Тайный Левиафан. Советский коммунизм: секретность и государственная мощность

Винсент Джелозо и Александр Солтер, специалисты по истории экономики, утверждают, что защита – это обратная сторона извлечения средств. Более богатые страны могут вкладывать больше средств в государственную мощность не потому, что она продуктивна, а потому, что позволяет извлекать бо́льшую ренту из общества. В глобальном обществе слабые государства могут быть разграблены хищниками, и те из них, кто побогаче, будут представлять большую ценность как объекты грабежа. Таким образом, вероятно, более богатые страны вкладывали больше средств в государственную мощность не потому, что это вело к процветанию, а потому, что это позволяло защитить однажды достигнутое процветание[109].

Такой взгляд на мощность государства не удивил бы историка Ричарда Тилли, оставившего нам знаменитую фразу: «Война создала государство, а государства создают войну»[110]. Его с энтузиазмом поддержал бы немецкий экономист XIX века, сторонник объединения Германии Фридрих Лист, отвечавший на «английскую» идею, что богатая экономика важнее мощного государства, следующим образом:

Сила имеет большее значение, чем богатство, потому что с помощью силы нация может не только открыть новые источники производства, но и удержать в своем владении как старое, так и недавно приобретенное богатство и потому что противоположность могуществу – а именно слабость – ведет к передаче от всего, чем мы обладаем, не одного лишь приобретенного богатства, но и наших производственных сил, нашей цивилизации, нашей свободы, а может быть, даже нашей национальной независимости, в руки тех, кто превосходит нас в могуществе[111].

Коммунизм и мощность государства

Выше я указал, что опыт коммунистического государственного строительства не нашел освещения в трудах ученых, пишущих о государственной мощности. Чем отличалось коммунистическое государственное строительство? Факты свидетельствуют о двух вещах. Во-первых, по основным показателям коммунистические государства демонстрировали необычайную мощность[112]. А во-вторых, время имело значение: мощность коммунистических государств оказалась относительно долговечной.

Графики 2 и 3 сравнивают мощность государства относительно богатых стран с рыночной экономикой, входящих в ОЭСР, и несколько менее богатых стран, находившихся под властью коммунистов и входивших в СЭВ – Союз экономической взаимопомощи, во главе которого стоял СССР. Я выбрал 1980 год, незадолго до конца холодной войны, когда власть коммунистов во всех этих странах была еще прочной. На графиках представлены два показателя мощности государства – доля налоговых поступлений и доля государственной собственности в экономике. Эти аспекты государственного потенциала важны сами по себе. Кроме того, если они достигают высоких значений, это указывает и на принудительную способность. Высокие налоговые ставки подталкивают к уклонению от уплаты налогов, которое необходимо пресекать и подавлять. Значительная доля государственной собственности, вероятно, в прошлом потребовала принудительного изъятия частных активов, а в настоящем требует постоянного подавления частных предприятий, угрожающих ослабить государственную монополию.

На графиках эти показатели представлены в сравнении со средним реальным ВВП на душу населения в каждой стране. Как говорилось в этой главе, мощность государства, скорее всего, будет увеличиваться по мере роста уровня его экономического развития (как указано выше, направление причинно-следственной связи остается предметом споров). Поэтому, прежде чем связывать более высокий уровень мощности государства с правлением коммунистов, мы должны проверить, нельзя ли его связать с более высоким уровнем благосостояния.

График 2. В экономиках коммунистических стран в 1980 году доля налоговых поступлений была более высокой, вне зависимости от их уровня экономического развития

Примечание: см. Приложение к этой главе и табл. 2а.1. На графиках 2 и 3 используются двухбуквенные коды стран мира, принятые Международной организацией по стандартизации (ISO 3166-1 alpha-2).

Графики дают четкий ответ на этот вопрос: решающую роль сыграло правление коммунистов. Что касается бюджетно-налоговой способности (см. график 2), мы видим, что экономики стран СЭВ, как правило, отличались более высоким уровнем налоговых поступлений (в среднем 49 %). На первый взгляд, в этом нет ничего исключительного, потому что подгруппа государств с рыночной экономикой в Северо-Западной Европе (Австрия, Бельгия, Дания, Нидерланды, Норвегия, Финляндия, Франция и Швеция) показывает примерно такой же уровень налоговых поступлений – впрочем, многие другие страны ОЭСР находятся ниже на графике. Однако этот показатель демонстрирует, что высокая доля налоговых поступлений группы стран СЭВ была исключительной, если принимать во внимание их уровень дохода. Страны СЭВ были относительно бедными с точки зрения реального ВВП (6–8 тысяч международных долларов на душу населения). Подгруппа стран с рыночной экономикой и столь же высокой бюджетно-налоговой способностью была гораздо богаче (12–16 тысяч международных долларов на душу населения). Другими словами, страны, находившиеся под властью коммунистов, обладали такой же бюджетно-налоговой способностью, как и страны с рыночной экономикой, превышавшие их богатством примерно вдвое.

