Второй Шанс

Ким Тёрн

Второй Шанс

Всем тем, кто когда-то ошибся и ещё не простил себя.

Пролог

– Возьми себя в руки, – твержу я, смотря в свои голубые глаза в отражении зеркала. – Ты сильная. Ты со всем справишься.

После вчерашнего ужина в честь дня рождения Мии, я до сих пор не могу прийти в себя. Всё шло спокойно. Разговоры ни о чём, смех, стол ломился от еды. Тот самый семейный уют, в котором на время забываешь обо всём, что скребётся на душе.

А потом этот чёртов дурак всё испортил.

Всю дорогу, пока мы без цели кружили по городу на новой машине Мии, я чувствовала его взгляд. Он не давил. Не прожигал. Просто был рядом постоянно. Слишком близко. Он находил любой повод прикоснуться, сказать что-то двусмысленное. И каждый раз оставлял мне выбор, которого на самом деле не было.

Он всегда так делает: говорит с ухмылкой, дерзит с прищуром, прячет серьёзность за шуткой. Только не нагло. Я словно на интуитивном уровне могу распознать, когда он говорит по-настоящему. И это пугает больше всего.

А позже он почти поцеловал меня.

Я снова и снова возвращаюсь к этому моменту. Его горячее дыхание на коже. Внутри всё сжалось от волны эмоций. Хотелось сделать шаг навстречу, зарыться пальцами в его волосы, сократить это расстояние самой. В голове шумело. Мысли путались, как будто кто-то резко выкрутил звук на максимум.

Я понимала, что надо остановиться. Правда понимала. Но тело уже жило своей жизнью. Жаркая волна накатила так внезапно, заставляя сжать бёдра и задержать дыхание.

Его взгляд потемнел, и этого было достаточно. Он хотел меня. Хотел давно. С того самого момента, когда я по собственной глупости отправила ему те интимные фотографии и перешла черту, которую теперь не могу стереть ни из памяти, ни из себя.

– Ты сама виновата, – шепчу себе под нос.

Привычная игра во флирт незаметно перестала быть игрой. Я и правда не уловила момент, когда его внимание стало значить для меня больше, чем должно. Когда я начала ждать взгляда, реакции, коротких реплик, сказанных будто между делом.

Маска глупой блондинки трещит по швам. С ним она не работает. И мне не хочется, чтобы работала. Не хочется притворяться пустой, поверхностной, удобной. Не хочется быть образом, который легко принять и так же легко забыть.

Меня тянет к нему. Не мимолётным импульсом. По-настоящему. Как к человеку, которому можно доверять. Как к другу, рядом с которым спокойно. Как к мужчине, от одного присутствия которого сбивается дыхание.

Но я никогда не скажу этого вслух. Ни ему. Ни кому-либо ещё. Даже Бри.

Потому что это может обернуться против меня. Стоит Рейну узнать, и он наверняка воспользуется ситуацией. Улыбнётся, скажет правильные слова, подаст всё как заботу и искренность. Заставит поверить. Придурок уверен в своей привлекательности и харизме, и точно знает, как ими пользоваться для привлечения внимания. А потом возьмёт то, за чем пришёл. И пойдёт дальше.

Я знаю, чем это заканчивается. Знаю, что значит возжелать чьё-то тело и взять его, не заботясь о последствиях.

Нет. Больше никто не будет пользоваться мной. Никто не будет решать за меня, что я чувствую и чего хочу. Это я выбираю, кого подпускать ближе. Это я определяю границы. Это я решаю, когда и с кем игра становится возможной.

А в этой, с Рейном, меня однозначно будет ждать проигрыш.

Вернувшись домой в слезах, я падаю на кровать и утыкаюсь лицом в подушку. К счастью, дома никого. Можно не сдерживаться. Не сглатывать обиду. Не делать вид, что всё в порядке. Я позволяю себе разреветься по-настоящему, выплёскивая наружу всю горечь, которую таскала в себе последние часы.

Почти три месяца назад Мия сказала, что Рейн в коме. Я тогда едва устояла на ногах. Помню этот звонок поздно вечером до мелочей. Как во рту мгновенно пересохло, будто из меня выкачали весь воздух. Как потемнело в глазах и сердце ухнуло куда-то вниз. Я слушала её голос, но слова доходили с запозданием, словно через толстый слой воды.

