Зыбучие пески

Сейчас ответной реакции от меня не ждали. В голосе этого дворника я услышал дрожь. Его напускное раздражение скрывало страх. Я знаю, что чувствуют люди, скрывающие страх, потому что я один из них. Мне не хотелось трепать нервы бедолаге. Я молча встал, отряхнулся и направился к чердачной дверке. Он бросил в меня ещё парочку гневных слов на своём языке, но на этот раз вместо дрожи звучало облегчение.

Только представьте, в каком дерьме приходится ковыряться каждый день этим несчастным. Всякая тухлятина, блевотина, гандоны, шприцы, трупы животных… Если бы ко всему этому добавился ещё и смертник, день однозначно считался бы неудачным.

Пока я спускался, в телефоне пиликнуло сообщение. Новый заказ.

Вене 11 лет и у него онкологическое заболевание. Он уже не ходит в школу, но раньше очень любил учиться. А ещё он любит такс и зелёный цвет. Сейчас Веня чувствует себя не очень хорошо. Просим помочь с доставкой противопролежневого матраса для Вени!

Забрать: Склад

Привезти: м. Юго-Западная

Посылка: противопролежневый матрас – 5кг

Дочитывал сообщение я уже в машине.

Я всегда стараюсь брать заказы по Москве. Совсем не хочется переться в какое-нибудь Домодедово, или Клин, или Электросталь… Но так рассуждаю не я один, поэтому подобные заказы разлетаются как горячие пирожки.

Подъезжая к территории хосписа, я по привычке заглянул в окна ближайшего корпуса. На фоне белой стены разноцветные окна кричали громче любой вывески: «Здесь живут дети». Из этих окон редко кто-то выглядывает, потому что, как правило, если пациенты способны вставать и ходить, их переводят домой. В нашем хосписе слишком мало места.

В окне второго этажа я увидел мальчика. Непонятно, на что он уставился: его глаза смотрели в разных направлениях. Рот был жутко разинут и, несмотря на закрытое окно, я понял, что он воет. Держа перед собой руки, он криво и судорожно шевелил пальцами. Очень неприятное зрелище.

Интересно, что у него? Какая-то тяжёлая форма ДЦП? За годы работы здесь я так и не научился определять диагнозы. Иногда мне кажется, что с каждым новым ребёнком появляется какой-то новый диагноз. Абсолютно не выговариваемый, из нескольких слов. Это всё просто невозможно запомнить.

Перед складом народу было полно. На этой неделе какой-то ажиотаж со срочными заказами. Сквозь суматоху ко мне протиснулся координатор семей.

– Вась! Ты же на Юго-Западную едешь? Возьми ещё две доставки, там рядом.

– Без проблем. Скажи ребятам, чтоб грузили. И адреса скинь.

Он показал два больших пальца и убежал.

По идее я должен либо грузить всё сам, либо стоять рядом и сверять всё по списку. Но, если честно, мне лень. Я один из тех, кто доверяет людям. Я уверен, что координатор лучше разбирается в своих списках, менеджер склада лучше знает свою систему хранения, ребята-грузчики аккуратнее погрузят все коробки. Зачем делать их работу за них?

Я оставил машину и решил прогуляться по территории. Стены корпусов и внутренняя часть каменного забора были расписаны на морскую тематику. Я много раз видел эти рисунки, но каждый раз рассматривал как в первый. Кто всё это придумал? Кто решил нарисовать именно этот корабль, этого осьминога, этих попугаев? И всё-таки такое творчество непременно радует глаз. Другой вопрос в том, понимают ли значение этих рисунков постояльцы.

На ступеньках перинатального корпуса сидел Тео и курил. Видимо, в его машину тоже грузят много коробок.

Я подсел к нему с той стороны, в которую дует ветер. Вообще я вроде как бросил, но сидеть рядом-то не запрещено. Несколько секунд я молча вдыхал дым.

– Чё, тоже впадлу стоять у них над душой? – спросил он.

– Я им доверяю, – отмахнулся я.

– Зря, у меня на прошлой неделе был скандал. Не все позиции положили. А везти в Коломну…

– И ты не собираешься учиться на своих ошибках? – вставил я.

– Не-а.

Мы ещё помолчали.

У нас обоих звякнуло сообщение в общем чате.

