Мой темный принц

Они были невысокие, но все же. Я никак не поспевала за Оливером, пока он едва ли не тащил меня к месту назначения, держа за руку.

– Подруга, ты медлительнее дохлого ленивца. – Он развернулся, подхватил меня на руки, будто я легче перышка, и стал спускаться по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Я обняла его за шею.

– Так, во‐первых, это грубо.

Из его груди вырвался смешок, но он не ответил.

Я понизила голос до шепота:

– А во‐вторых, куда мы идем?

– Себ нашел тайник с алкоголем, и он шикарный.

Мы спустились еще на один пролет. Не впервые крали выпивку на летней вечеринке. Начали делать это, когда мне исполнилось одиннадцать, и я случайно выпила мамино вино вместо яблочного сока. Мы никогда не напивались всерьез, но запретное всегда слаще всего.

Преодолев еще шесть лестничных пролетов, мы выбежали на улицу. Олли опустил меня и снова взял за руку. Мы помчались к винограднику, хихикая, тяжело дыша и спотыкаясь о собственные ноги. Путь в темноте указывали желтые фонари. От громкой музыки дрожала земля под ногами, к подолу платья, на которое я потратила несколько недель, прилипла грязь, а Олли по пути потерял галстук. Я спешила за ним, все так же крепко держа его за руку.

– Погоди и все увидишь. – Его слова уносил ветер, музыка стихала, а огни тускнели, пока мы убегали все дальше. – А еще он нашел целый ящик охрененно старых книг.

– Он взял книги?

– Ага.

– Он же не читает.

– Мы надеемся найти пошлые сцены.

Мы бежали несколько минут, пока не добрались до заброшенной конюшни в дальней части территории. Настолько далеко от торжества – от моих родителей, – что я снова смогла дышать. Точнее, как только перевела дух.

Казалось, Олли вообще не запыхался, только достал телефон и подсветил дорогу фонариком.

– Ой, черт. Чуть не забыл кое-что. – Он сунул телефон в рот, зажал его зубами и вытащил из внутреннего кармана смокинга помятую коралловую розу. С улыбкой сунул очищенный от шипов стебель в мои волосы и снова взял в руку телефон. – Роза для Брайар Роуз. – Он подмигнул. – Ты же не думала, что я забуду?

Я покачала головой. Знала, что он не забудет. Никогда не забывал. Оливер неизменно начинал каждое лето с того, что дарил мне розу, чтобы напомнить, кто я. Такова наша договоренность с тех пор, как я еще в семь лет пыталась сбежать из дома, чтобы увидеться с бабушкой и дедушкой. Родители никогда мне не разрешали. Говорили, что они дурно на меня влияют, охотники за деньгами и вообще «голодранцы».

Оливер плечом открыл раздвижную дверь конюшни. Нас поприветствовали пыльный бетон и открытые стойла. Как только мы вошли, в нос ударил запах старого дерева и высохшей мочи.

– Себ? – Голос Олли эхом отразился от стен.

– Я здесь. – Игривый звонкий голосок донесся из дальнего стойла.

Себ привалился к деревянной стене с открытой бутылкой вина в руках. Его пиджак лежал на заплесневелом тюке сена, брошенный туда без оглядки на стоимость. Накрахмаленная рубашка была полностью расстегнута, обнажая загорелую грудь, подтянутую после многолетних занятий греблей. Если Оливера можно принять за греческого бога, то Себастиан был как с картины эпохи Возрождения.

Как-то раз мама Олли пояснила, что это имя привлекло ее во время отпуска в Тоскане перед рождением ребенка. Они совершили экстренную посадку в Великобритании и решили ненадолго задержаться в Лондоне. Судьба привела ее к знаменитой картине «Мученичество святого Себастиана». Она посмотрела в глаза истерзанного святого, страдальческие и стойкие, и решила назвать сына в его честь.

