Убийство Сесили Тейн

Харриетт Эшбрук

Убийство Сесили Тейн

Посвящается Сьюзен Брэди Эшбрук и Летчеру Ли Эшбруку-старшему, которые никогда не читают детективов

Глава I

Крестик на месте преступления!

— Порой, дорогой братец, я диву даюсь, зачем только Господь позволяет тебе жить на свете.

Окружной прокурор в ярости мерил широкими шагами свой кабинет, глубоко засунув руки в карманы, и являл собой полную противоположность молодому человеку напротив.

Тот уютно развалился в огромном кожаном кресле и, беспечно покачивая ногой, перекинутой через мягкий подлокотник, лениво пускал в воздух длинные струи сигаретного дыма. На губах его играла улыбка, а весеннее солнце, льющееся в открытое окно, окутывало его приятным, ласковым теплом, удивительно гармонировавшим с его легким нравом. Он держался весело и непринужденно, ничуть не смущаясь тем, что смокинг на нем изрядно помялся, а щеки явно просили бритвы.

— Повторяю: порой я просто не понимаю, почему Господь позволяет тебе жить, дышать и вечно влипать в истории.

— И сейчас, надо полагать, как раз такой случай? — с ленивой негой отозвался молодой человек: ему было чертовски удобно и ужасно весело.

— Вот именно!

— Ну, слава богу, Господь не советуется с тобой, как Ему управлять мирозданием.

— Если уж тебе так неймется угодить под арест, почему не выбрать местечко за пределами Нью-Йорка? Париж, Лондон — да где угодно, только не здесь?

— А я и там бывал. Четыре раза в Париже и три в Лондоне. Или наоборот, точно не помню. Кстати, как называется то заведение, где я коротал сегодняшнюю ночь?

— Участок сорок седьмого полицейского округа.

— Звучит скучновато, правда? И все же… — Он извлек из внутреннего кармана маленькую черную записную книжку с карандашом и что-то черкнул. — Я веду список тюрем, где мне довелось побывать, — пояснил он. — Быть может, когда-нибудь напишу книгу: «Тюрьмы, которые я знал». Чтение выйдет презабавное. В Мюнхене, например, подают шампанское и просто включают его в твой счет. А однажды в Париже…

— Брось паясничать и отнесись наконец к делу серьезно.

— С какой стати?

— С такой, что каждая треклятая газета в городе вынесет эту историю на первую полосу.

— Да ну? — Молодой человек ухмыльнулся. — Наконец-то и я войду в элиту первых полос! Как думаешь, им понадобится моя фотография? А может, наш совместный снимок? Знаю — нужна эдакая страстная сценка специально для бульварных листков, вроде этой! — Он вскочил с кресла и пал ниц прямо под испепеляющим взглядом брата, закрыв лицо руками и картинно понурив плечи от деланного стыда:

— «Окружной прокурор бичует заблудшего родича!»

— Послушай, Филип… — Голос старшего брата беспомощно смягчился; он прекратил свою гневную ходьбу и заговорил почти умоляюще: — Если ты сам не можешь отнестись к этому серьезно, взгляни на дело с моей точки зрения. Я здесь как-никак государственный обвинитель, оплот закона, порядка и приличий, а моего брата — родного брата! — забирают в участок за пьяный дебош.

— А что бы ты предпочел — плевки в метро или убийство?

При последнем слове окружной прокурор поморщился.

— Только не говори об убийствах. У меня и сейчас этого добра хватает, только не хватало, чтобы какой-нибудь молодой осел вроде тебя подбросил мне еще одно потехи ради.

— Да ну? — Молодой человек не спеша поднялся из своей нелепой позы и отряхнул колени. — Хочешь сказать, у тебя прямо сейчас в работе убийство?

Окружной прокурор кивнул.

— Я как раз ехал на место преступления, когда мне пришлось бросить все и мчаться выручать тебя из кутузки. Уж если влипать в историю, то худшего момента ты выбрать просто не мог, ты не мог…

— Право же, старина, нет никакого смысла заводить эту шарманку по новой. К тому же, по-моему, куда интереснее потолковать о твоем убийстве.