Нужна помощь в доставке Никиты с мамой в стационар на консультацию к специалистам. Семья живёт в Шатуре, куда практически невозможно вызвать такси до Москвы: оно либо не приезжает к определённому времени, либо не приезжает вообще. Никите очень нужно быть завтра в стационаре в 10:45! Ждём отклика!

Такие заказы бывают редко. В основном мы развозим оборудование, питание, расходники. Я мысленно подсчитал, сколько ехать до Шатуры.

– Не бери, – сказал Тео, не глядя в мою сторону.

– Почему?

Тео вздохнул, разглядывая тлеющую сигарету. Я интуитивно понял, что дальше прозвучит невесёлая история.

– Как-то я взялся везти одного парнишку лет восьми. Ему нужно было устанавливать трахеостому. Или что-то вроде того, я точно не помню. На середине пути у него начался приступ. Я видел в зеркале заднего вида его задыхающееся лицо и суматоху рядом сидящей матери. Остановился прямо в полосе, побежал его вытаскивать, попутно звоня в скорую. А его мать, рыдая, завизжала, чтоб я его не трогал и никуда не звонил. У неё был отказ от реанимации. Я закрыл дверь и остался стоять перед машиной, пока парень заходился в судорогах.

Я молчал, потому что не хотел слышать продолжения. Надеялся, что, если я не проявлю признаков интереса, он больше не заговорит. Тео выдохнул струю дыма.

– Он у меня на заднем сиденье умер.

Ну вот. Он сказал это…

– Хорошо хоть в детском кресле был, так бы всю машину мне обгадил.

Я пытался выкинуть из головы нарисованную им картину. Не получалось.

Я мыслю образами. Точнее, картинками. Это, знаете, как стоп-кадры на киноплёнке. Когда я слышу какой-то рассказ, у меня перед глазами как будто вспышками мигают фотографии. Немного, штуки три-четыре. Но их хватает, чтобы переместиться в чужую шкуру.

На первой такой вспышке я увидел пустую трассу и машину в левой полосе, стоящую на аварийке.

На второй – кусочек зеркала, в котором отражается кусочек напряжённого детского лица.

На третьей – свои руки, тянущиеся к детскому креслу, и ещё одни, отпихивающие мои.

На последней фотографии я стоял перед закрытой пассажирской дверью и смотрел через окно на рыдающую и обнимающую мёртвого сына женщину.

Я начал мысленно бормотать успокаивающие слова, чтобы остановить нахлынувшие слёзы. И сдержать приступ тошноты.

– Я тогда ещё долго уснуть не мог. А уж тебе такое точно лучше не видеть. Недавно смотрел фильм, там прозвучала как раз подходящая к случаю фраза. «Для некоторых жизнь подобна лестнице из курятника: короткая и дерьмовая». Сложно представить, в каком кошмаре живут родители этих детей годами. У них у всех отказы от реанимации. Поэтому такие заказы не бери, от греха подальше.

К нам подошёл координатор и раздал документы на товары. Тео встал.

– Слушай, – обратился к нему координатор, – не хочешь до Вернадского прокатиться? Сейчас ещё заказ пришёл.

– Так я в ту сторону еду, – прервал я его, – или у меня уже места нет?

– Там кислородный концентратор.

– А, блин.

Эта штуковина весит килограммов двадцать. Девчонкам такие заказы не дают. Тео опустился обратно.

– Ну грузите, чё, – сказал он, забирая бумажки. – Адрес скинь!

Мы попрощались, и я поехал по своим адресам.

Всю дорогу я думал над словами Тео. Одно дело видеть этих детей мельком, в окне или в коридоре, а другое – постоянно находиться рядом. Большинство из них в таком состоянии, что нельзя отлучиться ни на минуту. Кормить с ложки, мыть, менять подгузники и постельное бельё, чистить стомы, контролировать системы жизнеобеспечения, уметь в них разбираться. Таскать взрослого ребёнка на руках. Ежечасно проверять, дышит ли. Постоянно быть готовыми к смерти. Ждать её.

И так годами.

Насколько мне известно, численность пациентов в нашем хосписе колеблется от восьмисот до тысячи. Каждый месяц нам сообщают примерно о десяти смертях. Главное правило – не сближаться с родителями. Для нас это работа, и она должна оставаться только работой.

Такие родители – а в основном это матери-одиночки – стареют быстрее, чем должны. Иногда даже кажется, будто это не матери, а бабушки. Те, что имеют мужей и других здоровых детей, выглядят чуточку лучше. Когда я иду по улицам и вижу не по годам старых женщин, всегда представляю, что дома их ждёт какое-то больное умирающее существо.

