Убийство Сесили Тейн

— Пуля у вас?

Доктор покачал головой:

— Нет, она прошла навылет, вышла чуть левее позвоночника. Полагаю, кто-то из ваших людей ее уже подобрал, инспектор?

— Она у меня, — отозвался Хершман. — Кольт тридцать восьмого калибра. Самое ходовое оружие, какое только бывает.

Подойдя к южной стене спальни, он указал на деревянную панель чуть ниже одного из больших окон, выходивших на задний двор.

— Вот след от попадания.

Доктор Сейлер, окружной прокурор и Спайк сгрудились вокруг инспектора, разглядывая в мягком крашеном дереве панели небольшую вмятину глубиной в четверть дюйма.

— Что ж, давайте позовем сюда горничную, — сказал Трейси. — Хочу сам расспросить ее обо всем по порядку.

Хершман отдал распоряжение одному из полицейских, поставленных у дверей гостиной, и вскоре снизу поднялась полногрудая, довольно миловидная молодая женщина лет двадцати пяти. Судя по имени — Эмма Блумстед, — следовало ожидать скандинавской флегматичности и мучительного косноязычия, однако все оказалось совсем не так. Она принадлежала ко второму поколению иммигрантов и говорила совершенно свободно. События минувшей ночи явно потрясли ее, но в то же время она была немало польщена тем, что оказалась в центре внимания властей.

— Как давно вы служите в этом доме? — начал допрос Трейси.

— Около пяти лет.

— И вчера ночью из всей прислуги в доме оставались только вы?

— Да, сэр.

— Итак, Эмма, — продолжал Трейси совершенно излишним в данном случае заискивающим тоном, — расскажите-ка нам во всех подробностях, что именно произошло вчера вечером, насколько вы помните.

— Ну, около восьми миссис Тейн ушла с мистером Спенсером, как она частенько делает, и...

— Стало быть, мистер Спенсер — близкий друг и часто здесь бывает?

— Дважды в неделю, по понедельникам и четвергам, и они всегда куда-нибудь уходят вместе. Должно быть, у него куча денег, потому что она вечно наряжается в шикарные вечерние платья, будто собирается в какие-нибудь шикарные места. В общем, вчера около восьми она с ним уходит и говорит мне, что они вернутся часам к полдвенадцатого, а это как-то рановато, потому что обычно они заявляются домой в час, в два, в три, а то и в четыре. Ну вот, потом я поднялась сюда и немного прибралась: развесила платья, вытряхнула пепельницы, убрала туфли и всякое такое, а затем спустилась вниз, и тут же мистер Тейн звонит мне и посылает на угол опустить письмо. А вскоре после того, как я вернулась, он и сам ушел — часов около девяти. А потом, где-то в полдвенадцатого, вернулись миссис Тейн с мистером Спенсером, позвонили мне и велели принести наверх льда и воды «Виши», что я и сделала.

— Наверх — то есть сюда, в гостиную? — перебил окружной прокурор.

— Да, сэр, прямо в эту комнату. Я принесла все на подносе: миссис Тейн сидела вон там на кушетке, а мистер Спенсер слонялся по комнате, дожидаясь, когда можно будет взяться за шейкер для коктейлей. Так что я оставила поднос и снова пошла вниз.

— Вниз? На первый этаж?

— Нет, в гостиную для прислуги, в полуподвал. А чуть погодя, после того как я отнесла поднос в гостиную, зазвонил колокольчик в передней первого этажа — это мистер Спенсер требовал свою шляпу и трость. Я подала их ему, и он ушел.

— Как он выглядел — нервничал, спешил?

— Ничуть не бывало. Спокоен как удав. И никуда не торопился. Пытался даже пошутить со мной, но я эти шуточки пресекла. Ничего хорошего не выйдет, если станешь любезничать с хозяйкиными ухажерами.

— А мистер Тейн знаком... знает об этом мистере Спенсере? — с многозначительной интонацией осведомился Трейси.

— Еще как знает, и разговаривает с ним вполне дружелюбно. Да вот хоть вчера вечером: когда мистер Спенсер зашел за миссис Тейн, хозяин встретил его внизу, в парадной гостиной, они велели мне подать сельтерскую и шотландский виски и преспокойно распивали себе хайбол, как закадычные дружки.

