Второй Шанс

– Уйди, – обращается он к сестре.

– А?

– Уйди. Сейчас же.

– Рейн, – усмехается та, чем сильнее провоцирует злого парня.

– Вон! – кричит он на сестру без капли сожаления.

Заметив, что с лица девушки исчезла привычная весёлость, а глаза начинают блестеть от накативших слёз, Рейн снова отворачивается, словно боится поймать её взгляд.

Он молча слушает, как сестра медленно удаляется в сторону двери. Каждый звук её шагов отдаётся в груди, и оставляет после себя пустоту, которую ничто не может заполнить.

– Загляну к тебе завтра, – говорит она на прощание, не оборачиваясь, и закрывает за собой дверь.

По палате разносится глухой, сиплый рык. Всё, на что сейчас хватает его сил. Только облегчения это не приносит.

– Тупой придурок, – ругает сам себя, зажмурившись.

Он даже не помнит, что случилось. Единственное, что отпечаталось в памяти из последних событий, – как он завалился в бар и напился до мутной, вязкой тьмы. Дальше – тьма.

По словам родителей, он тогда с кем-то сильно подрался. Из-за своего пьяного состояния не смог держать удар и упал, ударившись затылком о бетонную ступень. А после его, вроде как, избили уже лежачего.

И вот результат – кома и временный паралич. А ещё компрессия позвонков, полученная во время драки, из‑за которой его попытки заново научиться ходить станут ещё сложнее и болезненнее.

Он цепляется за мимолётную мысль: а нужно ли ему вообще это восстановление? Для чего снова собирать себя по осколкам, если внутри пусто. Разве что ради родных, чтобы не стать им обузой до конца жизни. Родителей когда‑нибудь не станет, и беспомощный брат перейдёт «по наследству» младшей сестре. Эта мысль – мерзкая и унизительная.

Но даже эта мотивация сейчас кажется слишком слабой, чтобы действительно взять себя в руки и начать бороться.

– Отличные результаты, спортивное прошлое даёт о себе знать, – заключает врач после очередного осмотра.

Спортивное прошлое…

Эта фраза режет слух.

– Когда меня выпишут? – сухо интересуется Рейн, поднимая с тумбочки стакан с водой дрожащей рукой.

– Пока рано об этом говорить. – Врач записывает что-то на бумажном бланке и вешает его на крючок у подножья кровати. – Будем дальше наблюдать за вашей реабилитацией.

Мужчина в белом халате поправляет очки на носу – из‑за них глаза выглядят до смешного огромными. Он хлопает Рейна по плечу, будто подбадривая, и уходит, оставляя пациента одного в тишине палаты.

Под кожей зудит желание дотянуться до бланка и прочитать, что же там написано. Узнать наверняка. Но Рейн понимает, что сейчас это всё ещё невозможно, как ни старайся.

Может, врач и прав. Прошла неделя, и Рейн постепенно учится заново контролировать своё тело. Он уже может присесть на кровати, руки стали лучше слушаться импульсов мозга. Теперь хотя бы не приходится есть с чужих рук или звать на помощь каждый раз, когда во рту пересыхает.

Только вот ноги никак не откликаются. Рейн чувствует прикосновения, ощущает, как медперсонал сгибает их в коленях во время зарядки, как меняется положение тела. Но сам он не может пошевелить даже пальцем, будто между желанием и действием возникла непреодолимая пропасть.

Ни подойти к окну, чтобы самому увидеть, как за окном вдруг снова пошёл снег, хотя на календаре уже почти конец марта. Ни сходить в душ. Даже мочиться приходится через катетер.

Унизительно. Впрочем, как и всё его существование сейчас.

Хотя Мия и обещала прийти на следующий день после последнего визита, на пороге его палаты она больше не появилась.

В груди колет от мысли, что он тогда сильно обидел её. Родители твердят, что ей просто не здоровится. Но он им не верит. Зная сестру, Рейну ясно: ту не остановит даже апокалипсис, если она действительно чего‑то хочет. И если она не пришла, значит, не хочет.

