Развод. Выжившая дважды

Отвожу взгляд, прикрывая ладонью рот. Меня тошнит. От этих видов. От его голоса. От ее рыданий. Как быстро из нее полились слезы, сменяя стоны.

Моя Мила. Моя крестница.

Мой Серафим. Мой муж, мой первый мужчина.

- Полина-а-а! – стонет он громко. Зло. Едва ли не раздосадовано. – Какого хрена ты здесь делаешь?

Я делаю шаг назад и упираюсь спиной в дверной косяк.

Мы же Милочку растили как дочь…

Мои руки дрожат, я не могу вымолвить и слова.

У меня на днях начало гастрольного тура. Мои пальцы живут по двадцать часов в сутки на клавишах пианино. Я и симфонический оркестр одно целое последние пять лет. Мне скоро всего сорок, но я уже чуть ли не мировая знаменитость. А все потому, что с пяти лет жила черно-белыми клавишами и нотами. А первой яркой вспышкой в этом единении с музыкой стал он. Встреча с ним изменила мир, перевернув его с ног на голову и только тогда я, наконец, поняла, что мир не ограничивается оркестром, что есть еще и любовь.

Он был нежен и тактичен, внимателен. Я дикая до отношений и секса всего стеснялась. Но всеобщее одобрение, радость родителей, и его тихий шепот ободрял и успокаивал. И я с радостью вышла за него замуж и подарила всю себя в первую брачную ночь.

Давай, Серафим, заговори мне уши. Клянись в любви. Умоляй. И я поверю?..

Он резко схватил меня за локоть и буквально вытолкнул за дверь. На нем уже плавки, но член все так же возбужденно выпирает. А крестница не ревет, а лишь скомкав на своем теле платье, смотрит горящими глазами. И улыбается!

- Мне больно! Что ты делаешь? Отпусти!

Я вырываюсь, но он лишь сильней трясет меня как куклу. И шепчет со свистом, обдавая меня лютым, выжигающим до костей жаром:

- Закрой глаза и забудь. Катись, дорогая моя, в свой тур. А когда вернешься, хорошо подумав там о своем поведении, все будет как прежде, слышишь?

Что??? Как прежде? Подумать о чем? Мне о моем поведении?!

- Да ты с ума сошел?! – Шиплю я в ответ, старательно сдерживая слезы. – Ничего уже не будет! Ты мне противен!

- Ой, да успокойся ты, не строй из себя обиженную овцу! Иди!

Он подтолкнул меня к лестнице, улыбнулся.

Я все же всхлипнула, развернулась и на дрожащих ногах бросилась прочь.

… И вот теперь я снова бегу, не разбирая дороги.

Меня кто-то окликает, наверное, свекровь, но я выбегаю во двор. Машина мужа стоит у ворот. Подбегаю к ней и дёргаю за дверную ручку. Она открыта, он никогда не ставит ее на сигнализацию в доме матери.

Завожу двигатель с кнопки и вытерев от слез глаза, жму на газ.

Куда угодно, только чтобы не видеть их лиц!

***

Машина набирает сотку за несколько секунд. Держу руль крепко, но слезы застилают глаза. Фары выхватывают из темноты глянцевое полотно влажного после дождя асфальта, ели, что ровными рядами бегут вдоль дороги.

Ничего не соображаю. Абсолютно. Внутри все горит и плавится. Мне так противно и тошно, так мерзко, словно меня запачкали. Физически ощущаю, как черная липкая грязь их измены скользит по моей коже змеей, превращая меня в сосуд боли.

Раненное сердце кровоточит и с каждым новым всхлипом превращается в камень.

Я обманывалась, когда считала, что у меня идеальный брак.

Обманывалась, когда думала, что если у меня не будет своих детей, то Мила все равно мне как дочь, хоть какое-то утешение.

Обманывалась всегда – вся моя жизнь была иллюзией счастливой жизни.