— «Моем убийстве» — это ты в точку попал. Скорее всего, так оно и будет. — Окружной прокурор немного остыл, но помрачнел еще сильнее. Однако тут же снова вспыхнул от внезапного раздражения: — И надо же было этому случиться именно сейчас, когда я работаю над банковским законодательством штата! Газеты вечно раздувают из убийств целую историю. Вот, полюбуйся, — и он указал на лежащую на столе утреннюю газету, сложенную на редакционной странице.

Молодой человек взял ее и пробежал глазами абзац, в который яростно ткнул пальцем брат.

«Нынешнее руководство полиции и прокуратуры может сколько угодно прикрывать череду своих провалов высокопарными речами о „гражданском прогрессе“ и „достойных реформах“, однако простого обывателя громкими фразами не проведешь. Факт остается фактом: за время пребывания окружного прокурора Трейси на своем посту его репутацию запятнали уже три нераскрытых убийства. Нам представляется, что как слуга народа, призванный карать преступивших закон, он самым вопиющим образом не справляется со своими прямыми обязанностями. Его ведомству куда больше пошло бы на пользу чуть более эффективное расследование преступлений и чуть меньшее увлечение „достойными реформами“. „Реформы“, подобно милосердию, следует начинать с собственного дома».

Молодой человек отложил газету.

— Сдается мне, — заметил он, — ты этому малому не по нраву.

— «Не по нраву»?! Да они только и ждут случая, чтобы сожрать меня с потрохами! Будь они прокляты, эти газеты! Если им каждый день не подбрасывать чего-нибудь новенького, они начинают выдумывать всякую всячину, которая обычно хуже самой правды, и они…

— Ну-ну, будет тебе, — успокаивающе перебил его молодой человек. — Выкладывай все как на духу — сразу на сердце полегчает. Кто, кого, где, как и почему?

— Сесили Тейн.

— Сесили Тейн? — Глаза молодого человека округлились от внезапного интереса.

— Ты ее знаешь?

— Ну, знакомством это не назовешь. Часто видел ее в ночных клубах, да и о ее драгоценностях, разумеется, наслышаны все.

— Так вот, она мертва — убили сегодня ночью, — а из ее личного стенного сейфа пропали драгоценности на двести тысяч долларов. — Окружной прокурор резко повернулся и с внезапной воинственностью набросился на брата: — А тебе-то вообще что об этом известно?

— Тише, тише, Ричард, душенька, это не я, клянусь, не я! А если не веришь, спроси у славного сержанта и двух патрульных в участке, которые всю ночь напролет резались со мной в покер.

— Я спрашиваю, что ты знаешь о ней?

— Только сплетни. Ее вечно видят с какими-то молодыми людьми, и всякий раз на ней с полпуда бриллиантов. Поговаривают, что не все они принадлежат ей — мол, она просто берет их из магазина мужа. Ее так и прозвали: ходячая витрина.

— Что ж, она мертва, и я не могу больше тратить время на пустую болтовню. Я должен выяснить, кто ее убил. Вот уж свезло так свезло.

— И мне тоже. — Молодой человек потянулся за шляпой и тростью, лежавшими на столе.

— То есть как это — «и тебе тоже»?

— А так. Я ведь собирался махнуть в Британскую Колумбию и поохотиться на вапити, но теперь, пожалуй, останусь в Нью-Йорке и поохочусь на убийц. Развлечение куда более занятное.

Он надел шляпу и кивнул на дверь:

— Пошли!

— Куда пошли?

— К тому крестику, которым всегда отмечают место, где нашли тело.

* * *

Трудно было поверить, что Р. Монтгомери Трейси, официально известный в судейских кругах как окружной прокурор Нью-Йорка, доводился родным братом Филипу Трейси — тому самому беспечному молодому человеку, который под куда более привычным именем Спайк расцвечивал жизнь по обе стороны Атлантики.

Отчасти столь разительное несходство двух сыновей объяснялось семейными неурядицами покойного Р. Монтгомери Трейси-старшего и его супруги. Вскоре после рождения Филипа миссис Трейси, всегда отличавшаяся ветреным нравом, наотрез отказалась и дальше чахнуть под суровым пуританским гнетом мужа. Недолго думая, она подхватила младшего ребенка и укатила в Европу, где очень скоро влилась в ту беззаботную, очаровательную европейскую публику, что кочует из Санкт-Морица на Ривьеру и в Париж, лишь изредка заглядывая в Лондон или Берлин.