Мысли переключаются на старшего брата. Мия вроде говорила, что Эштон интересовался его самочувствием, но наверняка тот и не помнит. Память продолжает играть с ним в свои странные игры: то вырывает важные моменты, оставляя кучу вопросов, то подбрасывает болезненные воспоминания, будто специально, чтобы снова заставить внутренности сжиматься.

Нахождение в больничных стенах давит. Лишний раз служит напоминанием, что Рейн теперь заперт. Тут и в своём собственном теле.

Ему пару раз предлагали вывезти его на свежий воздух, но от одного вида инвалидного кресла, ярость нарастала с такой силой, что пульс зашкаливал, а в глазах лопались сосуды.

Больше не предлагают. Чтобы не обременять его дурными мыслями и не мешать организму восстанавливаться в спокойствии, как они выразились.

От больничной еды тошнит. Он бы и рад попросить кого‑нибудь из знакомых привезти жирный, сочный бургер и чего‑нибудь горячительного, но телефона нет. Да и смысл.

Хотя кого бы он вообще попросил? В последнее время его единственным верным другом был Лиам. И именно ему Рейн безжалостно воткнул нож в спину.

Он до сих пор отчётливо помнит гнев в глазах друга, когда тот узнал правду. Помнит каждый удар по лицу. Помнит, как начал захлёбываться собственной кровью, стекающей по носоглотке, тёплой и липкой. Эти воспоминания всплывают слишком чётко, будто память решила сохранить именно это, выкинув всё остальное.

Он тогда не дал отпор. Не потому, что не мог, а потому что считал, что так будет правильно. Принял всё как неизбежное наказание.

И именно тогда открыл для себя нечто новое: физическая боль, пусть и ненадолго, но способна заглушить хаос в голове. Загнать его вглубь, дать короткую передышку.

И Рейн стал пользоваться этим открытием. Одновременно ненавидел себя за то, до чего докатился, и ловил это краткое, стыдное облегчение от забытия, зная, что расплата всё равно придёт.

– Можно войти? – раздаётся женский голос.

Рейн поворачивает голову на звук и теряет дар речи.

На пороге стоит Хлоя и смотрит на него своими глазами цвета ясного неба, которые он может разглядеть даже с того расстояния. Она не делает ни шага вперёд, только смиренно ждёт разрешения, будто боится нарушить какой-то невидимый порядок.

Рейн щурится, всматривается в неё. Как всегда – безупречно красивая. Даже под слоями одежды невозможно не заметить стройную фигуру. Светлые волосы блестят от растаявших на них капелек снежинок, играя на свету, словно маленькие кристаллы, и на мгновение отвлекают от всей тяжести больничных стен.

– Зачем пришла? – спрашивает он без приветствия.

– Мия сказала, что тебе стало лучше, – девушка переминается с ноги на ногу, опустив глаза в пол. – Я спросила, можно ли тебя навестить, но твои родители настояли, что тебя лучше пока не беспокоить.

– И? Тогда почему я вижу тебя перед собой? – Рейн даже не пытается смягчить тон.

– Мия назвала номер твоей палаты, и я не сдержалась, – признаётся та.

Рейн без радости усмехается. Конечно, куда без вмешательства сестры.

Он уже готовится прогнать незваную гостью, но осекается. Кроме родных у него никого не осталось. А Хлоя пришла по собственному желанию, даже получив отказ от родителей.

– Ладно, – тихо произносит он.

Не дожидаясь дальнейшего диалога, девушка плотно закрывает за собой дверь и начинает стягивать верхнюю одежду.

Рейн наблюдает за ней исподлобья. Под тёплой курткой оказывается тонкая блузка. Пара верхних пуговиц расстёгнуты, что лишний раз подчёркивает упругую грудь. Он шумно вдыхает и тут же отводит взгляд, ощущая, как сердце издаёт лишний удар.

Если он так и не восстановится, найдётся ли кто‑то, кто примет его таким? Вряд ли. Зачем красивой девушке такой балласт, да ещё с не самым лучшим характером? Мысль о невозможном будущем давит сильнее, чем боль, оставляя чувство собственной беспомощности ещё более острым.

– Как ты? – интересуется Хлоя, подойдя ближе и сев на стул возле кровати.

– Лучше не бывает.

– Прости, – девушка тут же осекается и отворачивается.