Резко притормаживаю, сворачивая на дорогу, ведущую к горам. Там нехилый серпантин, и к нему я всегда относилась с опаской, но сейчас меня ничего не страшит.

Все самое страшное уже случилось.

Моя семейная жизнь рухнула.

На ее осколках и раздробленных кирпичах я стою, склонив голову. На мне черный саван обиды и сожаления. Горечи. И единственное мое спасение теперь, как, впрочем, и всегда – музыка.

Включаю радио, но там одни помехи. Салон разрезает шумом, и я вздрагиваю, когда с неба обрушивается ливень.

Гроза освещает небо яркими кривыми полосками.

Нажимаю на газ, машина рычит и плавно поднимается по серпантину все выше. Там, за горой будет спуск, а там уже и до трассы недалеко.

Зачем и куда еду – не знаю. Остановлюсь в каком-нибудь придорожном отеле. Но домой я точно возвращаться не буду. Да и нет у меня уже этого дома, они его замарали своей любовью.

На гастроли я из гостиницы уеду. Главное пережить эту ночь и не сойти с ума.

Спустя какое-то время вижу в зеркало заднего вида мелькающие фары. Дорога узкая, и меня кто-то догоняет.

Жмусь к высокой скале, пропуская машину, но та притормаживает и рыча, почти толкается в меня. Давлю на газ. Незнакомец слепит меня дальним светом. Ругаюсь. Щурюсь. Что это за ненормальный?!

Снова прижимаюсь к обочине, давая ему место для маневра, но ему это не нужно, он плетется за мной и ослепляет.

- Что ж! – выдыхаю и прибавляю скорость.

Петляем по серпантину. Преследующий выводит меня из себя. Не отстаёт, но и не обгоняет. А когда начинается спуск на другую дорогу, которая в разы шире, ровняется со мной, и я вижу довольное лицо Милы.

- Мила?! – от ужаса вскрикиваю.

Ее глаза горят огнем, а улыбка больше похожа на оскал. Она резко выкручивает руль в сторону, подрезая меня, а потом вновь отстает. Порываюсь остановиться, но вдруг понимаю, что она и не думает тормозить, ей не нужны наши разговоры или что-то подобное. Ее цель – напугать меня, довести до инфаркта – иных объяснений у меня нет.

Решаю оторваться от нее и на ровной дороге прибавляю газ. Она несется по моим пятам, сигналит, и ее рот открывается в диком смехе.

На дороге вдоль отвесной скалы, которая ведет к трассе, дорога снова становится уже, и машина скользит, не слушается. Сбавляю газ и вижу, как по встречной полосе мелькают фары. Успеваю только вскрикнуть, выворачивая руль в сторону.

Перед глазами земля сменяется грозовым небом. Слепит молния.

Чувствую удары и слышу словно со стороны душераздирающий визг. И не узнаю собственный голос.

Кувырки – машина летит с утёса. Последний грохот о камни. И всё стихает.

Подушка безопасности сжимает меня так, что невозможно сделать и вдоха. В глазах темно. А потом и вовсе проваливаюсь в черную бездну.

Видимо, я отключилась. Потому что, когда снова шевелюсь, слышу приглушенные голоса:

- Она живая!

- Травмы серьезные! Истечет кровью!

- Нет. Так рисковать нельзя! – голос Милы.

- Ну а что вытаскивать ее? Ее зажало! Так просто не справится! – Незнакомец.

- Увези ее подальше, а лучше в море брось. Чтобы наверняка! Давай поторапливайся!

Пытаюсь пошевелиться, открыть глаза, но веки весят целую тонну.

Снова проваливаюсь в темноту.

А когда прихожу в себя вновь, меня куда-то везут. Пахнет бензином и машинным маслом. Я в багажнике. Вижу это, но пошевелиться не могу – всё тело онемело.

Сердце стучит набатом в голове.

Мысли – рой диких пчел. Мне больно.