По первому адресу, к моему удивлению, дверь открыл молодой человек.

«Такой молодой и симпатичный, а уже связан больным ребёнком» – моя дежурная мысль в такие моменты.

– Здравствуйте, – сказала я, протягивая ему коробку и документы, – мне нужна Ваша подпись…

– Мам! – крикнул он в глубину квартиры, – Это, наверное, к тебе.

Мам? Сколько ж ему лет?

В коридор вышла бодрая, хоть и немолодая женщина. У неё была стильная короткая стрижка и шикарный свежий маникюр. Подписывая акты, она щебетала без остановки:

– А я что-то вся забегалась! То младшего покорми, то старшему помоги, то мужа развлеки. Сами понимаете, с тремя мужчинами в доме ни минуты покоя!

Она заливисто захохотала. Какая счастливая женщина.

Я улыбалась, неловко переминаясь с ноги на ногу.

– На улице жара невыносимая. Пойдёмте я Вас чаем угощу. С мятой. Освежа-ае-ет, – заманчиво протянула она.

Конечно мне очень хотелось задержаться в этой наполненной счастьем обстановке. Попить мятный чай. Посидеть в компании её привлекательного старшего сына и – я уверена – не менее привлекательного мужа. Но нельзя.

– Меня ещё в двух местах ждут.

– Понимаю.

Заходя в лифт, я бросила грустный взгляд на дверь этой счастливой семьи.

                                        * * *

Как-то я привозил заказ одной девушке. Её дочке всего годик, у неё был диагноз – короткая кишка. Когда я изучал её историю болезни, оказалось, что изначально от малышки отказались, и первые полгода жизни она провела в больнице. Потом её удочерила та, к которой я ехал.

Меня немного удивило это. Почему женщины, помимо того, что тащат своих детей в одиночку, готовы ещё и чужой крест на себя взвалить, в то время как многие мужчины, узнав о ребёнке с диагнозом, через какое-то время сваливают в закат?

Один этот факт расположил меня к Мире. А когда мы встретились лично, её доброта и светлая энергия и вовсе заставили меня забыть о нашем главном правиле.

В её маленькой квартирке стоял кавардак. Но он не выглядел как гадюшник. Осмотревшись, я заметил раскиданные вещи, остатки еды на кухонном столе, какие-то игрушки. Дверь в ванную открыта нараспашку, и можно было разглядеть стиралку, набитую одеждой настолько, что часть она уже просто выблёвывала на пол. Но вся эта картина создавала какой-то уют. Тёплый дом, живой, нестерильный, потому что в нём живёт любимый ребёнок.

Разобравшись с бумажками и расходниками, Мира, улыбаясь, предложила мне чай. А я согласился, хотя нельзя было.

В моей компании девчонок почти нет. Как-то изначально так повелось. А тогда, сидя на той кухне, мне вдруг так захотелось дружить с этой Мирой! На вид Мира была моей ровесницей. Она уложила малышку спать в комнате, и мы два часа проболтали за чаем ни о чём.

В дальнейшем я стал брать все её заказы, ставил их на выходные, приезжал вечером и мы продолжали болтать с того места, на котором остановились в прошлый раз. Даже если этот прошлый раз был месяц назад.

Где-то через год малышка Миры умерла. А с ней умерла и наша дружба.

С тех пор я никогда не соглашаюсь пить чай.

                                        * * *

Со вторым адресом возникли проблемы. Я перечитал сообщение несколько раз. Подъезд не указан, только номер квартиры. Задрав голову, я попытался прикинуть, как можно её вычислить. Считать по окнам – тупая затея. Да и с какого конца?

Я позвонил координатору с этой претензией.

– Ну у нас только квартира указана. Может там один подъезд?

Я наклонил голову, чтобы увидеть, где этот дом заканчивается. Дом уходил в бесконечную даль.

– Нет. Он тут не один.

– Ладно, я тебе скину номер мамы. Попробуй дозвониться, а я пока у других поспрашиваю.

Естественно, трубку не брали. Я позвонил раз десять в ватсапе, и ещё десять по сотовой связи. Без толку.

Примерно прикинув, что нужная квартира в одном из двух подъездов, я набрал её номер на домофонах. Со второй попытки я попал в цель. Дверь сразу открыли.