Между ними повисает молчание. Ни один не решается заговорить. Да и о чём?

– Тебе идут длинные волосы, – Хлоя пытается начать разговор, натянув на лицо улыбку. – И щетина.

– Завидуешь? Хочешь оказаться на моём месте? – Рейн не сдерживается, но тут же в нём просыпается укол вины. – Извини, – бубнит он. – Просто… короче, я не в настроении.

– Понимаю, – девушка поднимается с места.

Обхватив его ладонь своей, она наклоняется к нему ближе.

Рейн сразу ощущает дрожь её ледяных пальцев, слабую, почти незаметную, но отчётливо передающую напряжение. Он поворачивает голову к ней, и в нос бьёт нежный, тёплый аромат её духов, пряный и свежий одновременно.

Хлоя растерянно отстраняется, убирая руки. Её взгляд невольно падает на обездвиженные ноги Рейна, и она прикусывает нижнюю губу, словно пытаясь сдержать что-то внутри. Сочувствие, тревогу или скрытую неприязнь.

Рейн не отводит взгляда, изучает каждую черту её лица: большие глаза, очерченные густыми ресницами, тонкий прямой нос. Пухлые губы, которых несколько месяцев назад он мечтал коснуться. На светлой коже проступил румянец от холода, и это делает её вид ещё более мягким, почти уязвимым, пробуждая одновременно тихую радость и досаду внутри.

Когда рука Хлои скользит по его ноге, Рейн вздрагивает, словно ток прошёл по телу, напоминая, что даже такое краткое прикосновение способно вызвать бурю ощущений.

Безусловно, он хотел её с самой первой встречи. Мечтал, чтобы девушка оказалась в его постели. Не ради отношений, нет – просто из-за физической потребности, чисто телесного желания.

А сейчас Хлоя, сама того не подозревая, показала ему то, как теперь будут смотреть на него все девушки. С жалостью, с сочувствием, а может, с нескрываемым пренебрежением.

И от этого в груди продолжает расти пустота – холодная, бесформенная, которая тянет вниз и делает каждое движение ещё более тяжёлым, словно весь мир внезапно отвернулся от него.

Глава 3

Физиотерапевт осторожно сгибает колено пациента, потом медленно разгибает. Рейн ощущает напряжение мышц, нарастающую боль, но сам пошевелить ногой не может.

Если с верхней частью тела результаты действительно есть, то ноги наотрез отказываются поддаваться. Кажется, будто они забыли, как двигаться. Или наказывают хозяина и не желают слушаться.

Наверное, врач прав, когда говорит, что без усилий парня восстановление будет тянуться дольше. Но помогать самому себе Рейн не торопится. Легче просто наблюдать, ощущать сопротивление и боль, чем пытаться бороться с этим новым, чужим телом.

– Мальчик мой. – Рита бережно расчёсывает волосы сына, когда физиотерапевт заканчивает разминку. – Не закрывайся в себе. Нам всем невыносимо тяжело от того, что с тобой случилось. Но ещё хуже – видеть, как ты сдаёшься.

Слова мамы отпечатываются где-то в груди, но их недостаточно, чтобы заполнить образовавшуюся там пустоту.

– Как там Эштон? – он решает поинтересоваться о старшем брате.

– Звонит каждый день. Переживает. Он хотел приехать, но его пока не отпускают с работы. А Бриэль вовсю готовится к вступительным экзаменам.

– Так уж за три месяца ни разу не отпустили, – злится Рейн. – Хватит меня жалеть, так и скажи, что они не хотят меня видеть…

– Это не так! – протестует мама. – Они приезжали два раза, пока ты был в коме. Просто сейчас не получается.

От мысли, что старший брат всё-таки навещал его, на душе становится теплее.

Эштон ещё перед отъездом сказал всё как есть. Вошёл к нему в комнату и, стоя на пороге, вывалил наружу всё, что думает. Не стал скрывать злость, прямо говорил о том, что ему нужно время, чтобы перестать считать брата идиотом. Объявил, что они с Бриэль теперь вместе и собираются перебраться в другой город, чтобы она могла поступить в университет и начать новую жизнь.

И честно признал, что будет поддерживать её в любом выборе, который та сделает в этой сложившейся ситуации.

