Похоже на правду.

Я встал на весы – 54,6. Поморщился. Секунду подумав, обулся, накинул куртку и встал ещё раз. 56,2.

Стоп. Я снова посмотрел на формулу. Что-то масса тела в ней вообще не фигурирует. Кажется, зря мне поставили пятёрку по физике в аттестате. Либо я чего-то не понимаю, либо для моего веса время падения с такой высоты тоже всего две с половиной секунды. Но это как-то мало. Слишком мало…

Однозначно не подходит. Надо поглазеть на других, может чего дельного подскажут.

Я включил в браузере режим инкогнито и перешёл по сохранённой ссылке.

Открылся тёмный фон страницы. И перед тем, как открыть альбом с видеозаписями победителей, я машинально нажал на вкладку «сейчас онлайн». Развернулся список игроков. Я выбрал наугад.

Vas-s-kit: Привет! Я твой новый наставник. На каком ты сейчас задании?

Отправив сообщение, я крутанулся на стуле и постучал пальцами по клавиатуре.

Leningosha2003: прив, а со старым что? 24 – сделал три пореза. Фото нужно?

Vas-s-kit: Нет, верю. Старый взял другого подопечного.

Leningosha2003: даже сраный наставник бросил…

Прочитав это сообщение, я нахмурился. Может зря я ввязываюсь в это дерьмо?

Vas-s-kit: А кто ещё тебя бросил?

Leningosha2003: все

Я чувствую даже через экран, что мой новый собеседник уже закрылся в своей смертельной ракушке. А мне хорошо известно, что кроме мрака, в ней нет ничего. Надо вытащить его оттуда или хотя бы просто приоткрыть. Впустить немного света. Я знаю это по себе. Только в моём случае человек, который насильно раздвигает створки – это я. Изнутри это делать сложнее. Поэтому я стараюсь не допустить глухого захлопывания, используя свою руку в качестве стопа, как в лифте. А чтобы не было желания засунуть руку обратно, я даю её тем, кто в ней нуждается. Потому что они цепляются за неё как за спасательный круг.

Есть ли смысл выяснять, по какой причине он здесь, на этом сайте, или моя задача просто купировать его желание покончить с собой? Я задаюсь этим вопросом каждый раз. И каждый раз мне приходится бить себя по рукам, чтобы держаться в рамках запланированного.

Я хочу протянуть ему руку, потому что мне, когда это было нужно, никто её не протянул, и я знаю, как это тяжело. Но вы себе не представляете, как много человек способен сделать, если хоть кто-нибудь предложит ему руку помощи! Он может даже не опираться на неё. Факт того, что она просто есть, придаёт плюс сто к уверенности.

Практика показывает, что все игроки в этой игре – подростки. По крайней мере, я ещё ни от кого не слышал другой информации. А с подростками всегда так сложно. Не развитая префронтальная кора, отсутствие опыта, сильное влияние окружающей среды. Один неверный шаг и – бум! – он уже бросается под поезд. Нельзя говорить с ними сверху вниз. Никто не любит нравоучений от кого-то выше стоящего. Их кумиры как правило ровесники. Я всегда использую приём равенства. Я такой же как ты, брат. Посмотри на меня. Мы одинаковые.

Надо разговорить его. Зацепить и удержать. И потом отступать нельзя: доверие к людям очень сложно восстановить… Почему я не мог найти себе хобби по проще?

Интернет обезличивает; находясь на другом конце связи, я могу стать кем угодно. Но с детьми главное – встать на один с ними уровень. Я мысленно опустился на корточки и повернул кепку козырьком назад. Какие там словечки сейчас молодёжь использует?

Vas-s-kit: Не ссы, я пока здесь. Сегодня 25?

Leningosha2003: ага, я уже сам дату вычислил, не дебил

Vas-s-kit: Надеюсь, родителям ты ничего не говорил?