Ирония в том, что именно в тот момент, когда я позволила себе поверить во что-то хорошее, жизнь без предупреждения забрала его у меня. Даже не спросив, готова ли я. Даже не оставив времени привыкнуть к этой мысли.

После того, как Эштон с Бриэль уехали в другой город, мы с Рейном много переписывались и созванивались. Я знала о его пристрастии к постоянным дракам. Как он пытался заглушить внутреннюю боль и чувство вины, и потому не лезла с душевными разговорами. Знала, что он проводит ночи в чужих постелях. Меня это не трогало, я научилась держать дистанцию.

Но именно в тот момент, когда его защита слетела и он оказался на пике уязвимости, он показал себя настоящим. И это было странно и пугающе одновременно – видеть его таким открытым, без масок, без привычного сарказма. Сердце дрожало от странного смешения тревоги и желания поддержать его, а внутри у самой что-то щемило. Хотелось протянуть руку, но страх, что вновь окажусь сломленной, сдерживал меня.

Я прекрасно помню, что он натворил много лет назад. И вижу, как от этого страдает семья моей лучшей подруги. Но я уверена – Бри его простит. Такова она. Тем более, когда с ней рядом надёжный мужчина, который поможет ей пройти через все трудности. Должна признать, я ей завидую…

А вот Лиам. Если он так легко отказался от общения с сестрой, то меня и слушать не станет. Но… наши пути давно разошлись. Должна ли я цепляться за него, только чтобы облегчить его чувство вины и отказываться от чего-то настоящего?

Несколько раз в неделю Рейн звонил мне пьяным среди ночи. Мы много болтали, и в его словах сквозила усталость и скрытая боль. Во время разговоров он делился самым наболевшим, а утром ничего не помнил, словно вся ночь была только тенью сна.

Но мне это было и не важно. Я начала видеть его. Не привычную оболочку, а то, что таится глубже. Его демоны не пугали, не отталкивали. Наоборот, все его страдания словно выкладывали карту его души, показывая, что он искренний, настоящий, человек, на которого можно опереться в трудную минуту.

Во время очередного ночного разговора я проговорилась, что он мне нравится. Рейн, как обычно, отпустил пошлую шуточку, и я не стала заострять внимание. Я знала, что это признание останется лишь между нами, растворится в темноте ночи, и никто о нём никогда не узнает. В груди скользнуло лёгкое тепло, будто это давало мне крохотный шанс на что-то настоящее, но я осторожно держала его в себе, как хрупкий предмет, боясь раздавить.

Я долго думала обо всём этом. Взвешивала. Прикидывала разные исходы событий. Но признание крутилось на языке. Засело под кожей, как заноза.

И вот, стоило мне решиться признаться ему в чувствах на его трезвую голову, как я узнала шокирующую новость о его состоянии.

Сердце замерло, словно мир на мгновение перестал вращаться, и я почувствовала, как внутри всё стянуло в узел.

Я тогда приняла это за знак и окончательно решила: нам не по пути. Под рёбрами ныло от грусти, от того, что возможность была так близко и так внезапно оборвалась, но я не уступала. Держалась изо всех сил, словно сама себе обещала не дать упасть.

Каждый раз, приходя в дом Мейсонов, чтобы поддержать подругу, во мне вспыхивало тихое, почти болезненное желание зайти к нему в комнату. Разглядеть каждую деталь интерьера, почувствовать его пространство, понять мир, который был его убежищем. Но я срезала это желание на корню. Сердце сжималось от запрета, от того, что я оставалась только наблюдательницей, стоящей за дверью, и это было одновременно горько и больно привычно.

И со временем, пока его не было в моей жизни, стало легче. Я действительно словно отпустила ситуацию. Приняла реальность такой, какая она есть, с её горькими уроками и невозможностью изменить прошлое.

До вчерашнего дня.

Стоило мне переступить порог его палаты, как сердце издало лишний удар, холодный и неожиданно резкий. Горький, вязкий ком встал поперёк горла, сдавливая лёгкие и заставляя дышать рывками.