График 3. В экономиках коммунистических стран около 1980 года доля государственной собственности была более высокой, вне зависимости от их уровня экономического развития

Примечание: см. Приложение к этой главе и табл. 2а.1. Выражаю благодарность Бранко Милановичу за рекомендацию источников и обсуждение возможности сравнить различные страны и различные системы национальных счетов.

Кроме того, этот график позволяет нам сравнить бюджетно-налоговую способность группы стран СЭВ и стран ОЭСР, имевших на тот момент примерно такой же уровень дохода, – Испании и Португалии. Доля налоговых поступлений в группе стран СЭВ была выше примерно на 20 % ВВП – огромное преимущество.

Контраст между странами СЭВ и странами ОЭСР еще более очевиден на графике 3 (здесь добавлен Китай, не бывший членом СЭВ). Здесь мерой является доля государственных или общественных корпораций в экономической деятельности в 1980 году или около того. Эта мера показывает масштаб и разнообразие деятельности правительства, выходящей за рамки функций государственного управления, которыми занимаются почти все государства, – обороны, охраны порядка, образования и прочих. Различия огромны, пересечений между группами нет. В среднем по группе стран СЭВ доля государственной собственности составляет 92 % национального дохода, а в Китае – почти 80 %. Средний показатель по группе стран ОЭСР составляет около 9 %. Эту разницу невозможно объяснить относительным уровнем дохода, поскольку, если бы высокий уровень развития статистически коррелировал с высоким уровнем государственной мощности, все было бы наоборот.

До сих пор, рассуждая о мощности государства в коммунистических странах, мы использовали статические данные, зафиксированные в конкретный момент времени. Но время само по себе является измерением мощности государства. Коммунистические государства не только обладали исключительными возможностями, они оставались жизнеспособными дольше, чем другие виды авторитарных режимов и некоторые демократии.

Если сравнивать их с устоявшимися либеральными демократиями Северо-Западной Европы или Северной Америки, коммунистические государства могут показаться хрупкими и недолговечными. Но, возможно, надо использовать другое мерило. Двадцать лет назад политолог Барбара Геддес написала:

По крайней мере с 1950-х годов многочисленные аналитики, изучавшие коммунистические режимы, подчеркивали присущие им функциональные нарушения и противоречия. Когда эти режимы наконец рухнули, эти функциональные нарушения назывались в качестве причины крушения. Но эти политические системы просуществовали сорок лет в Восточной Европе и семьдесят лет в Советском Союзе[113].

Ни одно из уцелевших коммунистических государств с тех пор не потерпело крах. В наши дни в их число входят Северная Корея (основанная в 1948 году), Китай (1949), Вьетнам (1955), Куба (1959) и Лаос (1975). В 2022 году Северная Корея прошла 74-летнюю отметку, которую не сумела миновать советская власть в России, а в 2023 году эту границу преодолел и Китай.

Многочисленные наборы данных наглядно показывают, что однопартийные диктатуры являются особенно долговечными формами авторитарного правления, а среди них первое место занимают коммунистические государства[114]. Считается, что однопартийные режимы живут дольше, чем другие (например, военные и персональные диктатуры), потому что находят способы институционализировать распределение ренты, карьерный рост и наследование, не позволяя внутриэлитным спорам перерастать в прямые столкновения[115]. В то же время не все однопартийные режимы одинаковы. Самые долговечные из них – «революционные автократии», которые берут свое начало в гражданских и внешних войнах. Как пишет политолог Жан Лашапель с соавторами:

Попытки революционных элит радикально изменить существующий социальный и геополитический порядок вызывают активное внутреннее и международное сопротивление, нередко выливающееся в гражданскую или внешнюю войну. Эти военные конфликты представляют собой экзистенциальную угрозу для новых революционных режимов, а в некоторых случаях, как, например, в Афганистане и Камбодже, уничтожают их. Но там, где режим выживает, военный конфликт оставляет ему важное наследство из четырех элементов: (1) сплоченную правящую элиту, (2) лояльных военных, (3) мощный аппарат принуждения и (4) уничтожение конкурирующих организаций и альтернативных центров власти в обществе. Это наследство помогает вакцинировать революционный режим от дезертирства элиты, военных переворотов и массовых протестов – трех основных источников крушения авторитаризма[116].