Leningosha2003: нет. Но если б и сказал, они бы только обрадовались

Ага. Значит семья полная, но не благополучная.

Vas-s-kit: Я тоже так думал, пока руку не сломал. Мои тогда носились со мной как с бабкиным хрусталём.

Leningosha2003: когда мой отец сломал мне руку, он избил меня за то, что я пошёл в больницу

Leningosha2003: а потом заставил меня сказать, что я сам упал

Чёртов псих. Его бы в ментовку сдать. Куда я лезу?

Vas-s-kit: Не справедливо. Но тут мы все в одной лодке. Ты друзьям рассказывал?

Около пяти минут не было ответа. Но рядом с никнеймом горела зелёная точка, означающая, что собеседник в чате. Может его спалили? Или он так долго думает над ответом? Может у него и друзей-то нет. Если буду навязываться, он может что-то заподозрить…

Leningosha2003: нет

Исчерпывающий ответ.

Vas-s-kit: Уже запланировал что-нибудь? Расскажешь?

Leningosha2003: думаю над этим. Смотрел видео победителей, пока не знаю, что выбрать

Суицидальная активность состоит из нескольких стадий. Первая, которую легче всего купировать, это снижение субъективной ценности жизни. Вторая – на которой застрял я – пассивные мысли с рассуждениями и фантазиями на тему своей смерти. На этом этапе многие люди задерживаются до конца жизни и так и не переходят к следующим. Дальше идёт обретение конкретного замысла. Та стадия, на которой сейчас находится мой оппонент. Это уже серьёзно. Но ещё есть шанс его вытащить. Последняя стадия – планирование. Это когда человек уже выбрал способ и планирует детали для совершения самоубийства. В этой игре мне ещё не попадались люди на этапе планирования – наверное, потому что им уже нет надобности сидеть в интернете и искать каких-то наставников – но есть ощущение, что на этой стадии спасти человека уже не удастся. Надеюсь, я успею его остановить.

Vas-s-kit: Если нужен будет совет, обращайся. Для этого я здесь.

Leningosha2003: ок

Есть одно наблюдение: никмейм, состоящий из слов и цифр, чаще всего составляют по принципу имя плюс дата. Имя обычно коверкают, сокращая или добавляя окончания, перестановкой букв. Дата – это либо число рождения, либо год. Ленингоша 2003. Это сколько ему сейчас? Лет тринадцать-четырнадцать? По статистике, суицидальная активность резко возрастает именно в этом возрасте. Бедный ребёнок.

Всегда было интересно посмотреть на родителей игроков. Что это за люди? Как они могли настолько упустить своих детей? И почему этих детей у них ещё не отобрали. Жить в детском доме не так уж и плохо. Если на другой чаше весов безучастные, бесполезные, усложняющие жизнь родители.

В моём детстве не было сложностей с родителями. По той простой причине, что их вообще не было.

Что лучше: иметь плохих родителей или не иметь никаких? В любом случае дети будут недовольны. И что вообще значит «плохой»? Тот, кто делает то, что тебе не нравится? Но может это нравится кому-то другому. Получается, можно быть для кого-то плохим, и при этом для кого-то хорошим. О субъективных вещах можно спорить бесконечно. И в этом споре истина никогда не родится.

Я открыл заметки в телефоне и стал вписывать подсказки для себя.

«Вытащить эмоции наружуВычленить противоречияПеревести фокус с негативаИзменить взгляд на родителейПридумать аналогичные драмыОтрезать от игры»

У меня осталось ровно двадцать пять дней. Успею ли?

Глава 7. Лёня

Блеск! Какой-то новый наставник. Неужели я настолько жалок, что от меня даже онлайн-люди сбегают? Я уставился в экран.

Vas-s-kit: Ты друзьям рассказывал?

Друзьям? Я задумался.