Мне было больно видеть его таким: ослабленным, обозлённым на весь мир, с глазами, где таилась и ярость, и страх, и уязвимость одновременно. В груди вспыхнуло всё, что я старалась отпустить: желание быть рядом, помочь, снять с него этот груз. Но страх снова охватил меня: что, если я приближусь слишком близко и окажусь сломленной вместе с ним?

Но больнее стало от осознания, что сердце всё ещё помнит.

А сегодня, позволив себе снова прийти к нему, его слова окончательно поставили точку… Что я для него лишь очередная галочка в списке ночных утех. А я, дура, позволила себе придумать его идеальный образ сломленного парня…

Наверное, если бы он не прогнал меня, я бы сама сбежала, как последняя трусиха. Этот страх близости, от которого я столько лет училась прятаться, снова напомнил о себе.

И что-то на подкорке сознания упрямо подсказывает: это не конец моим мучениям. Что эта история ещё не сказала своего последнего слова, и я рано поверила в собственное спокойствие.

Что ж. И не через такое проходила.

– Ты сильная. Ты со всем справишься, – напоминаю я себе, цепляясь за эти слова, как за старую, проверенную опору. Даже если внутри всё рвёт на части.

Глава 1

Белый потолок кажется настолько ярким, что Рейну приходится прищуриться, едва он распахнул веки. Свет режет глаза, словно его включили слишком резко.

«Где я?» – проносится первая мысль, короткая и пустая, которая остаётся без ответа.

Он не в силах открыть глаза полностью и осмотреться, поэтому просто замирает и прислушивается. Вместо привычного грохота посуды с кухни и визгов Мии слышится только чужой гомон голосов где-то за стеной и назойливое, ритмичное пиканье возле левого уха. Оно бьёт по нервам, как капли воды, падающие слишком часто и до раздражения монотонно.

Рейн пытается повернуть голову и в тот же миг его накрывает холодный ужас. Шея не откликается. Он дёргается сильнее, потом пробует ущипнуть себя, проверить, что всё это не сон, но руки не слушаются. Тело словно больше не принадлежит ему.

Писк сбоку становится частым, почти истеричным. В помещение тут же вбегают люди. Кто-то суетится вокруг, шаги мелькают совсем рядом, кто-то наклоняется и светит фонариком прямо Рейну в глаза, вызывая раздражение и злость. Слабую, беспомощную, потому что даже отвернуться он не может.

– Где… – хрипит он, но дальше голос не идёт.

В горле появляется режущая боль, от которой хочется выть.

– Мистер Мейсон, успокойтесь, – кто-то кладёт руку ему на плечо. – Вы в больнице.

Голос едва доходит до восприятия Рейна, словно пробивается сквозь толстый слой ваты. Он снова пытается пошевелиться – безрезультатно. Снаружи с ним ничего не происходит. Тело лежит тихо и неподвижно. И только внутри расползается паника, от которой сердце колотится с бешеной скоростью, будто пытается вырваться из груди.

В руку вонзается игла. Острая, неприятная боль вспыхивает на секунду, а следом по вене разливается что-то холодное и чужое.

Мысли тут же начинают путаться, расплываться, цепляться друг за друга. Веки тяжелеют, тянут вниз, сопротивляться становится бессмысленно.

«Хоть что-то чувствую», – мелькает в голове почти с облегчением перед тем, как Рейн окончательно проваливается в сон.

– Рейн, – мягкий голос матери заставляет парня распахнуть глаза.

– М…а… – пытается выдавить из себя он, но безуспешно.

– Тише, сынок. Всё в порядке… теперь всё в порядке…

Рита нежно улыбается, не сводя глаз с сына, в которых Рейн замечает слёзы.

– Мы скучали по тебе, – женщина проводит тёплой ладонью по его волосам.

Рейн не оставляет попыток заговорить, но у него не получается. Во рту стоит такая сухость, что язык прилип к нёбу.

– Воды… – через силу шепчет он.

Рита тут же подскакивает на месте, поворачивается, и Рейн слышит звук наливающейся воды.

– Вот, – она осторожно протягивает соломинку ко рту сына.