Спустя какое-то время слышу шум волн, а небо уже предрассветное…

Глава 5

Спустя время…

- Поиски исчезнувшей без следа талантливой пианистки Полины Григорьевой продолжаются. Но пока безуспешно. Напомним, что женщина пропала после ужина на загородной резиденции Григорьевых после того, как уехала на автомобиле в неизвестном направлении. Позднее, машина была обнаружена брошенной, а сама Полина загадочно исчезла. Удивительно, что произошло это перед турне, к которому она тщательно готовилась весь последний год…

Санитар повернул голову, перестав жевать, перевел взгляд с экрана небольшого телевизора на палату номер три. Сказал медицинской сестре, что сидела рядом на диване и залипала в телефон:

- Люд, мне кажется или это наша подкидыш?

- Чего? – Людмила оторвала взгляд от пестрой ленты соцсети, сдвинула широкие брови к переносице. – Ты о чем вообще?

- Да я про эту, что переломана вся. Смотри – один фейс. Вот ей Богу это она.

На экране застыла фотография симпатичной брюнетки, что в черном вечернем платье стояла посреди сцены. Кадры с видеонаблюдения неподалеку от элитного поселка, где проходил семейный вечер Григорьевых, транслировали эту же женщину, но уже в винного оттенка платье, бегущую к автомобилю.

- Да ну, ты брось! – выдавила, наконец, Люда. – Ты ее лицо видел? Без слез не взглянешь! Где эта цаца, и где наша нежилец. Резиденции, какой-то там оркестр и эта юродивая в нашем Мухосранске. Опять ты со своими фантазиями! – Медсестра гортанно рассмеялась.

Парень перестал жевать и гневно стрельнул в нее глазами, усмехнулся.

- Мухосранск не Мухосранск, а баба одна и та же. Я не слепой и не дурак. Не хочешь не верь.

Он встал.

- Куда? – рявкнула Люда. – В реанимацию нельзя.

- А я не туда, - повел плечами молодой человек, облизнул губы, бегая глазами по помещению. – Покурить я, поняла?

Людмила перекатила во рту жвачку, щелкнула маленький пузырь зубами, снова уставилась в телефон. С секунды на секунды начнется прямой эфир известной блогерши, пропускать который она не собиралась.

Парень выждал еще немного и, поняв, что интерес к нему потерян, вышел из сестринской. Ему не терпелось проверить – прав ли он в своих предчувствиях.

- Я потом к себе. В морг. – Бросил он, сворачивая за поворот. Ответа не последовало.

Больничный коридор утопал в ночной тишине. Люминесцентные лампы под потолком изредка моргали и, не переставая жужжали. И этот звук его порядком раздражал.

Он медленно подошел к палате номер три, посмотрел в стеклянное окошко на неподвижно лежащую на кровати женщину. Да, сейчас она была далека от идеала, от той, которую день и ночь показывали по ТВ. Ее мать и отец не раз давали интервью и выглядели вполне обеспокоенно, хотя он фальшь за версту чуял. А ее муж…

Борис поморщился, вспоминая.

Ее муженек, известный, к слову, бизнесмен, жалко выдавливал из себя слезы и не переставал говорить, что это он во всем виноват.

Конечно, дурак, упустить такую соску! Если судить по фото с телека...

Правда, сейчас от длинных волнистых волос не осталось и следа, череп этой барышни был выбрит на лысо, а на красивом некогда лице залегли синяки и шрамы. Бледная кожа, словно у куклы, пухлые бескровные губы. И все равно прекрасна. И да, это точно она известная на весь музыкальный мир пианистка Полина.

Санитар выдохнул, осмотрелся. Длинный коридор пуст и безмолвен. Тихо нажал на ручку и скользнул в палату.

***

Изо рта женщины торчала трубка.