Филип вырос очаровательным гибридом — полуамериканцем-полуевропейцем, приятнейшим сплавом Пикадилли и Бродвея, Оксфорда и Йеля: он то учился во Франции и Англии, то гостил у отца со старшим братом в Америке.

Он не стал осложнять свое существование такой унылой материей, как профессия. Колледж оказался приятной интермедией между отрочеством и зрелостью — чередой провалов в учебных классах и триумфов на спортивных полях и студенческих балах. То, что диплома он так и не получил, принесло ему лишь радостное чувство свободы и открыло двери в мир, давно ждавший гуляку: в Париж, Нью-Йорк, Вену.

Свои двадцать пять лет он прожил с тем веселым размахом, какой только мог обеспечить неиссякаемый поток долларов из отцовского состояния. Жизнь его была совершенно бесполезной и бесконечно забавной.

Впрочем, такую оценку нельзя было бы назвать вполне точной. Когда того требовали обстоятельства, он мог проявить проницательность, казалось бы, совершенно несовместимую с его показным нравом. За напускным легкомыслием крылся цепкий, быстрый ум, порой ставивший в тупик тех, при ком он ненароком обнаруживался.

Однако его брат к числу этих людей не принадлежал.

В свои сорок лет Р. Монтгомери Трейси имел жену и четверых детей, политические амбиции и чувство юмора до того зачаточное, что его практически не существовало. За долгие годы служения величественному закону в нем появилась унылая основательность, которая порой мешала ему зорко видеть живых людей за отвлеченными параграфами. К жизни, по его убеждению, нельзя было относиться легкомысленно.

На посту окружного прокурора Нью-Йорка он проявлял ту упорную деловитость, что служила одновременно предметом гордости и источником отчаяния для его сторонников. Свои обязанности он исполнял с бесстрашной честностью, какая доступна лишь человеку, чье наследство ставит его выше денежных соблазнов. За время его пребывания в должности накопилось немало основательных свершений, которыми могли похвастаться его приверженцы.

Но по части эффектности он явно уступал. Уже раздавался глухой ропот недовольства тем, что он не умеет устроить для толпы хорошее представление. Хлеба он давал ей вдосталь, а вот распорядитель зрелищ из него выходил никудышный.

В особенности он терпеть не мог убийства. Они так мешали осуществлению его основательной, созидательной программы, которая, как он по своей бескрылости полагал, должна была вознести его к новым, еще более благородным политическим высотам. Из-за убийств в его кабинет врывались полчища репортеров, а вокруг стоял неумолчный вой жаждущей острых ощущений публики.

И вот теперь на его голову свалилось еще одно — да какое крикливое, какое сенсационное! Стремительный взлет торговца драгоценностями Элтона Тейна в свое время расписали все журналы страны, воспевающие истории успеха. Десять лет назад — простой продавец, ныне — миллионер. Импортер редких самоцветов, некогда украшавших короны павших монархий Европы. Владелец роскошного магазина на Пятой авеню и филиала поменьше в верхней части города, на Бродвее, в районе Восьмидесятых улиц.

Окружной прокурор содрогнулся при мысли о вечерних газетах. Пока он вместе с младшим братом ехал на север по Лафайет-стрит к дому на Западной Восемьдесят второй улице, спор, начавшийся еще в полицейском управлении, все не утихал.

— Но, мой дорогой мальчик, — возражал он, — я не позволю тебе устраивать увеселение из самого тяжкого преступления в уголовном кодексе.

— Да я и не собираюсь. Я намерен всерьез изучить серьезное преступление и не удивлюсь, если это окажется не так уж скучно.

— Иными словами, ты вообразил себя в роли сыщика?

— Ну, что-то вроде того.

Впервые за все утро окружной прокурор рассмеялся.

— Хершмана это позабавит.

— А кто такой Хершман?

— Начальник убойного отдела.

— И когда я буду иметь удовольствие с ним познакомиться?

— Примерно через четверть часа. Он сейчас там.

— О, значит, ты все-таки берешь меня с собой?