Если бы не мускулы и массивное телосложение, Себастиан был бы почти по-девичьи красив. Он воспринимал свои длинные ресницы, игривые светлые локоны и большие глаза цвета ясного неба как приевшиеся аксессуары. Таков Себ. В нем всегда было что-то трагичное. Как и в святом. Высокомерное упрямство, вынуждавшее меня беспокоиться за него.

– Привет, Би Ар. – Себ направил фонарик мне в лицо. – Вижу, ты сняла те жуткие брекеты.

Я поморщилась от яркого света, заметив рядом с Себом ящик, полный книг.

– Следи за языком, когда говоришь с ней, если не хочешь лишиться зубов, – пригрозил Олли.

– Ну-ну. – Себ пропустил его слова мимо ушей и постучал по земле оксфордами от Berluti. – Позвольте предложить вам… – Он повернул бутылку вина за горлышко и с прищуром посмотрел на этикетку. – Бутылочку «Домен Лефлев Монраше Гран Крю»? – Он икнул. – Или что там от нее осталось.

Я отпустила руку Оливера.

– Э-э-э… конечно.

– Ты выпивал без нас? – Олли ворвался в стойло, выхватил фонарик и направил его брату в лицо. – Да что с тобой не так?

Себ прищурился.

– Изрядная доля изнурительной тревожности, неуверенности в себе и бреда величия. – Он зевнул, поднеся бутылку к губам. – А с тобой? – Себ всегда умудрялся говорить как тридцатилетний разведенный мужчина на грани раннего кризиса среднего возраста.

Оливер покачал головой.

– Господи, да ты нажрался.

Себ пожал плечами, сделав еще глоток, и со смехом плюхнулся на ворох шуршащих листьев.

– Предпочитаю выражение «в приятном оцепенении».

– Посмотрим, насколько приятно тебе будет провести ночь лицом в унитазе, пока блюешь через рот, ноздри и уши. – Оливер помог брату встать. – От тебя разит вином. Мама с папой будут рвать и метать, когда тебя увидят.

Его слова сразили меня прямо в грудь, пронзая ужасной, приторной завистью. Во-первых, потому, что у Олли и Себа были родители, которые правда заботились о них настолько, что готовы поднять шум из-за употребления алкоголя несовершеннолетними сыновьями. Грядут наказания, воспитательные беседы, последствия. Может, даже слезы. А во‐вторых, потому что я знала, что до этого никогда не дойдет. Олли ни за что не допустит, чтобы родители узнали. Он спрячет Себа и будет сам его выхаживать. Возьмет вину на себя, если придется. Оливер и Себастиан были горячо преданы друг другу.

– Ты вообще слушаешь? – Носком ботинка Олли пнул Себа.

Последний ответил громким храпом, подтвердившим, что он заснул. Оливер хмыкнул и вытащил бутылку из руки Себа.

Он повернулся ко мне и пожал плечами.

– Приступим?

Глава 3

= Оливер =

Соорудив импровизированную кровать и пристроив на ней брата-идиота, я прошмыгнул в стойло, в котором расположилась Брайар Роуз. За те две минуты, пока меня не было, она устроилась у деревянной стены, положив руку на ящик с книгами, который сдуру стащил Себ.

Было в ней что-то, словно из сказки, – как в первых главах, когда жизнь обрушивается на принцессу подобно груде кирпичей и она вот-вот узнает, какая же она на самом деле крутая.

За последнюю пару лет Брайар Роуз очень похорошела. На нее невозможно не засмотреться, хотя я никак не мог понять, что именно так сильно отличало ее от остальных.

Ну да, у нее вздернутый носик, изящные брови, губки бантиком и ресницы длиннее, чем роман Достоевского. Но я знал многих красавиц, однако ни от одной у меня не подкашивались колени и не пылала шея.

Как сейчас, например.