Рейн всегда восхищался старшим братом. Его умением брать на себя ответственность, принимать взрослые решения. Контролировать эмоции и мыслить трезво, при этом не забывая о чувствах окружающих. Эштон казался эталоном того, каким Рейн сам хотел быть, и эта разница между ними только усиливала чувство собственной неполноценности.

Но Эш тогда сказал ещё одни очень важные слова.

«Ты мой брат и навсегда им останешься. Я люблю тебя, несмотря ни на что и всегда приду на помощь».

Только что Эштон скажет теперь, когда увидит, как Рейн превратился в немощную, бестолковую оболочку себя прежнего.

– Пусть пока не приезжает, – говорит он матери, не желая, чтобы брат видел его в нынешнем состоянии.

Рита понимающе кивает, но не говорит ни слова.

– Рейн, – вдруг говорит она. – Если хочешь, я могу поговорить с врачами. Твоё состояние стабильно, ты мог бы вернуться домой. А на физиотерапию мы будем тебя привозить.

Сначала эта мысль кажется заманчивой – вернуться наконец в родные стены. Туда, где всё знакомо, где целыми днями с кухни доносятся ароматы выпечки или жареного мяса, где каждый уголок наполнен воспоминаниями и привычным умиротворением.

Но, вернувшись из мечтаний в реальность, он понимает, как сложно родителям будет ухаживать за ним. Каждый шаг, каждая мелочь – забота, которая ложится на их плечи. И эта мысль обрушивается на плечи тяжёлым грузом, смешивая желание оказаться дома с чувством вины.

– Мы с папой переедем в твою комнату, а ты пока поживёшь в нашей, на первом этаже, чтобы тебе было легче передвигаться по дому, – продолжает она.

– И как ты себе это представляешь? – не сдерживает злости он. – Повалюсь на пол и буду ползти, чтобы просто добраться до стакана воды? Только и тут сложность – чтобы налить воду, придётся ставить кувшин на пол. О, знаю, надо будет купить мне миску для собак. А ещё кучу белья, ведь я всё ещё хожу под себя.

– Рейн, – голос Риты дрожит от слов сына. – Прекрати сейчас же. – Глаза матери начинают блестеть.

– И в чём я не прав?

Женщина закрывает лицо ладонями, и из неё выходит тихий всхлип. Но Рейн настолько зол, что даже не чувствует вины в том, что расстроил мать.

– Я останусь здесь, – твёрдо говорит он.

Облокотившись на локти, Рейн с трудом пытается принять лежачее положение. Рита мгновенно бросается на помощь сыну, но он останавливает её на полпути, подняв ладонь в воздух.

Спустя долгие и изнуряющие несколько минут он наконец опускает спину на матрас. Каждый сдвиг и поворот дались с усилием, словно мышцы и кости забыли, как работать. И теперь не осталось сил даже нормально вдохнуть.

– Я устал, – говорит он маме, не смотря на неё, но давая понять, что разговаривать больше не намерен.

Отвернувшись головой от неё в другую сторону, Рейн закрывает глаза и делает вид, что пытается уснуть.

В палате раздаётся усталый вздох женщины. Затем к его лбу прикасаются её потрескавшиеся губы. Она осторожно поправляет покрывало, проводит рукой по отросшим волосам сына, и Рейн слышит, как она уходит, когда её ботинки глухо стучат по кафельному полу.

В палате становится тихо. Но в голове шум мыслей никак не утихает. Рейн снова и снова прокручивает всё случившееся. И вместо ответов на вопросы о выходе из ситуации, он лишь глубже погружается в пучину отчаяния, ощущая, как беспомощность растёт с каждой новой попыткой понять, что делать дальше.

– Вставай, – кто-то трясёт Рейна за плечо, вынуждая распахнуть глаза.

– Пап? – парень потирает глаза.

– На, – Брюс протягивает сыну свой телефон. – С тобой хотят поговорить.

– Кто? – спрашивает он, прислоняя аппарат к уху.

– Я, – раздаётся на линии родной голос. – Ты расстроил маму, и я обещаю, что, когда приеду тебя навестить, отвешу тебе такой подзатыльник, что ты в следующий раз сто раз подумаешь, прежде чем говорить ей такое!