Из запястья, где находился катетер – торчала. Из чуть раздвинутых тонких светящихся от худобы ног – торчала – мочеприемник, сумка которого была уже полна. Да откуда они только не торчали. Вся в проводах, словно кукла террориста. Прошла неделя, как ее привезли, а она все еще не приходила в себя. Главный врач не теряет надежды, он не только хирург от Бога, но и человек большой души и сердца, а вот весь остальной персонал давно уже на ней крест поставил. Даже спор открыли, сколько еще проживет.

Кукла, да и только.

Он протянул руку и коснулся ее лица. Холодная щека, чуть впалая, пухлые губы, сухие и колючие.

Прекрасна!

Он тяжело выдохнул и облизнулся, второй рукой коснулся брюк. Кажется она действительно ему по нраву, если даже легкое возбуждение потекло по телу. Надо же. Его уже сто лет никто не привлекал.

Наклонил голову чуть набок, медленно скользнул пальцами по ее шее, вниз к краю простыни, что прикрывала ее обнаженное тело. Пальцами ниже, край простыни комкается и послушно скользит вниз. Шея, ключицы, грудная клетка и вот он уже видит впадинку между ее круглых грудей.

- Борис-с-с! – злой шепот Людки заставил его поперхнуться собственными слюнями и отдернуть обе руки. – А ну пошел вон отсюда, мерзкий извращенец!

Боря отряхнулся, оборачиваясь. Руки в карманы больничных темно-зеленых штанов.

- Людка, ты поаккуратней со словечками то, а?! А то я тебе быстро…

- Что-о!? – протянула та, надвигаясь на него массивным телом. – Я не посмотрю, что ты племянничек Радислава Георгиевича, быстро на тебя заведующему настучу. Вылетишь как пробка! А ну вышел отсюда.

- Да иду уже, ослепла что ли! – он бочком протиснулся между ней и стенкой и выбежал в коридор.

- Я тебе сейчас ослепну! В морг свой иди и жди жмуров новых. И там рассматривай кого хочешь, им уже все равно, а эта еще живая.

- Ага, живая! Пока что! – он хмыкнул, обнажив желто-коричневые зубы. – И вообще я на полставки здесь, забыла, что ли. Это сейчас я санитар морга, а через месяц-другой медбратом буду. Поняла?

Людка поморщилась. Борис и вправду с семи утра и до обеда в морге работал, подготавливал трупы для вскрытия, потом мыл, зашивал, выдавал родственникам, если того требовалось, а после обеда вот здесь выручал. Больница-то у них видавшая виды, поселок маленький, рук не хватает.

- Поняла. Вот когда будешь, тогда и поговорим.

***

… Я открыла глаза, когда крики переместились за дверь.

Боль холодным потом разлилась по телу.

Зажмурилась.

Свет лампы хоть и тусклый, но все же неприятно бьет по глазам.

Я слышала, как скрипнула дверь и еле слышно захлопнулась. А еще я слышала писк приборов, бешеный стук своего сердца и до сих пор ощущала страх. У страха и боли два круглых ярких глаза, что, стремительно приближаясь, ослепляли меня и не давали сдвинуться с места. В ту ночь меня парализовало от страха и припечатало к месту намертво. Машина приближалась, а я покорно ждала…

Хотя нет, я кажется, побежала вправо, а потом упала. И была вода. Много воды. А потом чей-то голос и лодка. Он спрашивал, как я оказалась в воде и как мое имя…

Я задумалась.

А как мое имя?

В голове пустота.

Тишина.

Стерильный порядок, словно кто-то так хорошо прибрался, что ничего не найти.

Ни одной мысли или зацепки. Я не знаю своего имени. Я кроме этих обрывков ничего не помню!

Глава 6

Людмила вошла в палату, чтобы поменять грушу мочеприемника и сделать несчастной укол.

Женщина зашевелилась и чуть слышно застонала.

- Больно тебе, миленькая? Ну, ничего, потерпи. Зато уже немного шевелишься!

Та замерла, вздыхая. Люда сделала ей укол, поменяла повязки.