Поднимаясь на лифте, я успокаивал себя. Мало ли что могло случиться. Может, надо готовить себя к какому-то страшному зрелищу?

Дверь открыла женщина лет сорока, в фартуке, с лопаткой в руках.

– Простите ради бога, я на кухне была, а телефон на беззвучный поставила. Она у меня не любит, когда звонят, – кивнула она через плечо.

– Я уж подумала, что вас дома нет.

– Да что вы, куда я с лежачей-то?

Из комнаты донеслось младенческое агуканье взрослым низким голосом. Неразборчивое бормотание полу криком, полу стоном, полу рёвом. Господи.

– Сейчас подойду, котёнок, – крикнула женщина в ответ. – Нервничает, когда кто-то приходит, – пояснила она мне.

У меня по рукам пробежали мурашки.

Как только я сел в машину, всплыло две картинки.

На первой – женщина, с которой я только что попрощался, приложившая сцепленные в замок руки к щеке. Что-то сюсюкающая, с умиляющимся взглядом.

На второй – разворошённая постель с лежащей в ней девочкой-подростком. С вытянутым перекошенным лицом, выпученными глазами, худющими скрюченными руками и с заваленной внутрь отвисшей челюстью.

Я заморгал, чтобы побыстрее от них избавиться.

Добравшись до последней на сегодня точки, я посмотрел на заднее сиденье. Там лежали две коробки, обмотанные скотчем. Из того же скотча сделаны ручки.

Это конечно классно, только нужна ещё одна рука, чтоб закрыть машину, набрать домофон, открыть дверь…

Я прочитал описание семьи. Мать-одиночка. Чёрт. Придётся как-то переть самому.

Коробки оказались ещё и тяжёлыми. Пока я тащил их, матерясь и обливаясь потом, я в очередной раз пожалел, что не родился мужиком.

Вообще я думаю, мне бы пошло. Во мне много мужских качеств. Иногда я даже говорю о себе в мужском лице. Когда никто не слышит, разумеется. Единственный минус в том, что тогда пришлось бы связывать свою жизнь с женщинами. Или становиться геем. Ни то ни другое меня как-то не вдохновляет. Но хоть сил было бы побольше!

В квартире никакого тепла не было. На пороге стояла высокая худощавая женщина, в строгих очках и со стянутыми в тугой хвост волосами. Она говорила коротко и холодно. От неё веяло усталостью.

– Вот это вас нагрузили, – безучастно произнесла она.

– Да они не тяжёлые, – отмахнулся я и протянул ей сначала коробку полегче.

Стояла какая-то могильная тишина. Ни телевизора на фоне, ни кипения на кухне, ни звука от ребёнка. Мне стало не по себе.

– Всего доброго, – отчеканила женщина. Что я услышал как: «Проваливай».

Какая поразительная всё-таки разница между семьями, в которых есть неизлечимо больной ребёнок.

                                        * * *

Домой я возвращался, когда уже начало темнеть.

У подъезда стояли двое мужчин в полицейской форме. Один из них говорил по телефону и безуспешно тыкал на кнопки домофона.

Увидев, что я подхожу, говорящий по телефону сказал в трубку:

– Сейчас мы девочку попросим.

Когда я слышу подобные вещи, моя женская сущность заглушает всё остальное сознание и превращает меня в милую куколку.

– Давайте я вас впущу, – проворковала она.

– Давайте.

Мы втроём вошли в маленький лифт и встали под разными углами, чтобы хоть как-то сохранить личное пространство каждого. Когда я чувствую мужскую энергетику так близко, я не могу молчать.

– Как будто еду с личными телохранителями. Чувствую себя в безопасности.

Мужчины засуетились, выпрямились и расправили плечи. Как легко ими манипулировать.

Выйдя на своём этаже, я улыбнулась им и бросила:

– Спокойного вечера.

Они что-то пробубнили в ответ, но было уже не слышно.

«Ненавижу ментов», – подумал я, как только двери лифта закрылись.

Глава 5. Саша

В оружейке редко бывало что-то радостное. Каждый день я видел малоприятных людей: тревожных, надменных, дёрганных. Охотников, рассказывающих о том, как они размозжили голову оленёнку с расстояния двадцати метров, я вообще на дух не переносил. А теперь ещё и финансовые проблемы на горизонте замаячили.

Я прошёл вдоль прилавка с шокерами, погладил стеклянную поверхность, будто это ласкучая собака. На ладони остался слой пыли. Я подошёл к Косте.