— Вы случайно не помните, о чем они говорили? Может, услышали что-нибудь?

Горничная на мгновение задумалась, шаря в закоулках памяти в поисках обрывков разговора.

— Да ни о чем особенном. Просто болтали о всякой всячине, ну, как это у мужчин водится. Мистер Тейн хвастался новой клюшкой для гольфа и так ею размахивал, что едва не переколотил все вокруг. А вскоре спустилась миссис Тейн, они втроем постояли и поболтали еще минутку; и тут я услышала, как мистер Тейн наказывает им вернуться пораньше — прямо будто она ему дочка, а не жена, — и мистер Спенсер ответил, мол, да, они будут дома около половины двенадцатого.

Горничная фыркнула. Было очевидно, что подобного благодушия со стороны хозяина она не одобряет. По ее понятиям, обманутый муж должен вести себя совсем иначе.

— Вернемся к вашему рассказу: мистер Спенсер позвонил, чтобы ему подали шляпу и трость, и вы их ему отдали. А что было дальше?

— Он ушел, а я спустилась обратно к себе.

— Вы помните, который был час?

— Да, сэр. Была ровно одна минута первого. Я специально посмотрела на часы, потому что мистер Тейн всегда велел мне не ложиться до половины первого — на случай, если он вернется и ему что-нибудь понадобится. Помню, еще подумала, что мне осталось посидеть всего минут двадцать пять, а спать очень хотелось. И в половине первого я пошла в кровать.

— Поднимаясь по лестнице мимо дверей миссис Тейн, вы не заметили ничего странного?

— Нет, сэр. — При мысли о том, что в половине первого ночи она прошла мимо комнаты, где лежала убитая женщина, поутихла даже словоохотливость Эммы Блумстед.

— Дверь была открыта?

— Я не обратила внимания.

— Вы сразу легли и уснули? Никакого шума или подозрительных звуков в доме не слышали?

— Нет, сэр.

— И звука выстрела тоже?

— Нет, сэр.

— А пока сидели в полуподвале, в гостиной для прислуги, ничего не слышали?

— Ой, нет, там, где строят сабвей, стоит такой грохот, что собственного крика не услышишь.

— Иными словами, звука выстрела вы не слышали ни до того, как легли спать, ни после.

— Точно так.

— А когда вы уснули, что было дальше?

— Ну, проснулась я оттого, что у меня в комнате звонит колокольчик. Спустилась сюда, а тут мистер Тейн и...

Эмма с опаской покосилась в сторону спальни.

— И какую картину вы застали?

— Мистер Тейн был вон там, — она кивнула на арку, — склонился над миссис Тейн и вроде как тряс ее, будто пытался от нее слова добиться. Сам прямо не свой, весь дрожит, говорит скороговоркой. Велел мне позвонить доктору Партриджу, нашему соседу. Я кинулась к телефону, а он не работает, ну я тогда сама побежала к доктору, и он тут же со мной пришел.

— Вы говорите, телефон не работал? — вмешался инспектор.

— Да, сэр.

— Какой именно?

— Да вон тот, — она указала на аппарат, искусно спрятанный за пышными фижмами дрезденской пастушки. Рядом лежала маленькая записная книжка с алфавитным указателем, где значились адреса и телефоны.

Хершман быстро пересек комнату и снял трубку, но в ней стояла тишина. Он несколько раз нажал на рычаг — аппарат был мертв.

— Внизу и наверху, в комнате мистера Тейна, телефоны работают, а этот нет, — пояснила горничная, и брови Хершмана поползли вверх. Вдруг он наклонился и принялся разглядывать позолоченный шнур, который тянулся вдоль стены и уходил в распределительную коробку у самого плинтуса. Шнур, плотно прихваченный к штукатурке и дереву маленькими скобками, с высоты человеческого роста казался совершенно целым. Но, нагнувшись пониже, инспектор тихонько присвистнул.

— Перерезан! — он указал на место у самой коробки, где при ближайшем рассмотрении были видны перерезанные жилы.

Все четверо уставились на плинтус, и окружной прокурор вопросительно посмотрел на инспектора. Но если у Хершмана и были какие-то соображения на этот счет, он предпочел промолчать.

— А другие телефоны в доме в порядке? — спросил Трейси. Горничная кивнула:

— Да, мы сегодня утром ими пользовались. И ночью я вызывала полицию по тому, что внизу.