Долговечность режима имеет значение. Это не просто знак политической жизнеспособности. Это еще и необходимая предпосылка экономической модернизации. Чем дольше режим может продержаться, не разрушаясь и не сползая в насилие, тем дольше период, в течение которого государственное хозяйство может развиваться без сбоев. Коммунистические страны смогли провести индустриализацию своей экономики и модернизацию армии не только потому, что это было приоритетом, но и потому, что они смогли подавить политический конфликт на десятилетия, дав своей политике время сработать.

Правители этих стран были настроены править бесконечно долго, наращивая при этом экономическую и военную мощь. Возможно, все это закончится завтра. Название книги Алексея Юрчака о «последнем советском поколении» – предостережение, которое коммунистическим правителям посылает сама история: «Это было навсегда, пока не кончилось»[117]. Но пока что для некоторых из них завтрашний день откладывается.

Подведем итог: коммунистические государства, находившиеся под стабильным авторитарным управлением, были самыми грозными Левиафанами последних 100 лет, а возможно, и всех времен. Они возникли в результате государственного строительства «сверху вниз», осуществлявшегося на фоне разрухи межгосударственных и гражданских войн. Они мобилизовали экономику вопреки всем общепринятым экономическим принципам – без верховенства закона, без защиты частной собственности и частных контрактов, без поощрения рыночной конкуренции. Долговечность коммунистических режимов и тот факт, что некоторые из них сохранились по сей день, показывают всему миру, что планы коммунистов относительно экономической и военной модернизации остаются обоснованными. Если в некоторых местах и в некоторые моменты времени экономические результаты были плачевными, то в других – поразительными. Глобальное влияние китайской промышленности, экспорта и военной мощи – лишь позднейший тому пример.

Несмотря на возможности и устойчивость, продемонстрированные коммунистическими государствами, в научных трудах после окончания холодной войны наблюдается тенденция преуменьшать значение коммунистического опыта государственного строительства. Это пренебрежение заметно по выбору регионов и периодов, из которых черпают данные многочисленные исследования государственной мощности. Тем не менее коммунистический опыт показывает, что государственное строительство «сверху вниз» гораздо более эффективно и устойчиво, чем это принято считать.

Более того, может быть, однажды коммунизму и придет конец, но пока он еще не закончился. Успеет ли Китай стать первой коммунистической страной в клубе богатых стран? Читатель может отнестись к этому с оптимизмом или скептицизмом. Но на данный момент утвердительного ответа не существует – только время покажет. Между тем более глубокое понимание сильных и слабых сторон государственной мощности при власти коммунистов дает нам возможность хотя бы подступиться к возможному ответу на этот вопрос.

Баланс секретности и государственной мощности

Государства, находившиеся под управлением коммунистов, развили исключительные государственные возможности. Но насколько удобными для применения были те возможности, которыми они планировали воспользоваться? Чтобы понять, почему сразу встает этот вопрос, можно подумать об интернете. Интернет наделяет нас такими возможностями, как немедленный доступ к всемирной информации и мировой торговле, который изумил бы гостя из 1970 года. Но каждый интернет-пользователь помнит, как досадно, когда доступ к аккаунту оказывается закрыт из-за забытого или перепутанного пароля. Иногда интернет оказывается не очень удобным для использования.

Черта интернет-торговли – баланс безопасности и удобства пользования. Как пишет специалист:

Мой коллега любил язвить: «Что, доступ закрыт? Отлично, меры безопасности работают». Это означает, что администрирование мер безопасности фундаментально противоречит администрированию сети – по факту, их цели противоречат друг другу… В сущности, имеется баланс безопасности и удобства. Самая безопасная система – та, что отключена и спрятана в сейфе[118].

Как работает баланс безопасности и удобства пользования? Когда уровень безопасности на интернет-сайте невелик, а планка занижена, появляются хищники и начинают пожирать тех, кто недостаточно осторожен. Доверие пользователей стремительно падает. Введение пароля – однозначно шаг вперед. Оно повышает мое доверие к интернету и увеличивает готовность им пользоваться. Вскоре пароль есть у всех законных владельцев аккаунтов. Начинается гонка вооружений. Воры учатся взламывать пароли и красть личные данные. Повышение сложности паролей, появление дополнительных вопросов и многофакторная аутентификация усложняют задачу злоумышленников по взлому защиты моего аккаунта и краже моих учетных данных. Но эти меры предосторожности усложняют работу не только преступникам. Ничего противозаконного в моих действиях нет – но и мне самому становится сложнее подтвердить свою личность. Такова плата за повышение безопасности моих активов: они становятся менее удобными для использования.

