скачать книгу бесплатно
Коротышка-дежурный сидел на ее диване, широко расставив ноги (словно ей нравилось смотреть на его хозяйство) и скрестив руки на груди. Он дунул на кудряшки а-ля Бастер Браун, нависавшие над бровями.
– Я никого не трогал, начальник.
– В уходе по собственному желанию нет ничего постыдного.
– Я не собираюсь уходить и не делал ничего такого, за что мне может быть стыдно! – Его обычно бледные щеки покраснели.
– Какой молодец. У меня вот целый список постыдных деяний. И чуть ли не первым пунктом – решение взять тебя на работу. Ты – как сопля, которую я не могу стряхнуть с пальца.
Губы Дона хитро изогнулись.
– Я знаю, вы пытаетесь меня разозлить, начальник. Не получится.
Дураком он не был, в этом следовало отдать ему должное. Именно по этой причине его до сих пор не удавалось прижать к ногтю. Питерс всегда действовал осторожно, выбирал момент, когда рядом никого не было.
– Пожалуй, что нет. – Сидевшая на краю стола Коутс переставила сумку на колени. – Но попытка – не пытка.
– Вы знаете, что они лгут. Они же преступницы.
– Сексуальное домогательство – тоже преступление. Ты получил свое последнее предупреждение. – Коутс рылась в сумке в поисках бальзама для губ «Чэпстик». – Кстати, почему только полпачки? Давай, Дон, колись. – Она вытащила упаковку бумажных салфеток, зажигалку, таблетницу, айфон, бумажник и только тогда нашла то, что искала. Колпачок свалился, на помаду налипли ворсинки. Джейнис все равно смазала губы.
Питерс молчал. Она посмотрела на него. Мелкий подонок с шаловливыми руками, но невероятно везучий: ни один дежурный пока не выразил желания дать показания по его проступкам. Однако Коутс знала, что прищучит Питерса. Время у нее было. А время, по существу, еще один синоним тюрьмы.
– Что? Хочешь смазать губы? – Коутс протянула ему «Чэпстик». – Нет? Тогда за работу.
Питерс хлопнул дверью так, что она задребезжала в коробке, и протопал по приемной. Прямо истеричный подросток. Довольная тем, что дисциплинарная нотация прошла по плану, Коутс вновь занялась грязным «Чэпстиком»: принялась искать в недрах сумки колпачок.
Завибрировал мобильник. Коутс поставила сумку на пол и пошла к опустевшему дивану. Прикинула, насколько сильно не любила того, чей зад только что восседал на нем, и опустилась слева от выемки на центральной подушке.
– Привет, мамуля. – Голос Микаэлы накладывался на другие голоса, крики, сирены.
Коутс подавила первоначальный импульс отчитать дочь, которая не звонила три недели.
– Что случилось, дорогая?
– Подожди.
Посторонние звуки стали тише; Джейнис ждала. Ее отношения с дочерью пережили и подъемы, и спады. Решение Микаэлы уйти из юридической школы и переключиться на телевизионную журналистику (такую же фабрику дерьма, как и тюремная система, и наверняка так же набитую преступниками) сильно ухудшило эти отношения, а последовавшая пластика носа на какое-то время опустила их, можно сказать, ниже уровня моря. Однако Микаэла проявляла настойчивость в достижении поставленной цели, которую Коутс постепенно начала уважать. Пришло осознание, что они не слишком отличаются друг от друга. Недалекая Магда Дубчек, местная жительница, которая сидела с Микаэлой, когда та только начала ходить, однажды сказала: «Она так похожа на тебя, Джейнис. Ей нельзя отказать! Скажи ей: одно печенье, и она сделает все, чтобы съесть три. Будет улыбаться, хихикать, ластиться, пока ты не сдашься».
Два года тому назад Микаэла делала ерундовые репортажи для местных новостей. Теперь работала в «Новостях Америки» и быстро поднималась по карьерной лестнице.