Рейн захватывает её губами и делает первый прохладный глоток. На секунду становится легче – горло перестаёт жечь, во рту появляется вкус воды, почти знакомый. Но стоит ей дойти до желудка, как его резко стягивает острыми спазмами.

Первый инстинкт – согнуться, схватиться за живот, переждать боль. Тело дёргается изнутри, но снаружи остаётся неподвижным. Мышцы так и отказываются отзываться на команды мозга, оставляя его один на один с этой адской болью.

– Я позову врача, – заметив состояние Рейна, Рита бросается к выходу из палаты.

«Вот бы меня снова усыпили, а проснувшись, это оказалось лишь страшным сном…»

Но мечтам не суждено было сбыться. Врач, зайдя в палату вместе с обеспокоенной матерью, лишь снова осматривает пациента – спокойно, отстранённо, как вещь, с которой уже всё давно ясно. Его взгляд скользит по показателям, по лицу Рейна, не задерживаясь ни на чём надолго.

– Вам нужно поберечь силы, не пытаться двигаться или разговаривать. Через пару дней, можно будет попробовать, – всё, что заключает врач перед тем, как снова оставить их с Ритой вдвоём.

Сквозь мутное зрение Рейн находит взглядом маму и непонимающе хмурит брови, пытаясь выцепить в её лице хоть какое-то объяснение.

Сев на край больничной койки, женщина берёт его руку в свою. Он чувствует это едва-едва – слабое, размытое тепло. Но даже так это уже больше, чем ничего.

– Ты был в коме три месяца… – Другой рукой она стирает с щёк дорожки слёз. – Никто не мог сказать нам точно, когда ты придёшь в себя. Но мы верили, дорогой. Верили, что ты справишься.

Услышанное не сразу оседает в сознании. Рейн напрягается, пытаясь переварить слова матери, но они всё время путаются, ускользают, словно их кто-то нарочно переставляет местами.

Блуждая в лабиринте собственного разума, он хватается за воспоминания, стараясь удержать хоть что-то настоящее. Память ему не отшибло. Он помнит родителей, сестру и брата… Брат переехал в другой город с девушкой, которой Рейн причинил ужасную боль несколько лет назад. Он прекрасно помнит, как пытался заглушить эту душевную боль физической, когда Эштон уехал, будто синяки и ссадины могли хоть на время заставить замолчать то, что рвало изнутри.

Но воспоминания плывут. Они всплывают бессвязными обрывками, не складываясь в цельную картину и так и не давая ответа на главный вопрос – как он здесь оказался.

От перегрузки мыслями силы снова уходят. Голова становится тяжёлой, свинцовой, мысли вязнут. Рейн прикрывает глаза, просто чтобы передохнуть. И сам того не заметив, снова проваливается в сон.

– Ну наконец-то! – слышится голос сестры, и Рейн тут же находит глазами её синюю голову. – В этот раз опять меня не узнаешь?

– Мия! – где-то на фоне возмущается Рита. – Он не виноват, что ещё не может сконцентрироваться.

– Он не виноват? – Рейн плохо различает их силуэты, но даже по тону сестры понимает, что та злится. – Только он и виноват! Это он вёл себя, как идиот! По своей вине попал в эту дурацкую ситуацию! И это из-за него мы все три месяца только и делали, что рыдали над его кроватью! А теперь он, видите ли, не помнит нас! Ещё и проспал целых три дня рождения! Папин, Эша и даже свой!

– Мия… – голос Риты слышится усталым.

Рейн шире распахивает глаза и уставляется на сестру.

– Я… помню… – выдавливает из себя единственные слова.

Мия на мгновение цепенеет, словно не до конца верит в происходящее. Затем её плечи начинают подрагивать от тихих, сдержанных всхлипов. В три шага она оказывается возле брата и прислоняет лоб к его груди, пряча лицо и цепляясь за него так, будто боится, что он снова забудется.

– Ты меня так напугал, – слышится её приглушённый голос.

Рейн уже собирается поднять руку, чтобы погладить сестру по голове и утешить её, но тут же натыкается на реальность. Мысль обрывается на полпути. Он вспоминает, что всё ещё не может пошевелить телом.

– Как себя чувствует пациент? – Дверь распахивается, и в палате раздаётся незнакомый мужской голос.