Это и есть баланс безопасности/удобства. Слишком мало безопасности – и система разорена ворами. Повышение уровня безопасности кажется хорошей мыслью, но система становится более сложной в использовании. Слишком много безопасности – и воры заблокированы, но и честным людям невозможно пользоваться системой. Где-то существует нужный уровень безопасности – но где?

Судя по всему, государственная секретность оказывает такое же воздействие на мощность государства. На низких уровнях секретность продуктивна: она отсекает оппортунистов и смутьянов, что позволяет повысить уровень эффективности. Однако на определенном этапе издержки секретности возрастают настолько, что мощность государства начинает снижаться. На этом этапе возникает баланс секретности и государственной мощности – необходимость выбирать между первым и вторым.

Что именно приводит к возникновению подобного баланса? Налицо три фактора. Во-первых, по мере нарастания секретности правительство вынуждено выделять все больше ресурсов на поддержание «режима секретности» и управление им. Эти ресурсы приходится переводить с других направлений, что становится все большим бременем для государства.

Второй фактор, который вступает в игру по мере роста секретности, не менее важен, но более замысловат: речь о переплетении различных функций. Секретность позволяет выполнять одни функции и отключает возможность выполнения других – и первое переплетено со вторым настолько плотно, что не поддается разъединению. Примером будет переплетение работы над ошибками с управлением авторитетом (или репутацией). Допустим, какая-то стратегия привела к дурным последствиям: чрезмерная быстрота советской индустриализации конца 1920-х – начала 1930-х годов стала непосредственной причиной голода, погубившего миллионы людей. Чтобы поддержать авторитет партии и ее вождей, сведения о голоде были строго засекречены. Из-за этого частные лица и большинство чиновников были лишены информации, которая могла бы помочь предотвратить повторение этой катастрофы. Таким образом, обеспечивая сохранение авторитета, секретность одновременно препятствовала работе над ошибками.

Экономисты Георгий Егоров, Сергей Гуриев[119] и Константин Сонин[120] приводят свидетельства, подтверждающие наличие подобного переплетения: используя данные за период с 1995 по 2007 год и принимая во внимание уровень доходов, показатели развития демократии и природные ресурсы, они демонстрируют, что качество бюрократической работы в более чем 130 странах безусловно и существенно повышается в зависимости от степени свободы СМИ[121]. Проблема авторитарного правителя заключается в том, что свобода СМИ открывает канал, позволяющий улучшить планирование и реализацию политики, но этот же канал может облегчить распространение критики и координацию действий противников.

Другой пример – переплетение сокрытия (от внешнего противника) с возможностью сотрудничества (внутри страны между управленцами, отвечающими за государственные дела). Предположим, местоположение секретного объекта зашифровано, а ключ хранится в тайне. Посторонние, у которых нет ключа, уже не могут найти объект на карте. Но и свои люди – скажем, управленцы, имеющие вполне легитимные дела, связанные с секретным объектом, – не могут найти, если у них нет ключа. В этом реальном примере (который будет показан в главе 4) секретность сработала как выключатель, одновременно включивший сокрытие и выключивший возможность сотрудничества.

Наконец, третий фактор баланса секретности и государственной мощности. По мере усиления секретности она становится прикрытием для тех, кто прибегает к ней не в интересах государства, а по причине жадности или лени. Хотите проверить мою работу? Нет, она секретная. Вы хотите знать, сколько денег я имею право с вас взять? Нет, это тоже тайна.

График 4. Баланс секретности и мощности: по мере того как уровень секретности повышается, мощность государства растет, достигает максимума и затем падает

Примечание. На данном графике по горизонтальной шкале показана степень секретности (определяется как усиление регулирования информации и ужесточение наказаний за нарушение режима секретности). По вертикальной шкале измеряется мощность государства. Cmax обозначает максимально достижимый уровень государственных возможностей, а S* – степень секретности, обеспечивающую максимум в точке X. В этой главе утверждается, что граждане демократического государства, скорее всего, предпочтут варианты, находящиеся слева от максимума, например Y, тогда как авторитарный правитель, скорее всего, предпочтет вариант справа, например Z.