Нечаянно угодив в расставленную им самим ловушку, окружной прокурор задумался.

— Ладно, но только сегодня утром. Можешь поехать со мной в этот дом, только, пожалуйста, не докучай никому дурацкими вопросами. Держись как можно незаметнее.

— Этакий неофициальный наблюдатель.

— Вот именно. И постарайся принять хоть чуточку серьезный вид. Помни, убили женщину.

— О, разумеется! — И Спайк ухмыльнулся.

Глава II

Спайк выставляет себя круглым дураком

Особняк Элтона Тейна под номером 8 по Западной Восемьдесят второй улице стоял в ряду точно таких же угрюмых домов из бурого песчаника. Впрочем, до блеска начищенные латунные дверные молотки и зеркальная чистота окон придавали ему известный лоск, сразу говоривший о деньгах и хорошей прислуге. Дом располагался на южной стороне улицы, всего через три двери к западу от Сентрал-Парк-Уэст, а потому жестоко страдал от неимоверного грохота: в то время как раз полным ходом шло строительство линии сабвея под Восьмой авеню.

Мостовая на Сентрал-Парк-Уэст была взрыта, и те немногие машины, которым приходилось здесь пробираться, отчаянно подпрыгивали и тряслись на ухабах. То тут, то там зияли обшитые досками шахты, на дне которых, футах в двадцати-тридцати под землей, мелькали фигуры рабочих. На пересечении с Восемьдесят второй улицей, где намечалась станция, мостовую словно разворотило гигантским кулаком, и в разверзшемся котловане люди с электробурами упрямо вгрызались в неподатливую скальную породу.

Вынырнув из сквозного проезда Центрального парка на Семьдесят второй улице, автомобиль с окружным прокурором и его братом осторожно двинулся на север, лавируя между грузовиками со стройматериалами и бетономешалками. На углу Восемьдесят второй улицы пассажирам пришлось выйти и оставшиеся несколько шагов до дома номер 8 проделать пешком: прямо перед особняком Тейнов котлован будущей станции раздавался вширь, наглухо перекрывая проезд с востока.

— Идеальное местечко для убийства, верно? — прокричал Спайк, перекрывая грохот буров.

Окружной прокурор неодобрительно нахмурился и шагнул было на крыльцо, но брат придержал его за рукав.

— Послушай, старик, — укоризненно протянул Спайк, — ты уверен, что берешься за дело с правильного конца? Разве не полагается сперва остановиться и все осмотреть?

— Осмотреть?

— Ну, знаешь — отпечатки подошв на половичке, следы автомобильных шин и все такое прочее.

— Половичка тут нет, а на асфальте шины следов не оставляют.

— Ладно, но уж с этими-то типами надо что-то делать! — Спайк кивнул на рабочих в котловане. — Мы просто обязаны хотя бы остановиться, заметить цвет их глаз и выяснить, привиты ли они от оспы и как давно...

— Филип! — прогремел окружной прокурор, хотя из уважения к покойной этот гром прозвучал вполголоса. — Филип, я не потерплю подобного легкомыслия! Либо ты прекратишь паясничать, либо мы расстанемся прямо на этом пороге.

— Господи, Ричард, я же только хотел помочь.

— Вот и не помогай. Прокуратура и полиция вполне справятся с этим делом без содействия человека, который только что провел ночь в кутузке.

Спайк кротко смирился, но все же скосил глаза и украдкой оглядел рабочих — троих потных низкорослых итальянцев и здоровенного десятника с грозной черной бородой. Десятник был вылитый русский нигилист с картинки, однако в его зычном голосе, которым он покрикивал на троицу коротышек, слышался чистейший ирландский выговор.

Дежуривший на верхней ступеньке крыльца полисмен почтительно отдал честь и распахнул дверь перед окружным прокурором и его спутником.

За дверью оказался крохотный тамбур, переходивший в длинный холл, вдоль правой стены которого поднималась лестница на второй этаж. Внутреннее убранство дома Тейнов разительно отличалось от его чопорного фасада. Едва переступив порог, братья попали под яростный обстрел красок: зеленые и лиловые стены, пунцовые портьеры, стулья самой немыслимой геометрии, столики разной высоты, книжные шкафы, заставленные вместо книг футуристическими статуэтками, и светильники, спрятанные за причудливо изогнутыми кусками стекла. Вычурно и утомительно для глаз. Покойная миссис Тейн явно увлекалась ультрамодным убранством.