– Вот и я, – вновь послышался голос Микаэлы. – Пришлось найти более тихое место. Мы сейчас около ЦКЗ. Долго говорить не могу. Ты смотрела новости?
– Естественно, Си-эн-эн. – Джейнис никогда не упускала шанса вставить свою любимую колкость в разговор.
На этот раз Микаэла не отреагировала.
– Ты слышала о гриппе Авроры? Сонной болезни?
– Что-то слышала по радио. Старухи, которые не проснулись на Гавайях и в Австралии…
– Это настоящая болезнь, мама, и она поражает всех женщин. Старых, новорожденных, молодых, среднего возраста. Всех, кто спит. Поэтому не ложись спать.
– Не поняла. – Что-то не складывалось. На часах было одиннадцать утра. С какой стати ей ложиться спать? Или Микаэла имеет в виду, что она больше никогда не должна спать? Если так, то не получится. Все равно что попросить ее никогда не справлять малую нужду. – Какая-то бессмыслица.
– Включи новости, мама. Или радио. Или выйди в Интернет.
Невыполнимость задачи повисла между ними. Джейнис не знала, что и сказать, за исключением: «Хорошо». Ее девочка могла ошибаться, но лгать ей никогда бы не стала. Дерьмо это или нет, однако Микаэла верила, что так оно и есть.
– Я только что разговаривала с одной женщиной, она ученый и моя подруга, работает на федералов. Я ей доверяю. У нее есть доступ к закрытой информации. Она говорит, что, по их расчетам, примерно восемьдесят пять процентов женщин, живущих по тихоокеанскому времени, уже в отключке. Никому не говори, это приведет к хаосу, как только просочится в Интернет.
– Как это – в отключке?
– Речь о том, что они не просыпаются. На них вырастает… что-то похожее на кокон. Мембраны, оболочки. Коконы вроде состоят частично из ушной серы, частично из кожного сала, которое выделяется на крыльях носа, частично из слизи и… еще чего-то непонятного, какого-то странного белка. Кокон формируется очень быстро и восстанавливается, как только его снимешь. Но не пытайся его снять. За этим следует… реакция. Поняла? Не пытайся его снять! – На последних словах, в которых было не больше смысла, чем в прочих, Микаэла проявила несвойственную ей жесткость. – Мама?
– Да, Микаэла, я внимательно тебя слушаю.
По голосу чувствовалось, что дочь взволнованна… и сосредоточенна.
– Все началось между семью и восемью часами по нашему времени, то есть между четырьмя и пятью по тихоокеанскому, поэтому так сильно ударило по женщинам на западе. Значит, у нас есть целый день. У нас почти полный бак.
– Полный бак… часов бодрствования?
– Бинго! – Микаэла глубоко вдохнула. – Я понимаю, это звучит безумно, но я не шучу. Ты не должна спать. И тебе предстоит принять трудные решения. Ты должна определиться, что делать с твоей тюрьмой.
– Тюрьмой?
– Твои заключенные скоро начнут засыпать.
– Ох… – Внезапно Джейнис поняла. Вроде бы.
– Я должна идти, мамуля. У меня прямое включение, и продюсер выпрыгивает из штанов. Я позвоню, как только смогу.
Коутс осталась на диване. Взглядом нашла фотографию в рамке, которая стояла на столе. Покойный Арчибальд Коутс, в хирургическом костюме, с широкой улыбкой держит на сгибе руки новорожденную дочь. Он умер от инфаркта – чудовищная несправедливость – в тридцать лет. С тех пор минуло почти столько же. На фотографии на лбу Микаэлы белел кусочек плаценты, напоминавший паутину. Начальник тюрьмы пожалела, что не сказала дочери о своей любви, но сантименты задержали Джейнис лишь на несколько секунд. Потому что ее ждала работа. Оценка проблемы не заняла много времени, и Джейнис пришла к выводу, что вариантов – как поступить с заключенными – у нее немного. Собственно, от нее требовалось то же, что и всегда: поддерживать порядок и опережать поток дерьма.