Я расстегнул пару пуговиц на рубашке, делая вид, будто слушаю, как она читает одну из книг, которые забрал Себ. Но на самом деле я мог лишь смотреть на ее губы. В особенности на нижнюю, которая была намного пухлее верхней и так и просила, чтобы я обхватил ее и пососал.

Обнимашка скрестила ноги, болтая одной ступней в туфельке.

– Олли, спускайся с небес на землю. Ты вообще слушаешь? – Она похлопала по желтым страницам книги в твердом переплете. С них поднялось облачко пыли. – Ты пропустишь всю дичь.

– Черт. Кажется, отключился на секунду. – Я моргнул. Прокашлялся. – Напомни, что мы читаем?

– «Спящая красавица и ее дети». – Брайар Роуз постучала по книге пальцем, взяла из ящика полупустую бутылку вина и сделала маленький глоток. – Видимо, вариация на тему «Спящей красавицы». Но мне не нравится.

– Почему? – Я потер взмокший затылок. – Мне очень понравилось.

Она ведь читала мне, пока я обреченно смотрел на нее, значит, видимо, понравилось.

Брайар Роуз прищурила фиолетовые глаза.

– Понравилось?

– Ну да. – Я пожал плечами. – Что тут может не понравиться?

– Ну, например, то, что принц насилует принцессу, пока та спит, и она беременеет.

– Ой.

– А потом мать короля пытается убить детей и скормить их ему.

Ох ты ж.

Я забрал у нее бутылку и ответил, поднеся горлышко к губам.

– Люблю сложные семьи?

– Спящая красавица буквально рожает, будучи в коме. – У Брайар Роуз отвисла челюсть. – Это не сказка. Это рассказ Сатаны.

Я сделал глоток вина и поставил бутылку в ящик между нами, зажав среди книг.

– Видимо, я вырубился на этой части.

– С ума сойти, на что только не шли люди в те времена ради развлечений… – Она покачала головой.

– Не забывай… у них не было Netflix и пиклбола.

Брайар Роуз закрыла книгу, положила ее в ящик и в последний раз погладила по корешку, невзирая на отвращение к содержимому. Из всех ее причуд эта казалась мне самой милой.

С тех пор как я начал дарить ей розы, она зачитывалась всеми сказками, какие только попадали в руки. Мне пришло на ум, что она часто хваталась за мои слова и поступки, словно за ними крылись тайны Вселенной.

В детстве от ее внимания я летал как на крыльях. А теперь оно пробуждало во мне что-то неоднозначное, даже ошеломляющее.

– Ты получила мою посылку в том месяце? Я чуть руку не отдал за тот экземпляр «Чудесных сказок». Каждый раз, когда аукционист поднимал ставку, я представлял, как папа лупит меня по голове своим бумажником.

Во время каждого путешествия я исправно покупал для нее сувенир и отправлял в ту страну, в которую в то время ее увозил отец. С недавних пор я стал посылать ей местные версии «Спящей красавицы». Брайар Роуз напоминала мне принцессу не только именем, но и своей нежностью. Ее мечтательный взгляд и мягкий голос вызывали желание прижаться к ней, как к уютному пледу.

– Она мне очень понравилась. – Брайар Роуз закрыла коробку, прикусив нижнюю губу. – Ты купил ее, когда летал в Сиань с Заком?

– В последнее время его мать готова пойти на что угодно, лишь бы вытащить парня из дома… даже если ради этого придется отправить его на другой конец света с вашим покорным слугой.

Мы замолчали, погрузившись каждый в свои мысли. Никогда не чувствовали потребности заполнять тишину. Не знаю, чем так отличалось это лето, но, как только я увидел Брайар Роуз на краю террасы в струящемся розовом платье, понял, что не способен говорить, не ляпая какую-нибудь глупость.

Наконец она полностью сосредоточила внимание на мне, окинула взглядом с головы до ног, и выражение ее лица стало взволнованным.

– Наверное, теперь мой черед спрашивать, все ли нормально? – Она сжала мое колено. – Расскажи, что тебя тревожит.