Слева виднелась широкая арка, ведущая в гостиную; оттуда доносился негромкий гул голосов. Там, на треугольном диванчике о трех пугающе тонких ножках, весьма нелепо восседали инспектор Хершман и один из его подчиненных.

Любой читатель детективных романов с первого взгляда признал бы в Хершмане сыщика из Полицейского управления. Лицом, статью и манерой одеваться он в точности соответствовал расхожему представлению о том, каким должен быть сыщик из главного управления. Это был грузный детина с той особой, грубоватой хваткой, какая вырабатывается за долгие годы топтания тротуаров в городе, чье население стиснуто на пятачке, вдвое меньшем, чем нужно для мало-мальски сносной жизни. Нетрудно было представить, как он укрощает шайку гангстеров. Куда сложнее было вообразить его в поединке с противником калибра Раффлза или Стейнлина.

Он посмотрел на окружного прокурора с легкой укоризной, словно напоминая, что тот изрядно припозднился к месту преступления. Однако Трейси не стал вдаваться в объяснения по поводу братских злоключений, задержавших его поутру, и представил Спайка предельно коротко:

— Мой брат. Случайно оказался со мной сегодня утром, так что я захватил его с собой.

Затем он нервно перешел прямо к делу:

— Обрисуйте мне всю картину в общих чертах. Я знаю только то немногое, что вы сообщили мне утром по телефону.

И Хершман принялся излагать факты.

Сегодня незадолго до четырех утра Элтон Тейн вернулся домой и стал подниматься в свою комнату на третьем этаже. Заметив, что в малой гостиной на втором этаже, на половине жены, горит свет, он постучал. Не получив ответа, он вошел и обнаружил ее труп. Ей прострелили сердце. Драгоценности с шеи были сорваны, а из личного стенного сейфа исчезли бриллианты, изумруды и жемчуг на сумму в двести тысяч долларов.

— Тело из комнаты наверху еще не увозили, — сказал Хершман, — и все осталось в точности так, как мы нашли. Я подумал, вы захотите взглянуть до того, как там все потревожат.

Трейси одобрительно кивнул, и инспектор продолжил.

Элтон Тейн немедленно вызвал доктора Партриджа, своего друга и врача, жившего по соседству, а тот, в свою очередь, позвонил в участок на Восемьдесят шестой улице. Бегло осмотрев место происшествия, прибывшие по вызову детективы Гроути и Маккарти доложили обо всем в Управление, и Хершман лично возглавил расследование. Эксперты по оружию и дактилоскописты уже отработали, а сейчас наверху находился медицинский эксперт Сейлер — он осматривал тело перед тем, как его увезут.

— Зацепки есть? — нервно спросил Трейси.

— Ну, я послал Гроути и Маккарти разыскать человека, с которым миссис Тейн провела вчерашний вечер. Некто Спенсер, Томми Спенсер. Они вдвоем — Спенсер и миссис Тейн — уехали из дома вчера около восьми вечера, собирались куда-то на танцы. В половине двенадцатого вернулись и поднялись на половину миссис Тейн, на второй этаж. Примерно через полчаса он ушел.

Трейси на миг задумался. Затем его взгляд встретился со взглядом Хершмана, и оба кивнули, словно подтверждая догадку друг друга.

— Очень многое напоминает дело Шлокенхасса, — заметил окружной прокурор.

— Вот именно. До того напоминает, что я велел Гроути и Маккарти перед началом поисков взглянуть на фотографии и отпечатки пальцев по тому делу.

— Описание пропавших драгоценностей у вас есть?

— Пока нет. Муж — единственный, кто знает о них хоть что-то, — так раздавлен горем, что от него пока слова не добьешься.

— Что ж, давайте поднимемся наверх.