— Это уже после того, как вы вернулись сюда с доктором Партриджем?

— Да, сэр. Он сразу поднялся сюда, осмотрел миссис Тейн и сказал, что она мертва, а тогда мистер Тейн велел мне звонить в полицию.

— Доктора Партриджа сейчас можно увидеть?

— Вы в том смысле, можно ли его позвать?

Окружной прокурор кивнул.

— Да, сэр. Он совсем недавно ушел к себе и, думаю, никуда не делся — он ведь редко из дому выходит.

Прокурор жестом отпустил горничную, и Эмма с неохотой вышла из комнаты. На пороге она замялась, явно надеясь, что это захватывающее приключение продлится еще хоть чуть-чуть, если кто-нибудь вдруг вспомнит новый вопрос. Но вопросов больше не последовало.

— Пошлите-ка кого-нибудь из ваших людей за доктором, — сказал Трейси инспектору. — Я бы хотел... Какого черта ты творишь?

Предоставленный во время допроса самому себе, Спайк слонялся по комнате, бесцельно разглядывая безделушки: то теребил подушки на кушетке, то с глубокомысленным видом изучал украшения на письменном столе, то задумчиво заглядывал в пепельницы. Теперь же он стоял у туалетного столика и, выбрав среди россыпи хрустальных и серебряных флакончиков губную помаду, старательно выводил на собственных твердых губах жеманный «лук Купидона». Услышав голос брата, он обернулся и одарил всех дурашливой улыбкой.

— Какого черта ты творишь?! — По своей привычке в минуты раздражения окружной прокурор повторил вопрос, еще сильнее напирая на каждое слово.

— Очаровательно, правда? — Спайк закурил сигарету с таким видом, словно для джентльменов нет занятия естественнее, чем в разгар расследования убийства мазать губы бледно-оранжевой помадой.

Окружной прокурор с трудом сдержался. На миг показалось, что он вот-вот зафыркает, как кипящий от негодования чайник. Но он лишь произнес с укоризненным высокомерием:

— Позволь напомнить тебе, дорогой брат — раз уж ты, по-видимому, забылся, — что мы не в балагане.

Только присутствие врача и инспектора удержало его от очередной братской нотации. Ему ужасно хотелось повторить все утренние упреки, да еще и добавить пару новых, сообразно случаю. Появление доктора Партриджа пришлось как нельзя более кстати: оно отвлекло Хершмана и судмедэксперта от этого позорного зрелища — от его родного брата, валяющего дурака.

Имя Перегрин Партридж шло своему владельцу как нельзя лучше. Окрестив его так в далеком викторианском прошлом, родители с удивительной прозорливостью угадали, что со временем их отпрыск станет похож именно на Перегрина Партриджа — и ни на кого другого в целом свете. Это был маленький, суетливый, дотошный человечек с блестящими птичьими глазками и хлопотливыми манерами, которые совершенно не вязались с уныло обвисшими моржовыми усами.

По тому, как он поздоровался с окружным прокурором, сразу стало ясно: он вполне сознает собственную значимость в этом деле и, подобно Эмме, немало ею польщен. Грудь под старомодным двубортным жилетом слегка раздулась от важности — впрочем, в меру. Он уже больше десяти лет как оставил практику, но еще не забыл, как подобает держаться в присутствии смерти — особенно если эта смерть наступила при странных и таинственных обстоятельствах.

— Будьте так любезны, доктор Партридж, — сказал Трейси, — повторите для меня то, что вы сегодня рано утром рассказали инспектору Хершману.

Маленький доктор чуть было не выпалил: «С превеликим удовольствием!», но вовремя спохватился. С минуту он в серьезном молчании обдумывал просьбу Трейси, а затем размеренным, четким голосом начал свой рассказ:

— Мистер Тейн, как вам, несомненно, известно, провел вечер со мной. Точнее сказать, часть ночи. Мы оба страдаем бессонницей и частенько коротаем время за шахматной доской. Вчера мы играли примерно до без четверти четыре. Не прошло и пяти минут после его ухода, как ко мне в страшном волнении прибежала горничная Эмма и попросила прийти сюда. Я пришел и обнаружил миссис Тейн — мертвой.

Он сделал паузу, давая слушателям сполна прочувствовать драматизм рассказа.