Обнимашка получила свое прозвище десять лет назад, когда решила, что не может прожить и десяти секунд, не обнимая меня или не прикасаясь. В пять лет меня это раздражало. Мы могли бороться друг с другом, пинать землю, заниматься чем угодно, а она вдруг все бросала, чтобы крепко меня обнять.

Конечно, я обнимал ее в ответ. Я не был злым ребенком. Я не понимал, зачем она это делала, пока не наступило лето перед началом средней школы. Брайар Роуз обнимала меня при любой возможности, потому что дома у нее никогда не было таких объятий. Я был ей почти семьей, и меня ужасно расстраивало, что у нее такие отстойные родители.

И вот теперь она сидела, положив руку мне на колено, и норовила в любой момент вытянуть из меня правду.

«Случилось то, что мне хочется тебя поцеловать, и я постоянно об этом думаю, – хотелось сказать мне. – Мне невыносимо, что ты живешь так далеко. И может, тебе стоит жить с нами. Все равно твоим родителям плевать».

Я все никак не понимал, почему родители Брайар Роуз не любили ее. Просто знал, что это так.

Она заслуживала любви больше, чем все на этом свете, включая круассаны с «Нутеллой». Дело в них. Не в ней. Только не в ней.

Обнимашка осела на пол, обхватила мою ногу и опустила подбородок на колено, внимательно глядя мне в глаза.

– Ну так что?

Во мне бушевало столько чувств, что я подумал, меня стошнит. Радость, паника, желание и… черт, то, что я даже не мог описать.

Я открыл рот, сам не зная, что из него вырвется, как вдруг нас прервал отчетливый шорох листьев. Мы округлили глаза и одновременно посмотрели на вход.

Слава богу, у стойла высокие стены.

Подумав об Ауэрах и фон Бисмарках, я не знал, которые из родителей убьют нас, а которые закопают наши тела, если застанут здесь с таким количеством выпивки, в котором можно утопить и «Титаник».

Я просто знал, что они объединят усилия, и в итоге мистер Ауэр попытается подсунуть папе визитку, которую он каждое лето кидал в наш почтовый ящик. (На самом деле Ауэров не волновало, что несовершеннолетние выпивают. Их беспокоил скандал, который это на них навлечет. А вот мои папа с мамой…)

В соседнем стойле Себастиан издал комично громкий храп. Этот придурок родился, чтобы меня бесить.

Две пары ног прошаркали по земле возле конюшни. Брайар Роуз сжала рукой мою икру, когда в наше убежище проникли приглушенные голоса мужчины и женщины.

Черт. Я оставил раздвижные двери открытыми, не ожидая незваных гостей.

Через несколько мгновений на противоположной стене заплясали тени. Силуэт побольше прислонился к дверному косяку, закурив сигарету. Меж его губ вырвались мягкие струйки дыма.

– Знаешь же, что я терпеть не могу, когда ты куришь. – Его спутница топнула ногой. – От тебя воняет, как от пепельницы.

Мы с Брайар Роуз тотчас напряглись и в ужасе уставились друг на друга. Мы узнали этот голос. Филомена Ауэр. Мать Брайар Роуз. А мужчина? Точно не ее отец. Мистер Ауэр курил исключительно сигары, а все остальное считал вульгарным.

Незнакомец снова поднес сигарету к губам и на сей раз выпустил дым прямо в лицо Филомене.

– Пусть уж лучше от меня разит пепельницей, чем враньем. – Его сильный техасский акцент был совсем не похож на отчетливый нью-йоркский говор Джейсона Ауэра.

Все так же неуклюже держась за мое колено, Брайар Роуз посмотрела на меня огромными беспомощными глазами. Я прижал палец к губам, давая понять, чтобы помалкивала.

Филомена отмахнулась от дыма.

– Джейсон не пустозвон.