Пока трое мужчин шагали по ступенькам — окружной прокурор и Хершман впереди, а Спайк, само воплощение кротости и образцовый «неофициальный наблюдатель», следом за ними, — инспектор обрисовал общую планировку дома. Как и большинство особняков из бурого песчаника, этот состоял из полуподвала и четырех этажей, по три комнаты на каждом. Кухня и котельная занимали весь полуподвал во всю длину дома, кроме маленькой комнаты с фасада, переделанной в гостиную для прислуги. Из этой комнаты прямо на улицу выходили небольшая дверь и два забранных железными решетками окна. Сзади из кухни еще одна дверь вела на крохотную лужайку, со всех сторон огороженную высокой кирпичной стеной.

На первом этаже размещались столовая, парадная гостиная, а в глубине дома — небольшая спальня с ванной. Второй этаж занимали апартаменты миссис Тейн: спальня, ванная и малая гостиная. Этажом выше точно такие же комнаты принадлежали мистеру Тейну. В трех спальнях четвертого этажа жили горничная, кухарка и дворецкий.

— Полагаю, вы уже всех их допросили? — спросил Трейси.

— Только горничную. Вчера ночью в доме была она одна. У кухарки выдался выходной, и она гостила у друзей в Нью-Джерси, а дворецкий вчера уволился.

— Какая досада, — произнес окружной прокурор. — Когда можно опереться на несколько рассказов, гораздо легче восстановить истинную картину.

Убранство второго этажа еще нагляднее свидетельствовало о пестроте вкусов покойной хозяйки. Малая гостиная была выдержана более или менее в стиле Людовика XIV: миниатюрные стулья на золоченых ножках, ковер в духе Фрагонара, обшитые панелями стены и пышные фестоны драпировок из присборенной тафты. На этом фоне нелепым пятном выделялась кукла в наряде легкомысленной студентки, небрежно раскинувшаяся среди подушек на кушетке — точной копии той, что изображена на знаменитом портрете мадам Рекамье.

Когда все трое вошли из коридора в гостиную, справа от них открылась широкая арка, ведущая в спальню, откуда совершенно неуместно доносился залихватский посвист — обрывки веселой популярной песенки. В спальне на золоченом лакированном стуле с самым благодушным видом восседал доктор Сейлер, официальный судмедэксперт нью-йоркской полиции; он коротал время за курением и насвистыванием, явно не тронутый мрачностью обстановки.

— Инспектор сказал, что вы едете, — бодро окликнул он окружного прокурора, — так что я решил немного задержаться. Подумал, вы захотите сами взглянуть, что здесь и как, прежде чем я заберу тело.

Легким взмахом руки он указал в угол комнаты, сразу направо от арки, соединявшей гостиную со спальней. Сесили Тейн лежала на спине, закинув одну руку за голову; рот ее был полуоткрыт.

Она находилась в том трагическом, неопределенном возрасте где-то между тридцатью пятью и сорока пятью годами. Когда-то она, должно быть, была хороша собой — но той хрупкой белокурой красотой, которая увядает слишком рано. Уложенные геометрически правильными волнами волосы отливали чуть более яркой желтизной, чем следовало бы, а треугольные пятна румян под выступающими скулами лишь подчеркивали худобу и угловатость лица. Тонкие губы были плотно сжаты и подведены алым карандашом в одну ниточку. На всем лице лежала печать вечного напряжения и нервного надрыва, которую нельзя было списать лишь на жуткие минуты перед самой гибелью.

На ней было вечернее платье из опалового атласа, густо расшитое блестками. Над левой грудью сквозь сверкающую ткань расползлось уродливое красное пятно.

В стене, футах в пяти от плинтуса, зиял распахнутый сейф, а по полу валялось несколько маленьких шкатулок для драгоценностей и один ларец побольше, со съемными лотками. И шкатулки, и сейф были пусты. Тело лежало прямо перед сейфом, примерно в трех футах от стены.

Окружной прокурор вопросительно посмотрел на судмедэксперта.

— Все произошло около двенадцати или чуть позже, — сказал тот. — Но уж точно не позднее часу. Чистый выстрел прямо в сердце.

Он шагнул к телу и с невозмутимостью профессора в анатомическом театре принялся показывать:

— Как видите, следов порохового ожога нет. Стреляли, вероятно, с расстояния трех-четырех футов. Пуля вошла вот здесь, чуть левее грудины.