Неизвестная облизнула губы и смиренно закрыла глаза, и пока Людмила возилась с капельницей, провалилась в сон – снова тревожный, полный воспоминаний – обрывки фраз, голосов, событий. Лента ее жизни бесконечно крутилась перед глазами...

- На часах сотни бриллиантов, - сказала она чуть слышно, когда Людмила закончила дела и открыла дверь палаты.

- Что? – она обернулась.

Бедолага спит вроде. Дыхание ровное, но губы шевелятся. Опять говорит во сне?

Людмила вернулась обратно, подвинула табурет и села рядом.

- Что ты говоришь, милая? Что за бриллианты? Или придумала? Снова бредишь?

Неизвестная пациентка молчала с минуту, а потом даже головой мотнула.

- Нет, ничего не придумала. Я ему часы купила в подарок с бриллиантами, лимитированная коллекция.

- Слова то, какие знаешь! – Людка усмехнулась. – Лимитированная. Звать то тебя как? Всё никак не можем опознать тебя! Менты с толку сбились – не таких потерявшихся и всё! Документов-то при тебе не было, да какие документы! Ты вся разодранная на берегу лежала…На старой лодочной станции тебя нашли! Ну-у? как звать-то, скажи?

Но пациентка проигнорировала. Продолжила свой рассказ, повторяя предложения, словно заезженную пленку.

…Говорит отправляйся в свой в тур. А как я играть должна? Музыка, что раньше была смыслом жизни и спасением, теперь противна. Моя жизнь резко рухнула…Да и пальцы разве послушаются?

Я знаю ведь, что едва коснусь белых клавиш, как мои пальцы начнут дрожать. А теперь и подавно оркестр отправился без меня…

Людмила навострила ухо, прикасаясь к пациентке вплотную, нависая над ней так близко, что улавливалось горячее дыхание шепота. Но слов все же разобрать не удавалось. И лишь когда голос ее стал чуть тверже, Люда начала понимать.

…Он изменил мне.

Слома-а-ал!

До него в моей жизни не было потрясений. Ровная черно-белая полоса музыки.

Ни волнений, ни печали, ни радости. Просто штиль. Уютная гавань. Безмятежное счастье.

Девчонка закашлялась и попыталась повернуться на другой бок. Люда недовольно поджала губы, хватая ее за локоток и возвращая обратно в исходное положение.

- Эй, ты проснулась? Спишь?

Тишина. Дыхание спящего человека – ровное и размеренное.

- А ну-ка расскажи, что там дальше было? – Людка потормошила ее за плечо. Тихо, осторожно, желая одновременно и побудить на разговор и не разбудить реально. – Чего он сделал то? Трахался с другой? Ну, слушай, в нашем мире такое часто бывает. А ты, что же сразу под машину? Да в море топиться?

Людка цокнула.

- Вот ведь глупая. Из-за мужиков убиваться! Хотя погоди, как это под машину? Ты вчера что-то про фары говорила, про свет на тебя мчавшийся…Ой, фантазерка! Ну, понимаю, шок! Организм твой в ауте! Ну ничего, Руслан Игоревич на днях приедет – он врач от бога, он меценат! Он таких, как ты вмиг на ноги ставит. И если тебе повезет, то возьмет под свою опеку. У него знаешь какой санаторий?! Там, в горах. Из Москвы люди прилетают лечиться. Он миллионер! А если не возьмет тебя, бедную, то дело плохо! В нашей загибающейся больничке таких как ты долго не держат! И куда тебя потом? Без документов? Без роду и племени? На улицу выкинуть что ли? Или в хоспис какой, доживать…Оркестр тебе! Ну даешь!

Людка нахмурилась.

В их округе на пять тысяч человек она ни про каких оркестров не слышала.

- Сказочница-а-а, но интересно. Такого экземпляра я еще не встречала, а уже десять лет на посту медицинской сестры сижу. Слушай, даже жалко тебя будет в психушку переводить, если окажется что ты того. Ну-ка, расскажи, что там дальше было?

Она ткнула ее острым ноготком в плечо.