А кого можно считать другом? Того, с кем проводишь больше времени? Или того, с кем можешь поговорить в любой момент? Вовка? Наверное, нет. Ярик? Однозначно нет. Но вообще я бы хотел, чтобы Ярик был моим другом. Он реально крутой!

Я часто слышал фразу: «Между мужчиной и женщиной дружбы не бывает». Почему? А она вообще существует? С нами иногда тусуются девчонки. И у них, знаете ли, нет особых привилегий. Если кто-то приносил радостную новость, его обнимали всей толпой, хлопали по спине, чмокали в голову. Если кто-то, по мнению большинства, поступал подло – его били. Тоже всей толпой. И не важно, какого пола человек.

В нашей компании никто никому не друг. Несмотря на коллективные «мероприятия», у нас каждый сам по себе.

Я повернулся к окну. Наверное, у меня всего один друг – Гоша. Только он всегда готов меня выслушать. Почти каждый вечер я рассказываю ему о том, как прошёл мой день. Вот и сейчас, услышав звук клавиатуры, он с любопытством высунулся из своего укрытия.

– Привет, дружище, – прошептал я.

Гоша посмотрел на меня всеми восемью глазками и скрылся в трещине оконной рамы.

Leningosha2003: нет

Чё он докопался? Нет у меня пока плана. Я хотел посмотреть видео, но не стал. Не смог. Не знаю, почему я соврал наставнику.

Объясню. На сайте нашей игры есть такой раздел «Список Победителей». Там собраны видео тех, кто дошёл до финала. Их последние задания.

Мне до финального задания осталось 25 дней. За это время нужно просмотреть все видео, чтобы методом исключения придумать такой способ, которого ещё не было. Я хочу быть первым, оригинальным, чтобы мной восхищались.

Больше двух недель я пытался заставить себя, но почему-то не мог смотреть на это. Даже мелкие стоп-кадры из ленты видео казались мне отвратительными. Меня выворачивало от одной только мысли, чем всё закончится. Я не был готов к тому, чтобы видеть своими глазами, что случается с человеком после смерти. Судороги, рвота, закатанные глаза? Может они орут от боли, плачут или бьются об стену в конвульсиях. А может всё вместе.

Нет, я не готов это видеть. Пусть даже через экран.

Но блин, мне так хотелось быть как они! Чтоб моё имя светилось в этом списке, чтоб меня знали в лицо! Хочу оставить память о себе. Наконец меня начнут уважать. Вы себе не представляете, как много для меня это значит. Быть кем-то, чего-то добиться. Отец с детства говорил, что такое ничтожество как я никогда ничего не добьётся. Ну вот и посмотрим!

Я сделаю это дома. Вряд ли до старпёров дойдёт видео, выложенное в интернете, а я хочу, чтобы они видели. Чтоб знали, что это их вина, что это произошло прямо у них под носом. И чтоб жили с этим всю оставшуюся жизнь.

Мне нужно больше информации о способах и этапах подготовки. Самое простое – перелопатить подряд все видео из списка.

Но я зассал. Я не открыл ни один ролик. Придётся интуитивно придумывать что-то крутое.

                                        * * *

В моей семье работает только мать; отец на пенсии по выслуге лет. Даже когда его не слышно и не видно, атмосфера в доме всё равно накалённая. Не знаю, как это объяснить. Как будто воздух наэлектризован и в любую секунду рванет. Даже через наушники и закрытую дверь я слышал грузное шарканье в коридоре. Машинально напрягал плечи и судорожно осматривался – можно ли к чему-то сейчас придраться? Хватал первую попавшуюся тетрадь или книгу, чтобы в случае внезапного появления сделать вид, что я занят чем-то полезным. Но это никогда не работало. По мнению отца, я всегда занимался хренью. Чем-то не тем. Или не в то время. Я никогда не угадывал и отхватывал тычки, подзатыльники и новые унизительные прозвища.