– Вы там не протираете? – кивнул я в сторону маленького зала.

Костя отвлёкся от покупателя, перебирая средства для чистки оружия, и стал раскладывать баночки под стеклом рядом с собой.

– Побойтесь бога, Алексан Николаич, – ответил он. – Мы в то крыло, бывает, и неделями не заходим.

Вероятно, отсутствие этой части магазина не заметят не только покупатели, но и продавцы.

На стеклянной поверхности остался чистый след от моей руки.

Глупо, но я вернулся на склад за тряпкой, намочил половину её под холодной струёй воды, вторую половину оставил сухой. Подошёл к пыльным витринам и стал методично протирать их сначала мокрой стороной тряпки, затем сухой, чтобы не осталось разводов.

За всё это время никто из толпы посетителей сюда даже не заглянул.

Если мы откажемся от этой площади, разместить стеллажи в основном зале будет негде. Это значит, что придётся всё это убрать на склад по коробкам и оставить напоминание о них только в каталоге и на сайте. Не наваливать же всё в одну кучу: шокеры, ружья, ножи, прицелы, глушители, перцовки, топорики. Некоторые посетители – я знаю – приходят просто поглазеть. А на свалку из всего подряд смотреть не приятно. По крайней мере – мне.

Я шагал по маленькому залу, будто прощаясь. До чего же сентиментальным я стал с годами!

Хорошего настроения как не бывало. Может, выпить? Я попрощался с Амиром, Костей, мысленно – с Алексеем, сел в машину и двинул в сторону парковки, от которой можно дойти пешком до БК.

Подходя к букмекерке, я был полностью погружён в свои мысли и не слышал ни звука извне. Когда я поднимался по покрытым ковролином ступеньками, почувствовал запах пива, кожаных кресел и каких-то ароматизаторов. Оказавшись в зале, я поздоровался с охранником и остановился, чтобы дать глазам привыкнуть к темноте. Из освещения тут были только красные светодиодные ленты, пущенные вдоль стен и обрамляющие препятствия в виде высоких подставок с искусственными растениями. С правой стороны находилась барная стойка, а в противоположном конце от входа – стойка с администратором. Эти рабочие места освещались небольшими светодиодными лентами белого цвета. На каждой стене висело по два-три больших телевизора. На всех экранах показывали разные матчи. Сам зал рядами заставлен повёрнутыми к экранам столиками с монитором и картридером для входа в личный кабинет.

Ещё лет десять назад такой роскоши не было: вся нагрузка ложилась на администратора, который принимал каждую ставку и после каждого матча делал расчёт. А сейчас администратор нужен только для того, чтобы пополнить местную карту; ставки делаешь сам, если хочешь. С тех пор, как появилась возможность управлять этим самостоятельно, посетителей стало в разы больше.

Я пригляделся к присутствующим гостям и заметил знакомые лица. Такое уютное чувство. Пересёк зал и поздоровался с Лизой через стойку.

– Здравствуйте, Александр Николаевич, рада вас видеть, – улыбнулась она мне.

– Что сейчас идёт в лайве?

– Бундеслига, КХЛ Плей-офф… Ну и киберспорт. Могу на большой экран вывести список.

– Не надо, не надо. Поставь пока на ЦСКА – Динамо, тотал больше пяти с половиной, – сказал я, шлёпнув на стойку пятитысячную купюру и красную карточку, – и, если можно, попроси Серёжу две бутылочки «Стеллы».

Она учтиво кивнула.

Я обошёл всех знакомых – а их было немало, так как клуб наш, в отличие от многих других, располагающихся прямо у выходов из метро, находится в глубоких дворах – пожал им руку и сел за пустой столик между Витей и Джангаром. Новые посетители редко появлялись тут, за это я и выбрал именно это место. Мне нравилось чувство родства, которое получается за счёт того, что видишь одних и тех же людей. В других клубах из-за большой текучки создаётся ощущение «проходного двора». Как-то некомфортно.

Лиза поставила передо мной две открытые бутылки пива.

– А можно тебя попросить на этот телевизор вывести мой матч? – сказал я ей, ткнув пальцем в экран напротив меня.

– Конечно, – она улыбнулась и щёлкнула пультом.

Лиза мне нравилась. Она была немногословна, но улыбчива. Не знаю, со всеми ли, но со мной всегда. Вообще тут принято забирать заказы на баре, но Лиза не настаивала на этом, говорила, что ей не сложно самой принести. Бармен не мог покидать своё рабочее место, но администратору полагалось ходить по залу и общаться с гостями.