– Он аферист и подвергает всю семью опасности.

Опасности? Какой опасности? Я уже представил, как сдираю с Джейсона кожу и использую ее как одеяло для Брайар Роуз, если ей это понадобится. Мне никогда не нравился этот тип.

– Он знает, что делает. К тому же… чего ты от меня ожидаешь? Он мой муж.

– Он мудак.

– Богатый мудак. Или ты забыл, что я подписала брачный договор? Тебе нечего мне предложить, Купер, кроме члена чуть больше среднего. – С ее губ сорвался гортанный смех, совсем не сочетавшийся с привычной наигранной элегантностью Филомены. – Ты бедный, как церковная мышь.

– Хочешь верь, хочешь нет, Фил, но в жизни есть кое-что поважнее денег.

Брайар Роуз вздрагивала от каждой произнесенной ими фразы, будто сами слова прилетали ей в лицо, как удар кулаком. Я не мог ее винить. Ее мать только что призналась в измене.

– Не смей осуждать меня, Купер. Я поступаю так, как будет лучше для моего ребенка.

– К сожалению, нет, учитывая, что ребенок мой.

У Брайар Роуз вырвался всхлип.

Черт.

Я поспешил зажать ей рот ладонью, чтобы подавить крик, который наверняка норовил сорваться. Он сказал об этом так непринужденно, будто вовсе не перевернул мир моей лучшей подруги с ног на голову.

А Брайар Роуз…

Она застыла, не сводя с меня глаз, но будто не видела. По-прежнему впивалась ногтями в мою ладонь, и по запястью потекли струйки крови. Я видел, как это признание медленно, очень медленно проникло ей в кожу, пробралось сквозь ком в горле и вонзилось в сердце.

Слеза капнула с ее щеки на мою ладонь.

Не Джейсон Ауэр был отцом Брайар Роуз.

А этот незнакомец.

Глава 4

= Оливер =

Теперь все стало ясно. Ауэры напоминали последствия оргии лемуров: взрыв лохматых темных волос, заостренных носов, глаз навыкате и низкого роста. Меня всегда поражало, как кто-то настолько завораживающий мог родиться у парочки, которая способна сойти за вырождающихся оборотней-близнецов.

Брайар Роуз обладала аурой королевы благодаря высокому росту, волосам царственного светло-рыжего цвета и невероятно лиловым глазам. Я уж не говорю о том, что у нее не было ни одной общей черты характера ни с кем из них. Она любила старые книги и уютные вечера. А им нравились нувориши и палящий жар их неминуемого путешествия в ад. Она приносила радость всюду, где появлялась. А они – всюду, откуда уходили. Она хорошая. А они – нет.

Я погладил ее по волосам свободной рукой, желая, чтобы Филомена и Купер, кем бы он ни был, поскорее ушли, и я смог заключить их дочь в объятия. Брайар Роуз зажмурилась изо всех сил и задрожала под моей ладонью, приоткрыв рот, словно хотела закричать. Она пыталась убрать мою руку от щек, но я держал крепко.

Я покачал головой, взглядом умоляя ее помалкивать. Филомена Ауэр вполне способна превзойти злую мачеху из книги, которую мы сейчас читали. Если она застукает здесь свою дочь, наказания не избежать. Не стоит и сомневаться. Я не мог так рисковать.

– Тише. – Филомена ударила Купера сумочкой по груди. – С ума сошел? Вдруг кто-то подслушивает.

– Остается только надеяться. – Он намеренно повысил голос, а затем помолчал, чтобы затянуться сигаретой. – Брайар Роуз – моя дочь. Я хочу узнать ее поближе. Я имею право сформировать связь с ней. Хочу присутствовать в ее жизни.

– Она зачата во грехе.

– Не она согрешила. А мы. Так почему она должна отвечать за последствия?

– Она ублюдок.