Ущипнула за запястье левой руки, и неизвестная тяжело вздохнула. Приоткрыла рот и вновь зашептала.

***

…Я хотела семью. Настоящую. Ребенка. А он…

Потеряшка закрутила головой из стороны в сторону. Из глаз её брызнули слезы.

Людмила нахмурилась, глядя на приборы. Сердцебиение учащалось.

… До знакомства с его семьей у меня была другая жизнь. Я вспомнила! Моя настоящая мать не умерла в пожаре. А свекровь узнала, что есть в глубинке такая талантливая девочка, и забрала меня под свой присмотр, ведь ее сын бездарность, а она мечтала о всемирной славе, о династии… Но почему я поверила, что у меня не было и нет настоящей семьи? Почему поверила в пожар? Как же так вышло?

- Чего? Ты что несешь, малая?

Людка сжала с силой ее запястье, но женщина замолчала, сжав пухлые губы до белизны.

- Во, дура! Вот, считай, и закончилась твоя жизнь! Ку-ку! Сейчас, я катетер поменяю, подожди, а то вены опухли аж!

Люда мотнула головой, отпустила ее руку и вышла из палаты.

Тихий голосок разрезал тишину:

Людмила вернулась через минуту. Ловко справилась с ее венами и вновь вплотную приблизила лицо.

- Что говоришь? Ну-ка, я слушаю!

- Больно. И чувство вины, превращает в лед. Я попала в интернат в пятнадцать и ничего не помнила о прежней жизни. Память берегла меня от ненужных вещей. Ведь в пожаре все погибли! Но это не так…

- Ну-ка пошевелись?

- Не могу.

- А глаза открой? Ты бредишь, али спишь? Или притворяешься? – Люда с силой ущипнула незнакомку. Но та даже не пискнула от боли. Так крепко спит! Но ведь и тело как вата. – Ты не шевелишься, в курсе? Паралич!

- Мое тело в плену. Душе больно…

- Ах вот оно что! – прошептала Людмила, разбирая слова через раз, но услышав главное. – Главврач значит прав, твои показатели в норме, но из-за пережитого стресса мозг пока отказывается давать команду говорить и двигаться. Когда ты в себя приходишь. Вот сейчас проснешься и снова будешь молчать как рыба! Ну ладно, хоть болтаешь! А руки и ноги то не слушаются! Мозг твой нерабочий! Молчишь?

Людка цокнула, покачала головой. Окинула взглядом худое ее тело. Позавидовала бы формам, да то болезнь. Может и нежилец уже!

- Ну, ничего, может, восстановишься. Если не сказочки все это. А то знаешь, есть и еще другая, неофициальная так сказать версия. Знаешь какая? Что с головой у тебя не все в порядке. Тронулась умом. Отсюда и галлюцинации, и речи вот эти. Лежал тут у нас как-то товарищ, так он и во сне, и наяву себя генералом инопланетных войск объявлял. И так правдоподобно говорил, что сейчас в дурке лечится. Ох, несчастная девка! И за что тебе такое в твои то годы. А лет-то тебе сколько? Двадцать пять? Тридцать? Может, сорок? Вот ей богу не пойму.

Девчонка снова молчала. Глаза закрыты. Губы бездвижны.

- Уснула? Ну как всегда…

Дыхание ровное. Пульс успокоился до обычной частоты.

***

- Эй! – Людка резко хлопнула ее по плечу. И незнакомка, вздрогнув губами, распахнула глаза. – Как зовут?! – прокричала.

- П…п…

- На «П»? Патрисия какая? Судя по репликам твоим! – громко рассмеялась. – А знаешь что? Ну-ка на, в зеркало глянь, может что скажешь?!

По-ли-на…

Произнесла я мысленно, пробуя буквы на вкус.

Перед лицом зеркальная гладь, в которую смотрюсь. И не узнаю.

Облизнулась, перевела взгляд с сухих губ на глаза. Они серые, словно грозовое небо. Пустые. Одинокие.