Я положил свою карточку на картридер и стал изучать таблицы с цифрами, периодически поднимая глаза на экран.

С разных экранов раздавались звуки, соответствующие изображению. Если смотреть на монитор перед собой с ежесекундно меняющимися коэффициентами, то весь звуковой фон в зале становится белым шумом. Но если ты сделал ставку и поднял глаза на выбранный матч, ты будешь слышать только то, что происходит именно там.

Экран с футболом озвучивался эмоциональным комментатором. На экране с хоккеем разгоралась очередная драка, сопровождающаяся возгласами с трибун. Несколько мужчин уставились на женскую партию в большом теннисе. Оттуда на каждом ударе ракеткой по мячу доносились провокационные полу сексуальные визги. Иногда у меня складывается впечатление, что их специально тренируют так взвизгивать, иначе никто бы вообще не смотрел женский большой теннис.

Когда в моё поле зрение попал телевизор с какой-то онлайн игрой, у меня зарябило в глазах. Я даже не понимаю, что там происходит. Туда-сюда мельтешат какие-то гуманоиды, что-то мигает и взрывается. Неужели у других людей не начинает болеть голова от таких ярких кислотных цветов? Или это я уже настолько старый?..

Я чересчур сконцентрировался на внешних звуках и теперь слышал всё. За моей спиной Серёжа потянул пивной рычаг, наполняя бокал. Лиза в сотый раз объясняет кому-то, что при каждом пополнении карты нужно предъявлять паспорт, потому что здесь стоят камеры и её могут оштрафовать. Охранник на ломаном русском пытался договориться с другим дагестанцем шуметь потише. «По-братски, брат».

Где-то слева от меня кто-то прошипел «Есс». За соседним столиком Витя шандарахнул мышкой об стол.

– Козлина кривоногая! С кем ты переспал, чтоб тебя в команду взяли?! Наберут по объявлению… Не, ты видел это? – повернулся он ко мне.

Я не видел, на что он ставил, но на его мониторе отобразился проигрыш – двадцать шесть тысяч улетели в помойку.

– Сегодня не твой день.

– Хрена с два!

Он достал бумажник, взял красную карточку и зашагал к Лизе.

Одновременно с Витей к стойке подскочил другой мужчина.

– Привет, Лизок! На коней какой кэф?

– Здравствуйте! На победу ЦСКА коэффициент один и восемь.

– Мм. Тогда на свиней закинь трёху. И косарь на второй тайм – тотал больше полтора.

Он протянул ей карточку и оранжевую купюру. Нервно постучал костяшками по стойке, оглядываясь на зал. Я встретился с ним взглядом. Мы друг другу приветственно кивнули.

– На бомжей кто-нибудь ставил? – снова повернулся он к Лизе.

– Это конфиденциальная информация, – улыбнулась она в ответ.

Про себя я усмехнулся: почему я понял всё, что он только что сказал?

Чем мне нравится это место, так это тем, что здесь много разных звуков. Начинаешь прислушиваться ко всему и перестаёшь слышать себя.

А знаете, что я услышал, когда вернулся домой? Тишину. Такая, наверное, только в гробу бывает. И то, там хотя бы шебуршание червей слышно.

Сквозь тишину пробивалось тиканье часов. В букмекерских конторах часов нет – ни настенных, ни на экранах мониторов – это принцип всех игорных заведений.

Сидя в зале БК, ощущаешь активное бурление жизни. Десятки экранов передают десятки матчей, происходящих в данную минуту на разных концах земли, одновременно. И ты находишься вместе с ними, везде, стоит только перебрасывать взгляд с одного экрана на другой. В такие моменты и время уже теряет смысл. Вот почему его нет в подобных местах.

А когда возвращаешься домой, тебя ждёт только тишина.

И проклятые часы.

Я заварил себе кофе. Яна всегда ругала меня за то, что я пью кофе перед сном. Но он уже давно не действует на меня бодрящим образом. Даже наоборот, больше в сон клонит. Я пью его, потому что мне нравится вкус.

Яна следила за моим здоровьем: часто ругалась, что ем много сладкого, мало овощей. Как будто лучше всех знала, как жить. Может и знала. Может надо было и прислушиваться. Иногда мне не хватает этих придирок, и чтобы кто-то обо мне так заботился.