– И я рад тебя слышать, Эш.

– Рейн! – почти рычит тот на младшего брата.

– Может идея с подзатыльником не такая и плохая. Глядишь, мозг встанет на место, и я вспомню всё, что в последнее время так легко уплывает из памяти, – продолжает язвить он.

Его голова дёргается вперёд, когда тяжёлая рука отца шлёпает ему по затылку.

– Ай, – парень потирает ушибленное место второй рукой. – Поднимать руку на инвалида – не честно.

– Не помогло, – отец произносит это достаточно громко, чтобы Эштон тоже услышал.

Рейн переключает разговор на громкую связь и обращается сразу к обоим:

– Так чего вам надо?

– Чтобы ты взял себя в руки и перестал расстраивать родных! – на фоне раздаётся голос Бриэль.

– О, ты со мной снова разговариваешь? Рада, что я поплатился за содеянное? Лиам, наверное, в восторге.

– Заткнись, – шипит Эштон.

– Сами напросились, нечего было звонить мне и читать нотации.

Не дождавшись ответа брата, Рейн сбрасывает звонок и бросает телефон к изножью койки. Металл падает прямо на ступню, бьёт по костяшке, и по телу парня тут же разливается острая, неприятная боль.

Он морщится, и ярость закипает с новой силой от того, что он даже не может быстро потянуться к ноге, чтобы растереть ушиб. Беспомощность бесит сильнее, чем удар.

Брюс продолжает стоять со скрещенными на груди руками, сверля сына взглядом.

– Да, да, я невыносимый придурок… – цитирует он излюбленную фразу сестры.

– Ты хоть понимаешь, что мы пережили? – подаёт голос отец.

– А вы? – парирует сын. – Представляете какого мне? Ваш кошмар давно закончился, я в сознании, не совсем здоров, но жив. А мне жить с этим до конца своей никчёмной жизни!

– Не строй из себя мученика! – взрывается отец, чем удивляет Рейна. Брюс никогда не поднимал на детей голос. – Думаешь, мы не хотим, чтобы ты поскорее встал на ноги?! Нам, по-твоему, легко смотреть, как ты загоняешь самого себя в яму и знать, что ничем не можем помочь?! Знаешь, – папа понижает голос почти до шёпота, – к сожалению, всё зависит только от тебя. И пока ты сам не захочешь хоть что-то сделать, чтобы восстановиться, тебе никто не сможет помочь.

Где‑то на подкорке назойливый внутренний голос твердит, что отец прав. Дальнейшая судьба Рейна действительно только в его руках.

Но упрямство, злость и ненависть к себе сидят рядом, как дьявол на плече, и без остановки нашёптывают, что он не достоин лучшей жизни. Что всё происходящее – закономерно. И что любое усилие будет лишь бессмысленной тратой сил.

– Я ещё не начал делать пандус. Но, если надумаешь вернуться домой, предупреди заранее.

Отец, в отличие от матери, перед уходом никак не проявляет к сыну заботу. Он покидает палату также неожиданно, как и появился в ней.

«Если я и приму решение, чтобы побыстрее начать снова ходить, то только ради того, чтобы сбежать из этого дурдома» – проносится в голове единственная мысль.

Глава 4

Когда за дверью палаты раздаются отчётливые шаги, Рейн замирает.

«Хоть бы не ко мне» – мысленно молится он.

Но тут же сквозь мутное стекло двери Рейн замечает, как с той стороны на ручку ложится чья‑то ладонь.

Он мгновенно вытягивает руки вдоль тела и закрывает глаза, надеясь, что посетитель уйдёт, если увидит, что он спит.

В комнате раздаётся звук закрывающейся двери, затем тихие шаги, которые медленно приближаются. Дыхание замедляется, а в груди появляется напряжённая, холодная тревога.

– Рейн. – Он тут же распахивает глаза, когда слышит знакомый женский голос. – Ты так резко проснулся или просто притворялся, что спишь? – Хлоя мило улыбается, стоя перед ним.

– Эм… – не находится он с ответом.