— Скажите, в какой позе вы нашли тело?

— Оно лежало точно так же, как лежит сейчас. Вижу, ваш сотрудник ничуть его не потревожил.

— Вы проводили осмотр?

— Да, беглый, но настолько тщательный, насколько позволяли обстоятельства.

— Как по-вашему, в котором часу была убита миссис Тейн?

— Вероятно, около полуночи. Может быть, чуть раньше, может быть, чуть позже. Но определенно не позже часа ночи.

Хершман и Трейси, пораженные тем, насколько совпали выводы двух врачей, посмотрели на медицинского эксперта. Затем Трейси снова повернулся к доктору Партриджу и с тактичной осторожностью задал следующий вопрос:

— Доктор, вы случайно не знали этого Спенсера, с которым миссис Тейн вчера провела вечер?

— Только понаслышке. Мистер Тейн иногда о нем упоминал.

— Они были дружны?

— Ну, я бы так не сказал. Мистер Тейн и этот молодой человек были людьми разного склада ума и разных вкусов. Но мистер Тейн относился к нему терпимо. Он понимал, что миссис Тейн тянет на танцы и в театры, а поскольку сам он выходить не любил, то и не возражал. Насколько я понимаю... — Доктор замялся, словно сомневаясь, прилично ли говорить о таких вещах. — Насколько я понимаю, она хорошо ему платила.

— А, профессиональный жиголо?

— Что-то вроде того.

— Опять дело Шлокенхасс, — вставил Хершман, и окружной прокурор кивнул.

— Какое дело? — переспросил маленький доктор.

— Убийство Шлокенхасс, месяцев шесть назад.

— Ах да, припоминаю. В газетах тогда много об этом писали.

— Скажите, доктор, — продолжал Трейси, — после того как вы осмотрели миссис Тейн и удостоверились, что она мертва, что вы предприняли?

— Я занялся мистером Тейном. Было очевидно, что в моих услугах больше нуждается живой, нежели мертвая. У мистера Тейна уже несколько лет хроническая болезнь сердца. Он находился в состоянии шока — вполне естественном при подобных обстоятельствах, но в его случае особенно тяжелом. Когда приехала полиция, я уговорил его предоставить все их заботам, а самого увел к себе.

— И он сейчас у вас?

— Да. Полагаю, вы хотите его допросить?

— Разумеется, но если вы считаете, что сейчас он не в состоянии разговаривать, мы можем отложить это на несколько часов.

— Нет, пожалуй, вам лучше повидать его прямо сейчас. Я дал ему успокоительное, но действие лекарства уже проходит. Возможно, ему даже пойдет на пользу выговориться.

— Что ж, прекрасно, доктор. — Трейси указал на дверь, и все четверо — окружной прокурор, инспектор, доктор Партридж и Спайк — гуськом спустились по лестнице на первый этаж. Но у подножия лестницы, когда они уже собирались выйти из дома, перед ними появилась Эмма.

— Мистер Тейн вернулся домой, — объявила она, — и велел передать: если полицейские хотят его видеть, он у себя наверху.

Апартаменты Элтона Тейна располагались прямо над половиной его жены и имели точно такую же планировку. Но этим сходство и исчерпывалось. То было чисто мужское жилье: приглушенные зеленые и коричневые тона, мягкие потертые кожаные кресла, массивная ореховая мебель, хранящая следы долгой службы, слегка вытертый ковер, курительные столики, расставленные в самых удобных местах. Все здесь несло отпечаток настоящей жизни, а не модной прихоти декоратора.

Когда четверо мужчин вошли в комнату, Элтон Тейн стоял спиной к двери и смотрел в окно, выходящее на улицу. Это был высокий человек с густой шевелюрой цвета стали; плечи его поникли, словно кто-то внезапно обрушил ему на спину сокрушительный удар. Заслышав шаги, он медленно обернулся.

В молодости он, несомненно, был хорош собой. И теперь, в свои пятьдесят, он все еще оставался на редкость привлекательным, хотя время уже прочертило в углах его рта две резкие складки, а глубоко посаженные карие глаза потускнели. Вид у него был изможденный, костюм измят после неспокойного сна, от которого он только что очнулся. Он стоял перед вошедшими с каким-то странно бесстрастным лицом, словно ночная трагедия оглушила его и он лишь отчасти сознавал, что творится вокруг.