– Как и твой муж. – Купер бросил окурок на землю и раздавил его пяткой. – Я вижу, как он с ней обращается. А ты ему позволяешь. Это возмутительно. Джейсон – тиран.

Джейсон. Знал ли он, что не приходится родным отцом Брайар Роуз? Наверняка, иначе не вел бы себя с ней как скотина.

Обнимашка вся дрожала под моей ладонью, все еще впиваясь зубами в кожу. Горячая и густая кровь потекла по ее подбородку и закапала на платье. Я закрыл глаза, успокаивая дыхание, превозмогая боль и злость. В другом мире, где нет судов, полицейских и последствий, я бы бросился туда и высказал этой женщине все, что о ней думаю.

Еще ни разу в жизни мне не приходилось проявлять такую выдержку, чтобы оставаться спокойным. Но Брайар Роуз моя вспыльчивость сейчас ни к чему.

Я приподнял ее подбородок, заставляя выйти из оцепенения. «Пожалуйста, – произнес я одними губами, стараясь не издать ни звука. – Сохраняй спокойствие».

Силуэт Купера приблизился к Филомене, остановившись всего в нескольких сантиметрах от ее лица.

– Я хочу участвовать в жизни этой девочки.

– Все уже решено. – Филомена оттолкнула его и принялась расхаживать из стороны в сторону, хватаясь за свою пустую голову. – Девочка не будет жить с нами. Мы оставим ее в Швейцарии, а сами переезжаем в Аргентину. Так будет лучше.

– Для кого? Она живет как сирота, потому что гордость не позволяет тебе передать мне ее воспитание.

– Я не дам тебе все испортить. Джейсон наконец-то решил оставить мой грешок в прошлом.

Купер пнул стену конюшни, отчего до нас долетело эхо, и Себастиан всхрапнул, но его заглушил пронзительный крик Филомены.

– Твой грешок – это ребенок со своими желаниями и мечтами.

– Внебрачный, – фыркнула она. – Незаконнорожденный отпрыск, причем весьма неблагодарный, позволь добавить.

– Ты не оставишь ее в Швейцарии одну. Я заберу ее.

– Да черта с два. И учинишь скандал размером с Россию?

Я не мог поверить, что ее сейчас волновало именно это. Видимо, мозги Брайар Роуз достались от отца, потому что у ее мамочки их вообще не было.

Кровь текла между моими пальцами. Брайар Роуз всхлипнула, уткнувшись в мою ладонь. Ее услышат, если не остановлю слезы. Я пытался что-то придумать.

– Просто будь честна и признай. – Купер понизил голос до шепота. – Ты хочешь избавиться от нее, потому что завидуешь ей. Ведь она затмевает тебя своей утонченностью. Ты видишь такое доброе и чистое создание и понимаешь, что тебе несвойственно ни то, ни другое.

– Я не завидую собственной дочери, дурак, – фыркнула миссис Ауэр.

– Завидуешь. Для тебя невыносимы ее красота и изящество. Ты изгоняешь ее из своего королевства, чтобы поднять себе самооценку. Признаться, это весьма прискорбно. – Он помолчал. – Ты Малефисента. Жестокая. Мстительная. Чьи лучшие годы уже позади.

– Я… – Филомена осеклась. – Что это было?

Брайар Роуз. Плачущая в мою ладонь. Готовая вот-вот разразиться громкими рыданиями. Черт подери.

Филомена резко вздохнула.

– Ты это слышал?

– Что слышал?

Черт. Нужно что-то предпринять. У меня не осталось выбора.

Пока не успел передумать, я убрал ладонь с лица Брайар Роуз, порывисто наклонился и прижался к ее губам в настойчивом удушающем поцелуе. Он не был ни возбуждающим, ни страстным, ни умелым. Ни полным желания или любви, которые росли во мне последнюю пару лет.

Нет, в поцелуе сквозили яростные признаки отчаяния, тоски и тревоги. Попыток забрать боль моего самого любимого человека на свете и поглотить ее, как свою собственную.