Взгляд выше. Короткий ежик коричнево-рыжих волос на черепе, марлевая повязка в бурых кляксах засохшей крови. Или йода.

Вдох. Выдох.

Мотнула головой, закрывая глаза.

- Ну что, узнала себя? Как зовут? – молодая медсестра убрала от моего лица овальное зеркало на ножке.

Нет. Не узнала. Только имя Полина на языке, с которого она не может проронить и слова. Пыталась что-то сказать, но лишь невнятно слабо мычу.

- Во-о дела! – протянула Людмила. Кажется, ее так зовут. – Мы тут всем персоналом за тебя переживаем. Все ждали, пока очнешься и хоть что-то расскажешь. А то ситуация то вообще непонятная. Найдена на берегу еле живая, вся перебитая! Ноги твои словно молотком прошлись, еще и собака или крыса покусала! Ой, как вспомню, какой тебя привезли, жутко становится. Неделю без сознания была. Очнулась и вот тебе на. Ничего не помнишь?

Я чуть мотнула головой. Перед глазами образы, быстро сменяющие друг друга, но уцепиться хоть за один из них – не получается.

Но я ведь Полина? Не зря это имя пришло в голову, едва я открыла глаза. А может, и нет…

- Молчишь? – медицинская сестра сощурилась. – А вот во сне бормочешь. Хрень правда всякую, но говоришь! Ну, ничего, время лечит. Главное, что в себя пришла. А пальчиками то пошевели?

Я сглотнула слюну, что колючей иголкой царапнула сухое горло. Не без усилия, но смогла пошевелить пальцами правой руки. Остальная часть тела, словно не слушалась меня и отказывалась повиноваться.

- Ну, уже хорошо. – Протянула задумчиво девушка. – Ладно, отдыхай. Я позже зайду. Там к тебе полиция скоро зайдет, ориентировку составят, портрет твой. И Руслан приедет – святой человек! У него столько денег и власти, а такая душа добрая. Вот на ремонт больницы нам дал денег, пациентам помогает. У него в семье горе было, сестра без вести пропала когда-то давно, лет двадцать назад. В пятнадцать ушла из дома и не вернулась. Мать его от горя с ума до сих пор сходит. Богатая женщина, с мэром дружит. Все есть у них – дома, машины, заграницы. А она спать не может – не зная где ее ребенок. Бедная женщина! И Руслан с тех пор людям только добро делает. И все сестру ищет. Святой! Вдруг, и тебе поможет?

Глава 7

- Она очнулась, - бросила хмуро Людка. – Доволен? Может, женишься на ней.

Она засмеялась громко и хрипло, каркая словно ворона. Борис посмотрел на нее как на дуру и молча засунул в рот ложку картофельного пюре. Мать опять пюре столкла не с молоком, а на воде. Он как питаться этой херней должен? Он мужик уже, а не пацан слюнявый.

Злость набирала обороты.

- И что она? – спросил он, чтобы отвлечься и чуть успокоиться.

Людка вытащила из микроволновки контейнер. Запахло рыбой. Села за стол напротив, открыла крышку. Капли подливки разлетелись во все стороны: на ее лицо, на стенку за ней, выкрашенную в светло-розовый. Он опустил голову – на его тёмно-зелёную форму тоже прилетело. Вот не дрянь же, а?

Борис тяжело выдохнул. Ложка пюре. Половина котлеты. Жует и слушает.

- В себя пришла. Вот точно говорят на молодых и красивых все как на собаках заживает. Думали, не очнется уже. Только вот показатели в норме, а сама как овощ. С головой что-то. Не помнит ничего. Амнезия. Полнейшая.

- Серьезно?

- Ага.

- Так она говорит? Но не двигается? Ясней выражайся!

Людка посмотрела на него недовольно.

- Не говорит она. Мычит только. И не шевелится.

- А личность установили? – Борис замер, преставая жевать.