Зло знает тебя наизусть

Север видит эту суету краем глаза и чувствует, как раздражение в груди вновь начинает расти. Артемий выглядит в этой обстановке как чужеродный элемент: его плечи напряжены, в глазах читается избыток тревоги, а каждый жест выдаёт человека, который отчаянно пытается соответствовать правилам, написанным не для него. Эта нелепая попытка слиться с толпой, спрятаться за строгим дресс-кодом, лишь острее подчёркивает его неприкаянность, и Северу хочется немедленно отстраниться, чтобы не стать частью этой чужой неуверенности.

Они направляются к гардеробу, ведомые общим потоком людей. Тёма на ходу то и дело дёргает воротник пиджака, пытаясь усадить его удобнее. Чужая вещь предательски велика в плечах, а рукава, даже при его попытках придать себе строгий вид, то и дело норовят закрыть кисти. И всё же, в этой суетливой толпе, среди безупречно отутюженных воротников и тугих узлов галстуков, его образ парадоксальным образом сливается с фоном. В полумраке фойе он смотрится почти своим, ещё одним винтиком в огромном механизме корпоративного мира.

Пожилая гардеробщица, чьи руки двигаются с профессиональной, доведённой до автоматизма скоростью, принимает у них верхнюю одежду. Она на секунду задерживает взгляд на потрёпанной куртке Артемия, а затем переводит его на Севера, выдавая два номерка. Север, не дожидаясь, пока спутник разберётся с мелочью, машинально поправляет очки на переносице и резко разворачивается в сторону зала, отрезая себя от этого бытового процесса.

— И чего ты так волнуешься? — бросает Север через плечо, даже не удостоив того взглядом.

— Никогда не был на таких мероприятиях, — честно признаётся Артемий.

Зал встречает их полумраком и приглушённым гулом. Сцена залита холодным светом софитов, на экране за кафедрой сменяются графики и таблицы «Графита» и других компаний. Кречетов привычно сканирует зал, безошибочно вычисляя «своих» — представителей других отделов и партнёров, с которыми приходится поддерживать натянутый деловой нейтралитет.

Артемий семенит следом, стараясь не наступать на пятки. Его присутствие за спиной Север чувствует почти физически — как чужеродное тепло в стерильной среде. Они занимают места в середине третьего ряда, там, где обзор позволяет видеть и спикеров, и реакцию зала, но при этом оставаться в относительной тени.

Север опускается в кресло и вытягивает ноги, скрестив руки на груди. Он чувствует, как на него направлены любопытные взгляды — его здесь знают, его здесь опасаются, и это привычное внимание также привычно его утомляет. Рядом Артемий наконец-то успокаивается, но, прежде чем в зале гаснет свет, Север успевает заметить, как тот с любопытством осматривается, словно ребёнок, которого впервые привели в оперу.

Свет в зале гаснет окончательно, оставляя лишь светящуюся дорожку вдоль прохода. Начинается вступительная речь — монотонный гул голоса, который вязнет в ушах, предвещая самый длинный и тягостный день в жизни Севера.

Первый доклад обрывается внезапно, оставляя после себя короткую паузу, которую заполняет шуршание сотен листов и суета людей. Ведущий сухо объявляет перерыв, и пространство зала моментально меняется. Густая тишина лопается, как перетянутая струна: отовсюду доносится оживлённый говор, шорох одежды и скрежет кресел. Одни спешат к выходу, стремясь глотнуть воздуха в коридоре, другие, уткнувшись в экраны смартфонов, пытаются сбежать от реальности, а третьи уже выстраиваются в нетерпеливую очередь к столикам с кофе, надеясь хоть так подстегнуть угасающую концентрацию.

Артемий мгновенно вскакивает и ныряет в поток людей. Когда спина стажёра исчезает за дверьми зала, воздух вокруг Севера становится чище, прозрачнее, свободнее. Он медленно расправляет плечи, чувствуя, как уходит нервное напряжение, сжимавшее затылок.

Север уверенно направляется к группе мужчин, стоящих в центре фойе у высокого столика. Это были представители логистического департамента крупного холдинга, с которыми «Графит» давно пытался наладить прямой контракт.

— Коллеги, — Север вклинивается в их разговор с безупречной вежливостью, в которой, впрочем, чувствуется стальная уверенность. — Надеюсь, сегодняшний доклад не окончательно усыпил вашу бдительность?

Один из них, высокий мужчина с цепким взглядом, оборачивается и, узнав Севера, заметно приободряется. Разговор тут же перетекает в жёсткое, конструктивное русло. Север чувствует себя в своей стихии: здесь нет места лишним улыбкам или случайным вопросам. Только цифры, условия, объёмы, интересы. Он парирует аргументы, мягко, но настойчиво гнёт свою линию, виртуозно лавируя между деловым этикетом и чистым прагматизмом.

Головная боль, донимавшая его всё утро, отступает под напором адреналина. Он наконец-то на своей территории, где всё прозрачно, понятно и предсказуемо. Север ловит на себе уважительные взгляды собеседников и понимает, что, если Артемий решит задержаться подольше — это будет лучшее из того, что могло случиться за весь день.