– Ясно, – усмехается та. – Ладно, я ненадолго. Медсёстры запретили мне заходить, сказали часы приёма давно закончились. Даже деньги взять отказались! – причитает она, бросая на пол свёрнутый коврик для йоги. – Пришлось проскользнуть. Так что, если меня заметят, то выгонят.

Блондинка распахивает куртку, и дыхание Рейна сбивается от этого зрелища.

Она стоит перед ним в обтягивающих лосинах и коротком спортивном топе с довольно откровенным декольте. Хотя наряд слишком лёгкий для такой погоды, яркий румянец заливает её щеки, а на лбу видна тонкая испарина, блестящая на свету. Каждый вдох девушки сопровождается подъёмом грудной клетки, отчётливо заметным даже через ткань. Комната словно наполняется её присутствием – теплом, запахом духов и свежести, от которого Рейн невольно напрягается и ощущает себя совсем беспомощным.

– Согласился бы вернуться домой, и мне не пришлось бы чувствовать себя нарушительницей, крадущейся в ночи, – небрежно бросает Хлоя и откидывает волосы за спину. Этот невинный жест почти гипнотизирует. – Хотя, должна признать, это даже увлекательно.

До Рейна наконец доходят её слова, и он щурится:

– Откуда знаешь про возвращение домой?

Девушка растерянно приоткрывает рот, словно поняла, что ляпнула лишнего. Её глаза опускаются в пол.

– Понятно, – догадывается парень. – Куда же без Мии… И давно она стучит тебе на меня? Просто рассказывает нелепые истории или отправляет ежедневные отчёты о моих выходках?

Хлоя возвращает взгляд на лежащего парня. Дерзко вскидывает подбородок, но в глазах видна грусть.

– После того как Бри уехала, – говорит она, – мне стало как-то одиноко. Однажды я предложила Мне пройтись по магазинам, и с тех пор мы стали близко дружить.

– А-а-а, – Рейн кивает. – Так ты в поисках друга? Что ж, если захочешь поговорить, знаешь где меня найти. Я надёжный собеседник с некоторых пор, – он машет рукой в сторону ног, – даже если устану от твоей болтовни, всё равно не сбегу.

Плечи девушки падают, и она прикусывает губу.

– Что с тобой? – искренне интересуется она. – Куда подевался тот вечно весёлый, позитивный Рейн?

– Убежал, – язвит парень. – Оставил вам только пустую, бестолковую оболочку.

– Но ты ведь можешь восстановиться, – девушка восклицает и поднимает руки в воздух. – Врачи же сказали, что у тебя есть все шансы.

– Ага. Но мне лень тратить на это время.

Хлоя шумно выдыхает, демонстрируя своё раздражение.

– Ну да, – щурится она. – Лучше тратить время на самобичевание и наслаждаться переживаниями близких.

– Тебе не понять.

– Не смей, – почти шипит она в ответ. И Рейн впервые видит её настолько злой. – Ты не знаешь, через что прошла я. Тебе нужна только физическая реабилитация, а я собирала по кускам свою душу. Может ты и прав. Мне не понять тебя, ведь я нашла выход, а не сдалась.

Между ними повисает молчание. Хлоя продолжает прожигать парня взглядом, а тот смотрит на неё в полном недоумении.

– Ты о чём? – решает уточнить он.

– Не твоё дело, – от злости пухлые губы девушки сжимаются в тонкую линию. – Ладно, я пойду.

– Подожди, – окликает её Рейн, но блондинка больше не обращает на него внимания.

И только подойдя к двери, она перекидывает коврик для йоги в другую руку и оборачивается.

– В моей жизни уже есть один близкий мне человек, которому я пыталась помочь. Но как бы я не старалась до него достучаться, он не слышал. И тогда я усвоила урок – помогать тому, кто этого не желает, бессмысленно. Так что больше не буду. Нравится вариться в собственной ненависти к себе, пожалуйста. Но виноват в этом только ты.

– Наконец-то до вас всех постепенно доходит, что пора от меня отстать, – выплёвывает Рейн. – Ну теперь-то мне точно не светит внести тебя в список своих подружек на ночь, да? Или сжалишься? – не щадит он чувства девушки грубыми словами. – Не приходи больше, если не собираешься осчастливить мою бессмысленную жизнь хорошим минетом.