Она попросила свою секретаршу, Бланш Макинтайр, снова позвонить фельдшерам домой. А еще позвонить Лоренсу Хиксу, заместителю начальника, и сообщить ему, что больничный после удаления зуба мудрости окончен и он должен немедленно прибыть на службу. И, наконец, она велела Бланш по очереди известить всех дежурных: в силу чрезвычайной ситуации национального масштаба они остаются на вторую смену. Начальник сомневалась, что может рассчитывать на явку сотрудников, которые сейчас находились дома: когда надвигалась катастрофа, люди предпочитали быть рядом с родными.
– Что? – изумилась Бланш. – Национального масштаба? Что-то случилось с президентом? И ты хочешь, чтобы все остались на вторую смену? Им это не понравится.
– Плевать я хотела на то, что им нравится. Включи новости, Бланш.
– Я не понимаю. Что происходит?
– Если моя дочь права, поймешь, как только услышишь.
После этого Коутс пошла в кабинет Норкросса. Она хотела, чтобы они вместе проведали Китти Макдэвид.
5
Джаред Норкросс и Мэри Пак сидели на трибунах на третьем уроке физкультуры, на время отложив теннисные ракетки. Они и группа Глупых десятиклассников расположились на нижних рядах и наблюдали за двумя учениками выпускного класса, игравшими на центральном корте. При каждом ударе те ухали, как Моника Селеш. Сухощавый Курт Маклеод и мускулистый рыжий Эрик Бласс.
Моя погибель, подумал Джаред.
– Не думаю, что это хорошая идея, – сказал он.
Мэри посмотрела на него, приподняв брови. Она была высокой и (по мнению Джареда) идеально сложенной. Черные волосы, серые глаза, длинные загорелые ноги, безупречно белые теннисные туфли. Касательно Мэри безупречным было все. По мнению Джареда.
– И что это должно означать?
Как будто ты не знаешь, подумал Джаред.
– Что ты едешь на «Arcade Fire» с Эриком.
– Гм. – Она вроде бы задумалась. – В таком случае хорошо, что с ним едешь не ты.
– Эй, помнишь экскурсию в Музей игрушек и железных дорог на Крюгер-стрит? В пятом классе?
Мэри улыбнулась и провела рукой с бархатисто-синими ногтями по длинным волосам.
– Такое не забудешь. Мы могли туда не попасть, потому что Билли Мирс написал на руке что-то непристойное. Миссис Колби оставила его в автобусе с водителем, тем, что заикался.
Эрик подкинул мяч, приподнялся на цыпочки и подал навылет. Мяч просвистел над самой сеткой. Вместо того чтобы попытаться его отбить, Курт отпрянул. Эрик вскинул руки над головой, совсем как Рокки на ступенях Художественного музея Филадельфии. Мэри захлопала в ладоши. Эрик повернулся к ней и поклонился.
– На руке Билли было написано: «МИССИС КОЛБИ ЕСТ ГОВНО», – но он этого не писал. Написал Эрик. Пока Билли крепко спал. Но Билли предпочел промолчать. Лучше остаться в автобусе, чем близко познакомиться с кулаками Эрика.
– И что?
– То, что Эрик – задира.
– Был задирой, – возразила Мэри. – С тех пор прошло много лет.
– Как веточка согнется, так сук и сформируется. – Таким педантичным тоном иной раз говорил его отец, и Джаред тут же пожалел о сказанном.
Мэри оценивающе смотрела на него серыми глазами.
– И что это означает?
Остановись, сказал себе Джаред, просто пожми плечами и смени тему. Он часто давал себе этот хороший совет, но желание ответить обычно брало верх. Как и сейчас.
– Это означает, что люди не меняются.
– Иногда меняются. Мой отец раньше слишком много пил, но теперь завязал. Ходит на собрания Анонимных алкоголиков.
– Ладно, некоторые меняются. Я рад, что твой отец из таких.
– И это правильно. – Взгляд ее серых глаз по-прежнему был устремлен на него.