Переговоры проходят безупречно. Север выжимает из коллег ровно то, что планировал, оставляя их в лёгком замешательстве от своей прямолинейности и железной аргументации. Когда последняя карта разыграна, а рукопожатия завершены, он испытывает острую, почти физическую потребность в чистоте. Эти прикосновения кажутся ему чем-то чужеродным, оставляющим невидимый налёт на ладонях.

Он проходит по гулким коридорам, удаляясь от назойливого шума конференции, и толкает тяжёлую дубовую дверь мужской уборной. Он подходит к мраморной раковине, включает воду и уже тянется к диспенсеру для мыла, как что-то в дальнем углу замельтешило, заставляя Севера украдкой взглянуть в отражение зеркала.

Артемий стоит у самого последнего умывальника, в одной руке у него телефон, поднятый на уровне глаз, а второй он зачем-то поправляет воротник пиджака, придирчиво разглядывая результат в камеру.

Щёлк. Затвор срабатывает с едва уловимым звуком. Артемий, довольный, слегка наклоняет голову, проверяя удачность кадра, и тут его взгляд в зеркале встречается с ледяным, пронзительным взглядом Севера.

Парень замирает. Телефон в его руке слегка дрожит, а на лице, ещё секунду назад озарённом той самой неуместной улыбкой, застывает выражение чистого, незамутнённого ужаса. Он выглядит как школьник, которого поймали с поличным за поеданием мела прямо у доски.

Север медленно, с пугающей плавностью выключает воду. В тишине уборной этот звук кажется раскатом грома. Он не говорит ни слова. Он просто стоит, глядя на Артемия через отражение, и чувствует, как раздражение, которое он так успешно сбросил во время переговоров, возвращается с утроенной силой.

Вересов медленно опускает телефон, пряча его в карман брюк, и делает неуверенный шаг вперёд, явно пытаясь придумать оправдание, которое не прозвучит как бред. А потом решает, что нет ничего лучше откровенно правды.

— Я просто хотел отправить девушке, — запинаясь, начинает он, — она просила показать, как сидит костюм…

— Вересов, — тихо говорит Север. — Во-первых, я не спрашивал и меня мало волнует, чем ты тут занят. Во-вторых, внизу у гардеробной зеркало во весь рост, чем оно тебя не устроило?

— Там людей ходит много, — честно отвечает Артемий, а после делает шаг вперёд, стремительно сокращая расстояние между ним и Севером. — Север Николаевич...

Мужчина смотрит на него сверху вниз, чувствуя готовность взорваться. Артемий стоит совсем близко, слишком близко для того, кто даже не осознаёт, как нарушает границы дозволенного. Его пальцы уверенно тянутся к груди Севера.

— У Вас галстук съехал, — буднично говорит парень, и эта обезоруживая простота заставляет Кречетова на секунду потерять дар речи.

— Не смей, — чеканит Север, отбивая чужую руку и делая шаг назад, задевая плечом сушилку для рук, которая тут же громко загудела. — Ещё один такой порыв, и ты вылетишь отсюда раньше, чем закончится конференция.

Артемий отступает на полшага, но в карих глазах ни страха, ни раскаяния. Только какой-то хитрый огонёк, словно Вересов задумал самую подлую вещь на свете.

— Вам неприятны прикосновения в принципе или только… — начинает он, но Север обрывает его жестом руки.

— Мне не интересно. Мне нужно, чтобы ты выполнял свою работу и перестал вести себя как идиот.

Север разворачивается к зеркалу, замечает, что галстук действительно слегка «уехал» вбок, поправляет его лёгким движением и покидает уборную.

Весь оставшийся день проходит по знакомому сценарию: он ведёт переговоры, знакомится с новыми людьми, обменивается даже номером телефона с одной из девушек другой компании, найдя её компанию крайне приятной. Но как бы Север ни старался наслаждаться процессией, затылком он не прекращает чувствовать, как Вересов прожигает в нём дыру.

ГЛАВА 15 ЗАПЕРТЫЙ СВОЛКАМИ

Прошедшая на днях конференция всё ещё отзывалась в нём социальной усталостью. Поэтому, когда стрелки часов знаменуют конец рабочего дня, Север почти срывается с рабочего места. Он не оглядывается, не поправляет документы на столе и не отвечает на дежурные прощания коллег — всё это кажется ему сейчас непозволительной роскошью, лишней тратой того крохотного ресурса, который у него остался.

Он жаждет поскорее оказаться дома. Ему не терпится нырнуть в оглушительную, привычную тишину своей квартиры, где не нужно никого слушать, никого оценивать и, самое главное, никого терпеть.

Он заходит в лифт, нажимает кнопку первого этажа и уже тянется к кнопке закрытия дверей, надеясь, что успеет отгородиться от офисного мира металлическими створками. Но в этот момент в пустом коридоре, нарушая тишину, слышатся быстрые, торопливые шаги.

— Подождите! Север Николаевич, придержите!