– Только что проснулся, – отвечает Рита.

Мужчина в белом халате заглядывает парню в лицо, потом медленно проводит руками по конечностям, будто проверяя, откликается ли тело на прикосновение. Спустя пять минут этого странного, почти механического ритуала, он снова склоняется над Рейном и всматривается в его глаза, словно пытается найти там хоть что-то живое.

– Мистер Мейсон, послушайте меня внимательно, – говорит врач спокойно, почти сухо. – Вы были в коме три месяца.

Он делает паузу, давая словам улечься.

– После драки у вас была тяжёлая черепно-мозговая травма и сильный удар по позвоночнику. Произошёл отёк. Мозг и спинной мозг просто не справлялись с нагрузкой.

Рейн снова пытается пошевелиться – безрезультатно.

– Я… не чувствую тело, – хрипит он.

Врач кивает, будто ожидал этого.

– Это связано с отёком спинного мозга. Он не повреждён. Не разорван. И это хорошая новость. Плохая – сейчас нервные сигналы проходят плохо. Поэтому вы временно не можете ходить.

– Временно? – выдыхает он.

– Да, – отвечает врач сдержанно. – Будет долгая реабилитация. Сначала вы научитесь сидеть. Потом стоять. Потом делать шаги. Это займёт время и будет неприятно. Иногда – больно.

Он чуть наклоняется ближе.

– Мы не даём гарантий по срокам. Но шансы на восстановление есть. И они хорошие, если вы будете работать.

Никаких утешений. Никаких обещаний.

– Сейчас главное – вы живы, – добавляет он. – И в сознании. Остальное – вопрос вашего упорства.

Глава 2

Даже спустя три дня память продолжает подводить. Какие-то определённые моменты всплывают краткими вспышками, но тут же ускользают, оставляя пустоту и странное ощущение потерянного времени.

Все твердят, что он был без сознания три месяца. Казалось бы, не такой уж большой срок. Но по ощущениям он будто пропустил несколько долгих лет жизни, словно кто-то вырезал кусок его собственной истории.

Смотреть на родителей – больно. И отец, и мать кажутся старше, чем на самом деле: кожа бледная, щеки впалые, глаза красные, с виднеющимися отёками. Всегда жизнерадостная Рита вдруг превратилась в бледную тень самой себя. Даже с лица Мии исчезла вечная улыбка, оставив лишь тихое, напряжённое ожидание, которое давит на Рейна сильнее любого времени, что он провёл в бессознательном состоянии.

И от осознания того, что это случилось с родными из-за него, на душе становится невыносимо паршиво. Тяжелее, чем когда впервые всплыла правда о его причастности к той аварии, когда он сам страдал, но хотя бы понимал, за что.

Что это – бумеранг? Причинил боль другому, и получай её сам? Только Рейн бы отдал всё, чтобы эта боль осталась на нём одном, не касалась родных, которые ни в чём не виноваты. Под рёбрами сжимается, сдавливая грудную клетку, а чувство вины давит сильнее любого физического страдания.

– Эй, не спишь? – слышит он мягкий голос сестры.

Повернув голову, он наблюдает как Мия проскальзывает в узкую щель двери и приближается к нему с пакетом в руках.

– Принесла тебе мандарины, – она выдавливает из себя вымученную улыбку.

– Спасибо, – отвечает ей Рейн, чувствуя, как внутри нарастает ярость. – С радостью бы их поел, если бы мог пошевелить руками.

Плечи сестры опускаются от его слов, но синеволосая никогда не славилась покладистым нравом. Поэтому упрямый блеск возвращается в её глаза. Она достаёт из пакета первый фрукт, ловко счищает с него кожуру яркими ногтями и, не церемонясь, бросает её прямо на кафельный пол, от которого отчётливо отдаёт хлоркой.

– На, – протягивает она первую дольку ко рту брата.

Но тот лишь упрямо поджимает губы.

– Я не маленький, чтобы есть из рук, – шепчет он, потому что голос ещё до конца не восстановился.

– Сейчас ты капризничаешь именно как маленький. – Мия продолжает держать кусочек фрукта перед его лицом.