График 4 отражает смысл этой дискуссии. На нем видно, что мощность государства (возрастающая вертикально) является функцией секретности (возрастающей горизонтально слева направо). Секретность становится более интенсивной благодаря более усиленному регулированию и ужесточению наказания за несоблюдение. Я исхожу из предположения, что секретность имеет убывающую отдачу и возрастающие издержки. При низкой интенсивности секретности затраты на нее низки, а выгоды высоки. Восходящая часть кривой отражает те аспекты секретности, которые способствуют укреплению мощности государства, обеспечивая минимальную гарантию того, что оно сможет принимать решения, не подвергаясь манипуляциям со стороны внешних и внутренних противников. Пока предельные издержки низки, а выгоды высоки, государственная мощь растет. Постепенно издержки растут, а выгоды уменьшаются, и в точке Х возможности государства достигают своего пика, после чего идут на спад. По мере дальнейшего повышения секретности государственная мощность снижается, потому что слишком много ресурсов расходуется на обеспечение растущего объема и разнообразия секретов, потому что секретность слишком усложняет государственные дела и потому что лица, посвященные в секреты, имеют все больше возможностей использовать их для личной выгоды[122].

Из этого подхода следует, что где-то на графике должен быть «правильный» уровень секретности, – но где? Именно этот вопрос был задан журналисту и бывшему шпиону Марку Франкленду во время его обучения в Секретной разведывательной службе Великобритании в 1958 году.

Мы должны были написать сочинение на тему «Экономический уровень безопасности». Тотальная безопасность приводит к параличу просто потому, что если никто не будет ничего ни делать, ни говорить, результатов тоже не будет. Слишком низкий уровень безопасности приводит к катастрофе. Где же золотая середина? Тема сочинения была в качестве сюжета для обсуждения столь же прекрасна или столь же бессмысленна, как средневековый спор о количестве ангелов, которые могли бы разместиться на острие иглы[123].

Несмотря на кажущуюся схоластичность, определение золотой середины, «правильного» уровня секретности, является вполне практическим вопросом для всех государств, вопросом, для которого крайне важно найти хотя бы приблизительное решение. Но где же эту золотую середину искать? Было бы просто, но неправильно отождествить ее с точкой X, где возможности государства достигают своего максимума.

Достаточно подумать минуту, чтобы понять, что это ошибка. Ответ зависит от государственного устройства. В либеральной демократии, ценящей «информированных граждан», избиратели могут быть склонны рассматривать секретность как необходимое зло. Если это так, они будут готовы пожертвовать частью возможностей государства, чтобы снизить уровень секретности, и вместо Х предпочтут, скажем, Y. Да, в этом случае придется смириться с определенным уровнем открытости иностранному влиянию, как желанному, так и нежеланному, и политической конкуренцией внутри страны, время от времени приводящей к возникновению патовых ситуаций, но, возможно, такую цену стоит заплатить за право граждан быть полностью вовлеченными в принятие решений или ставить под вопрос власть тех, кто эти решения принимает.

А вот с точки зрения диктатора секретность – не необходимое зло, секретность – это благо. Диктатор будет готов пожертвовать частью возможностей государства, чтобы повысить уровень секретности. Справа от точки Х, где секретность начинает ослаблять мощность государства, лежит точка Z. В данном случае правитель добровольно жертвует частью государственной эффективности, чтобы скрыть ошибки и преступления, сохранить видимость компетентности и подавить критику и оппозицию.

Судя по всему, коммунистические партии, находившиеся у власти, имели две цели: укрепить свою собственную власть и построить могучее государство. На первый взгляд казалось, что эти две цели вполне совместимы. Но если посмотреть внимательнее, очевидно, что необходимость соблюдения баланса секретности и мощности вбивает между этими целями клин. Секретность могла обеспечивать прочность режима и вместе с тем способствовать государственному строительству, но лишь до какого-то предела. А на следующем этапе повышение секретности продолжало укреплять позиции правящей партии, но начинало идти во вред государству. Это происходило потому, что затраты на секретность начинали подтачивать возможность государства делать что-либо кроме хранения собственных секретов и удержания правящей партии у власти.

В идее того, что диктатор вынужден идти на компромиссы, нет ничего нового. Любому авторитарному правителю приходится тратить ресурсы на подавление или подкуп оппонентов. Для этого необходимо перенаправить ресурсы, которые могли бы быть использованы иначе[124]. Опять же, чем диктатор грознее, тем сложнее ему рассчитывать на то, что окружающие его льстецы поделятся с ним нежелательными фактами: таким образом, ради получения податливого окружения он жертвует правдой[125]. Другой известный факт – баланс компетентности и лояльности чиновников: автократические режимы склонны продвигать госслужащих вверх скорее по принципу абсолютной лояльности и преданности лидеру, чем по принципу общего уровня компетентности[126]. Вклад этой главы заключается в том, чтобы определить секретность как одно из полей, вынуждающих диктаторов искать баланс.