Первые годы жизни я вообще не знал своего имени. Названия меня постоянно менялись. Мелкий, щенок, сопляк, чучело, шнырь, слизняк – это всё я. Мать, если и говорила со мной, то только подходя чуть ли не вплотную, чтобы я без обращения понимал, кому направлены слова. Однажды на детской площадке ко мне подошёл другой мальчик и спросил, как меня зовут. Я не ответил, потому что не знал. И он прилепил на меня ещё одно имя – чудик.

Мне тогда не приходило в голову, что это не нормально. Я думал, так у всех.

Когда я видел, как по улице идут отец с ребёнком за руку, мне становилось грустно. Потому что сейчас они скроются за ближайшим углом, и старший начнёт лупить младшего. Меня брали за руку только для этого.

С годами я стал замечать, что на других детях синяков почти не видно. В основном на коленках. Их что, бьют только по ногам? Везёт же.

Мои мысли перебили крики с кухни.

– Это вонь палёной человечины, я что, дебил, по-твоему?! – отец орал, срываясь на истеричный визг. Голос матери звучал еле слышно.

– Я жарю курицу, Лёш, вот, смотри.

По звуку разгрома до меня дошло, что сковородка с курицей полетела в окно. Не хотел бы я оказаться на месте того, кто сейчас проходит под нашими окнами. Матери придётся ускоренно готовить что-то новое. На чём?

– Последний раз предупреждаю, не выводи меня!

Это уже было сказано тише и на ходу. Если я правильно понял, обеда сегодня не будет.

Дверь в мою комнату распахнулась так, что я аж подскочил. Отец держал бутылку за горлышко, обвел ею помещение и прошипел:

– Ты чё тут, порнуху смотришь?

– Н-нет.

– А какого хрена дверь закрыл?!

– Чтоб тебе не мешать.

Этот псих шарил глазами по столу, кровати, полкам и остановил взгляд на окне.

– Сколько раз я говорил закрывать шторы? Хочешь, чтобы нас всех перестреляли?!

Он рывком зашторил окно и шагнул ко мне, тыча пальцем держащей бутылку руки. Вторая рука была сжата в кулак.

– Слушай сюда, сукин сын. Узнаю, что куришь, или дрочишь, или ещё какой-нибудь хернёй занимаешься – башку оторву.

В ответе он не нуждался. Бормоча себе под нос: «Говнюк», отец зашаркал обратно на кухню.

– Мы жрать сегодня будем или что? – завопил он. Мать метнулась на улицу, за сковородкой. Под её ногами, забившись в подошву тапок, хрустели осколки разбитого окна.

Видели, насколько он не адекватный? Поэтому я сваливаю.

                                        * * *

Сегодня нас четверо: Ярик, Вовка, Гриша и я. Без девчонок, чему я несказанно рад. Ярик повёл нас к каким-то гаражам. У него есть странная тяга ко всяким опасным и полузаконным штукам. Мы забрались на облезлый зелёный гараж и уселись в круг. Гриша достал бутылку водки, апельсиновый сок, пластиковые стаканчики; раздал каждому в руки. Мы чокнулись.

– Если ещё кто придёт, пусть с собой принесут, – сказал он Ярику.

– Я тебе чё, секретарь? Напиши Кабану.

Гриша цокнул и достал телефон. Вовка предложил перелезть на другой гараж.

– Кто не допрыгнет, тот лох, – сказал он и перелетел на соседнюю крышу.

Ярик и Гриша махнули следом.

Я опустил голову и сглотнул подступивший страх. Далековато. Вообще-то я уже не ребёнок для таких глупостей. Если эти придурки хотят прыгать, пусть прыгают. А у меня есть своя голова и своё мнение.

Я начал мысленно подбирать слова, чтобы уверенно настоять на своём и отказаться. Я представил, как гордо разворачиваюсь и ухожу, а эти идиоты глазеют на меня и становятся меньше, хуже, тупее. Я как Вин Дизель, который идёт, не оборачиваясь на взрыв. Я выше этого.