Яркий, свежий цитрусовый аромат тянет к себе, но Рейн отворачивает голову к окну, стараясь хоть как-то дистанцироваться.

Да, врач предупреждал, что для восстановления нужно время. Но прошло уже пять дней с момента, как он впервые очнулся. А всё, что он сейчас может – шевелить головой и еле-еле пошевелить парой пальцев на руках. Даже речь даётся с трудом. За каждое произнесённое слово приходится ещё побороться с самим собой. И каждый раз, когда он пытается говорить, из тела утекают не только слова, но и последние остатки сил, оставляя после себя пустоту и болезненный утомляющий холод.

– Эштон звонил, – подаёт голос Мия, жуя дольку мандарина. – Спрашивал, как ты, нужно ли тебе что-нибудь.

– Ничего, – огрызается брат.

– Я ему так и сказала.

Вести разговор дальше нет ни малейшего желания.

– Бриэль тоже за тебя переживает… – не унимается Мия.

– Она переживает за Эштона, – выплёвывает он.

– Ладно, поняла, – наконец сдаётся сестра. – Не хочешь разговаривать, не будем. Посижу тут просто. Но не жалуйся, если к концу моего визита мандаринов не останется. Мне же надо чем-то занять себя, пока ты вредничаешь.

Внутри смешались ярость и ненависть к себе. Рейн терпеть не может жалость в свой адрес, а сейчас именно её и ощущает в каждом взгляде, в каждом осторожном движении рядом с ним. От этого становится только хуже.

Он ещё ни разу не смотрелся в зеркало, но и без него догадывается, как убого выглядит. Волосы наверняка отросли и спутались, торчат как попало во все стороны давно не мытыми колтунами. Тело потеряло прежнюю подтянутую форму, кожа стала бледной, почти прозрачной, просвечивая линии оливковых вен. И мысль об этом давит не меньше, чем собственная беспомощность.

В попытке понять, насколько у него отросла борода, он старается поднести руку к лицу. Кисть не шевелится. Лишь указательный палец дёргается, будто в спазме, жалко и бессильно.

Гнев закипает и бежит по венам. Раньше он бы сразу выплеснул дурное настроение: пошёл бы и поколотил грушу, в крайнем случае разбил бы что‑нибудь в своей комнате. Дал выход тому, что рвёт изнутри. А теперь он заперт в собственном теле. Даже голос не слушается, чтобы вырваться наружу громким криком отчаяния.

– Уйди, – обращается он к сестре.

– А?

– Уйди. Сейчас же.

– Рейн, – усмехается та, чем сильнее провоцирует злого парня.

– Вон! – кричит он на сестру без капли сожаления.

Заметив, что с лица девушки исчезла привычная весёлость, а глаза начинают блестеть от накативших слёз, Рейн снова отворачивается, словно боится поймать её взгляд.

Он молча слушает, как сестра медленно удаляется в сторону двери. Каждый звук её шагов отдаётся в груди, и оставляет после себя пустоту, которую ничто не может заполнить.

– Загляну к тебе завтра, – говорит она на прощание, не оборачиваясь, и закрывает за собой дверь.

По палате разносится глухой, сиплый рык. Всё, на что сейчас хватает его сил. Только облегчения это не приносит.

– Тупой придурок, – ругает сам себя, зажмурившись.

Он даже не помнит, что случилось. Единственное, что отпечаталось в памяти из последних событий, – как он завалился в бар и напился до мутной, вязкой тьмы. Дальше – тьма.

По словам родителей, он тогда с кем-то сильно подрался. Из-за своего пьяного состояния не смог держать удар и упал, ударившись затылком о бетонную ступень. А после его, вроде как, избили уже лежачего.

И вот результат – кома и временный паралич. А ещё компрессия позвонков, полученная во время драки, из‑за которой его попытки заново научиться ходить станут ещё сложнее и болезненнее.

Он цепляется за мимолётную мысль: а нужно ли ему вообще это восстановление? Для чего снова собирать себя по осколкам, если внутри пусто. Разве что ради родных, чтобы не стать им обузой до конца жизни. Родителей когда‑нибудь не станет, и беспомощный брат перейдёт «по наследству» младшей сестре. Эта мысль – мерзкая и унизительная.