Я почувствовал медный привкус моей крови на ее губах. Она чуть не задохнулась посреди поцелуя, но не разорвала его. Напротив, схватила меня за плечи и притянула ближе, цепляясь за меня, словно висела на краю обрыва, а я скала, что уберегала ее от верной смерти.

– Я ничего не слышу. – Купер хмыкнул. – Жалкое зрелище. Всякий раз, когда мне удается тебя разыскать, ты делаешь все, чтобы уйти от разговора…

– К слову об этом. Если еще хоть раз объявишься там же, где и мы, получишь запретительный ордер. Тебе не хватит ни смелости, ни денег, чтобы тягаться со мной. Не испытывай меня. Для тебя это добром не кончится.

– По-твоему, для тебя этот фарс закончится добром? – Он развел руки в стороны, и его тень закрыла всю стену, а я отвернул Брайар Роуз, чтобы она больше ничего не видела. – Я знаю, в чем твоя слабость, Фил. Твоя и твоего мужа-бандита.

– Господи. Считаешь, что она захочет жить с тобой? – Конюшню наполнил звук насмешливых хлопков Филомены, и я очень надеялся, что Обнимашка так увлечена нашим поцелуем, что не услышала их. – Она слабая. Неспособная постоять за себя. Вчера я поменяла свой подгоревший стейк на ее безупречно прожаренный. Она и слова не сказала.

Вот же чертово…

– Чудовище, – закончил за меня Купер.

Я крепче обнял Брайар Роуз и прижался к ее губам так, чтобы она при всем желании не смогла отстраниться.

– У тебя нет вариантов. Оставь Брайар Роуз в покое. – Филомена застучала каблуками по бетону. – В противном случае она лишится всего, что имеет. Денег. Родословной. Репутации. Тебе нечего ей предложить. Ты и здесь-то в качестве прислуги.

– Я рад заниматься физическим трудом, если это позволяет мне хоть мельком увидеть дочь.

– А Брайар Роуз привыкла к определенному стилю жизни. Не порти ей его. Ты не осчастливишь ее, если войдешь в ее жизнь. Никто в здравом уме не захочет жить на рамене и воде из-под крана в грязной квартире, на которую изнуренному папаше едва хватает денег.

С этими словами Филомена зашагала прочь. Купер чертыхнулся, показал ей в спину два средних пальца, пнул грязный пол и побрел обратно в замок.

Как только он оказался за пределами слышимости, я оторвался от губ Брайар Роуз. Но вместо сонного, затуманенного выражения лица, которое обычно появлялось у девушек от моих поцелуев, я увидел ее широко распахнутые, внимательные глаза. Она сжала платье кулаками, озираясь, словно боялась, что тени вернутся и поглотят ее. Когда раздался внезапный противный храп Себастиана, она чуть не свалилась от испуга.

– О господи. – Брайар Роуз зажала рот ладонью, и на ее глаза снова навернулись слезы. Она даже не заметила наш поцелуй. – Олли, что же мне делать? Такое чувство, будто небо падает.

– Если оно упадет, я подержу его ради тебя.

Я не знал как, но найду способ. Само собой, ради нее я смогу.

– Я не пап… не дочь Джейсона.

– Но ты все равно Брайар Роуз Ауэр. Забавная, милая и идеальная.

Она покачала головой, бормоча себе под нос.

– Вот почему он ненавидит меня. Почему они избавляются от меня.

– Он не испытывает к тебе ненависти, – возразил я, хотя отец правда ее ненавидел, и я презирал его за это. – Это… хорошо. – Я помолчал, пытаясь подобрать слова. По скептическому взгляду Брайар Роуз понял, что мне это не удалось.

– Нет, испытывает. – С ее губ сорвался горький смешок. – Мама и правда поменяла свой стейк на мой, когда поняла, что ее подгорел, но хочешь знать, что сделал папа?