Несколько мгновений он просто стоял, словно не сразу осознав, что в комнате четверо посторонних. Затем жестом пригласил гостей садиться и опустился в кресло сам.

— Ну? — Одно короткое слово, но прозвучало оно так, будто застряло в пересохшем горле.

— Мистер Тейн, — начал окружной прокурор, — для вас это крайне мучительная процедура, и мне искренне жаль, что без нее не обойтись. Однако вы сами понимаете…

Тейн молча кивнул, и Трейси продолжил:

— Расскажите нам, пожалуйста, как можно подробнее все, что вам известно о том, куда отлучалась и что делала вчера вечером миссис Тейн.

Повисла недолгая пауза. Затем Элтон Тейн заговорил — тихо и сдержанно. По сути его рассказ совпадал со словами горничной и доктора Партриджа. После того как в восемь часов жена уехала, он написал письмо, отослал горничную опустить его в ящик, а сам отправился в свой клуб «Чатем» на Западной Семьдесят шестой улице.

Около полуночи он вернулся на Восемьдесят вторую улицу, зашел к доктору Партриджу, играл с ним в шахматы примерно до четырех утра, а потом пошел домой. Проходя мимо двери жены и заметив свет, он постучал. Ответа не последовало, он вошел и увидел ее мертвое тело на полу перед обчищенным сейфом. Тейн умолк; его лицо по-прежнему оставалось каменно-непроницаемым.

— Скажите, мистер Тейн, — произнес окружной прокурор, тактично уводя разговор от этой болезненной темы, — что вы знаете об этом молодом человеке, Спенсере?

Элтон Тейн на миг замялся.

— Право же, — выговорил он наконец, — я знаю о нем очень мало. Он был… э-э…

— Кажется, я понимаю. За определенную плату он сопровождал вашу супругу в рестораны и на танцы, куда вам самому ходить не хотелось.

Тейн кивнул.

— Только и всего?

— Да! — Он впервые повысил голос, и глаза его сверкнули. Но тут же, словно этот порыв разом отнял у него все силы, Тейн обмяк в кресле, а его руки безвольно повисли на обитых тканью подлокотниках. Когда он заговорил снова, самообладание вернулось к нему. — Да, я совершенно уверен, что ничего большего между ними не было. Жена была намного моложе меня, и… вкусы у нас различались.

— Он часто здесь бывал?

— Дважды в неделю. Его неизменно приглашали на вечер по понедельникам и четвергам.

— И вы относились к нему по-дружески?

Тейн кивнул:

— Он был… он… Он мне нравился. Казался славным малым. Собственно говоря, я даже несколько раз брал его с собой играть в гольф. Не могу поверить, что… что…

— Что он убийца вашей жены.

Когда окружной прокурор облек в слова его невысказанную мысль, Элтон Тейн вцепился в подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев. Но лишь повторил:

— Не могу в это поверить.

— Был ли в доме кто-нибудь еще вчера вечером между восемью и двенадцатью?

— Никого, кроме горничной, меня и Спенсера.

— Кто, помимо миссис Тейн, знал шифр от сейфа в ее спальне?

— Только я.

— Вы случайно не знаете, где живет Спенсер?

— Раньше он снимал квартиру где-то на Западной Сто четвертой улице, между Колумбус-авеню и парком. Точного номера я не помню, но раза два или три заезжал к нему после гольфа. Впрочем, недавно он переехал. Кажется, куда-то неподалеку отсюда, но где именно — сказать не могу.

— Быть может, — повернулся окружной прокурор к Хершману, — его телефон найдется в блокноте в комнате миссис Тейн?

— Будто мне самому это в голову не пришло, — ответил инспектор. — Страница на букву «С» отсутствует. Единственная во всем алфавите.

Глава III

Круглая дырочка в кушетке

По дороге обратно в Полицейское управление старшие спутники Спайка — Трейси и Хершман — вкратце припомнили громкое дело Шлокенхасс, взбудоражившее город полгода назад.