– Но большинство людей не меняется. Сама посуди. Кто в пятом классе был спортсменом – вроде Эрика, – тот им и остался. Ты была умной тогда – и умная сейчас. А те, кто были неудачниками в пятом классе, останутся ими и в одиннадцатом, и в двенадцатом. Ты хоть раз видела Эрика и Билли вместе? Нет? Дело закрыто.
На этот раз Курт сумел отбить подачу Эрика, но едва-едва. Эрик хищной птицей метнулся к сетке, ударил сильно, прицельно, и мяч попал в пряжку на ремне Курта.
– Ты это прекрати, чувак! – воскликнул Курт. – Вдруг я когда-нибудь захочу иметь детей!
– Плохая идея, – ответил Эрик. – А теперь давай за ним, это мой счастливый мяч. Неси, песик.
И пока Курт, надувшись, ходил за мячом, Эрик повернулся к Мэри и вновь ей поклонился. Она одарила его лучезарной улыбкой. Когда Мэри перевела взгляд на Джареда, улыбка сохранилась, но заметно поблекла.
– Мне нравится, что ты оберегаешь меня, Джер, но я большая девочка. Это всего лишь концерт, а не брачные узы.
– Просто…
– Просто – что? – От улыбки не осталось и следа.
Просто будь с ним настороже, хотел сказать Джаред. Потому что рисунок на руке Билли – это ерунда. Шалость, достойная пятого класса. В старших классах были отвратительные подлости в раздевалке, о которых я не хочу говорить. Отчасти потому, что ни разу не вмешался. Только наблюдал.
Еще один дельный совет, но прежде чем Джаред смог подавить желание что-либо ответить, Мэри развернулась на сиденье, посмотрела в сторону школы. Должно быть, что-то привлекло ее внимание, и теперь Джаред видел, что именно. Коричневое облако поднялось с крыши спортзала. Достаточно большое, чтобы распугать ворон, которые сидели на дубах, окружавших автомобильную стоянку для персонала.
Пыль, подумал Джаред, но вместо того чтобы рассеяться, облако заложило резкий вираж и двинулось на север. Оно напоминало птичью стаю, однако состояло определенно не из птиц. Слишком мелкие даже для воробьев.
– Облако мотыльков! – воскликнула Мэри. – Надо же! Кто бы знал!
– Это так называется? Облако?
– Да! Кто знал, что они сбиваются в стаи? И большинство мотыльков оставляют день бабочкам. Мотыльки – ночные летуны. Во всяком случае, обычно.
– Откуда ты все это знаешь?
– В восьмом классе делала научный проект по мотылькам. На староанглийском они mott, как и личинки. Отец уговорил меня на этот проект, потому что я их боялась. Когда я была маленькой, кто-то сказал мне, что я ослепну, если пыльца с крыльев мотылька попадет мне в глаза. Отец сказал, что это старушечьи басни и если я сделаю научный проект по мотылькам, то, возможно, подружусь с ними. Он сказал, что бабочки – королевы красоты мира насекомых, их всегда приглашают на бал, а бедные мотыльки остаются дома, как Золушка. Он тогда еще пил, но история получилась забавной.
Она с вызовом смотрела на него серыми глазами.
– Точно, клевая. И что ты?
– Что – я?
– Подружилась с ними?
– Не совсем, но выяснила много интересного. Бабочки, когда отдыхают, складывают крылья на спине. Мотыльки используют свои, чтобы прикрывать живот. У мотыльков есть френулумы, зацепки, скрепляющие крылья попарно, а у бабочек нет. У бабочек – твердые куколки. У мотыльков – коконы, мягкие и шелковистые.
– Эй! – Кент Дейли, с рюкзаком и теннисной ракеткой за плечом, на велосипеде выехал из зарослей на поле для софтбола. – Норкросс! Пак! Вы видели, как взлетели эти птицы?
– Это были мотыльки, – поправил его Джаред. – Те, что с френулумами. А может, с френулами.
– Что?
– Не важно. Что ты здесь делаешь? Сегодня учебный день, знаешь ли.
– Мама попросила вынести мусор.