Грету Шлокенхасс — немолодую жену богатого пивовара и хозяйку множества кричащих, но дорогих украшений — нашли мертвой в гостиничном номере. Сердце пробила пуля, а драгоценностей на сто пятьдесят тысяч долларов след простыл. Как выяснилось, покойную часто видели в ночных клубах в обществе прилизанных юнцов, которым она щедро платила за услуги кавалеров. Четверых из них полиция задержала, но улик для предъявления обвинения не хватило, хотя за двумя уже числились кражи. Пришлось их отпустить. Ни убийцу, ни драгоценности так и не нашли.

Четыре недели газеты на все лады смаковали эту сенсацию: кричащие шапки во всю полосу, портреты убитой, ее безутешного, но вполне довольного жизнью супруга и четверых юных жиголо, которым не посчастливилось состоять у нее на жалованье.

— Пожалуй, стоит заглянуть в досье Шлокенхасс, как только вернемся в контору, — предложил окружной прокурор.

— Я как раз о том же подумал, — отозвался Хершман. — К тому времени и Милликен подоспеет с отпечатками пальцев.

— А пока суд да дело, — подал голос Спайк, впервые вступив в разговор после того, как его отчитали за выходку с помадой, — давайте почитаем, что об этом пишут в газетах.

Такси застряло в пробке прямо напротив киоска, куда только что доставили свежие пачки первых дневных выпусков. Спайк поманил мальчишку-газетчика.

— «Сан» и «Ивнинг пост» для этих двоих, — велел он, — а мне свеженький, сочный «График».

Машина тронулась, и все трое откинулись на спинки сидений, углубившись в чтение: окружной прокурор — с брезгливой опаской, инспектор — с рассеянным видом человека, занятого совсем другими мыслями.

Зато Спайк зашуршал страницами с явным смаком.

— Как водится, — объявил он, пробежав глазами первую полосу, — мой верный бульварный листок обскакал ваши часов на шесть. Тут вся подноготная.

И она действительно была тут как тут. Заголовки девяносто шестым кеглем. «Убита бриллиантовая королева». Извлеченные из редакционных архивов снимки Сесили Тейн и ее мужа. Особняк Тейнов, помеченный зловещим крестом. «Полиция ищет шейха ночных клубов». И Эмма Блумстед, бесстыдно выставившая напоказ ноги.

Окружной прокурор бросил короткий страдальческий взгляд на пеструю страницу и обреченно вздохнул:

— Началось.

А когда он добрался до приемной своего кабинета в управлении, газетная буря обрушилась на него во всей красе. Комната кишела репортерами, и притом весьма разъяренными. Каждому из них только что крепко досталось от редактора отдела городских новостей за то, что «График» обставила их на первом же выпуске. Ни одна другая газета в городе не успела дать этот материал. Инспектору и прокурору понадобилось добрых двадцать минут, чтобы пробиться сквозь толпу и град вопросов, но наконец они проскользнули в личный кабинет Трейси, где уже преспокойно расположился Спайк.

Дактилоскопист Милликен управился даже быстрее, чем рассчитывал инспектор, и уже приготовил для начальства пачку фотоснимков.

При взгляде на них и Трейси, и Хершмана осенила одна и та же мысль — архив по делу Шлокенхасс! — и секретаря прокурора, Лавлейса, тут же отрядили за папкой.

— Богатый улов, — пояснил Милликен, выкладывая на стол еще влажные отпечатки. — Как минимум четыре разных человека.

Трейси и Хершман с интересом принялись разглядывать снимки. На каждом было аккуратно подписано, откуда именно взят след: с края каминной полки... с уголка туалетного столика... с подлокотника кресла.

— А на стенном сейфе что-нибудь есть? — спросил инспектор.

— Ни следа. Судя по всему, вытерли начисто.

— Хм. — Инспектор было задумался над этой деталью, но тут вернулся Лавлейс с досье Шлокенхасс и прервал ход его мыслей.

В папке лежала кипа официальных бумаг и по две фотографии — анфас и в профиль — каждого из четверых молодчиков, задержанных в прошлом году по громкому делу об убийстве и краже драгоценностей. Под каждой карточкой аккуратным рядком шли пять отпечатков пальцев.

С ними-то по указанию инспектора Милликен и принялся быстро сличать следы, снятые утром в комнате Сесили Тейн. Не прошло и трех минут, как эксперт оторвался от своей карманной лупы, с довольным видом поднял глаза и придвинул два снимка Трейси и Хершману, нетерпеливо ждавшим по ту сторону стола.