Голос Артемия звучит слишком звонко и Север на секунду замирает, его рука зависает в воздухе, не дотянувшись до панели.

Меньше всего на свете он сейчас настроен вновь вступать в какой-либо контакт с этим человеком. Артемий, с его нелепой искренностью, с его вечными попытками угадать настроение наставника и этой витальностью, за последние два дня успел утомить его сильнее, чем все годовые отчёты вместе взятые.

Север, не разворачиваясь, коротко выдыхает сквозь зубы и с резким, сухим щелчком нажимает кнопку закрытия дверей.

Он видит, как стальные створки начинают медленно сходиться, отрезая его от коридора. Но в самый последний момент в поле зрения возникает тень. Артемий, не сбавляя темпа, делает рывок, втискиваясь в узкую щель между дверями, которые тут же услужливо отъезжают назад, подчиняясь системе безопасности.

Артемий влетает в кабину, тяжело дыша. Его рюкзак с глухим стуком ударяется о пол, а воротник куртки слегка перекосило от резких движений.

— Успел! — выдыхает он, приваливаясь к стенке и счастливо улыбаясь. — Спасибо, Север Николаевич. Я уже думал, придётся по лестнице бежать, а я и так вымотался.

Север не отвечает. Он стоит, вперив взгляд в табло над дверью, и чувствует, как всё его недавнее стремление к покою рассыпается в прах. Двери закрываются уже окончательно, лифт плавно трогается, и эта крохотная, душная металлическая коробка моментально становится слишком тесной для них двоих.

Они едут молча. В узком пространстве кабины повисает густая, почти осязаемая тишина, которую нарушает только тихое шуршание одежды. Артемий, кажется, не находит себе места: он постоянно суетится, то поправляя непослушные волосы, то бросая короткие, вороватые взгляды на собственное отражение в зеркальной стене. Север же, напротив, стоит неподвижно, словно изваяние. Он смотрит строго перед собой, уперев взгляд в холодную поверхность металлической двери, всем своим видом демонстрируя, что между ним и остальным миром — непробиваемая броня безразличия.

Третий этаж. Лифт плавно проплывает мимо, сменяя цифры на табло. Второй…

В этот момент кабина вдруг неприятно, с коротким металлическим скрежетом дёргается, будто наткнувшись на невидимое препятствие. Артемий вздрагивает, издаёт сдавленный звук и инстинктивно, почти вжимается плечом в холодную стенку лифта. Свет под потолком на секунду моргает, роняя последние блики на их лица, и гаснет окончательно. Кабина замирает где-то между этажами, и на них обрушивается кромешная, абсолютная темнота, в которой мгновенно теряются все привычные ориентиры.

Всю неделю лифт то и дело ломался, застывал между этажами, но едва ли это могло как-то остановить людей, привыкших передвигаться не по лестнице. Недавно в кабине лифта застряли Лена со Светой на добрых полчаса. И Кречетов надеялся, что его такая невзгода обойдёт стороной.

— Север Николаевич, — голос Артемия звучит в наступившей тишине неестественно тонко, почти по-детски. — Мы что… застряли?

— Очевидно, — бросает Север, даже не поворачивая головы в сторону стажёра. Его голос звучит сухо и отстранённо.

В темноте что-то меняется. Север слышит, как дыхание Артемия становится сбивчивым, по-звериному частым. Слышит суетливый шорох, кажется, парень шарит ладонями по обшивке кабины, ища хоть какую-то точку опоры. А потом чужая, пугающе горячая ладонь вдруг натыкается на его руку.

Пальцы Артемия сжимают запястье Севера с отчаянной, судорожной силой.

— Что ты делаешь? — Север дёргает руку на себя, но чужая хватка не ослабевает, а становится лишь крепче, словно в его жестах сейчас больше инстинкта, чем сознания. — Убери руки, Вересов. Сейчас же.

Резкий, чуть повышенный тон, эхом отразившийся от металлических стен, наконец приводит Артемия в чувство. Он вздрагивает, словно очнувшись от наваждения, и отбрасывает руку Севера так хаотично, словно его ударило током.

— Бога ради, Вересов, — Север делает глубокий вдох, стараясь максимально отстраниться, насколько позволяет тесное пространство кабины. Он отступает в противоположный угол, возвращая дистанцию. — Ты что, из этих? Хватит постоянно меня трогать и… — он запинается, чувствуя, как привычная холодная уверенность даёт трещину, не находя подходящего слова для этой нелепой ситуации.

— А Вы что-то имеете против этих самых? — судорожно выдыхает Артемий.

Между ними образовывается тишина. Северу хочется ответить, что против как минимум общество, и он успевает накидать кучу теорий о том, что девушка Артемия просто прикрытие. Это же такая частая практика, он сам с таким сталкивался в студенческие годы. И маячащий на периферии сознания очевидный вывод уже почти оформляется в структурную мысль, как её перебивает тихий голос из темноты.

— Я боюсь темноты. — надрывно говорит Артемий.

Север шумно вздыхает. И что ему прикажете делать с этой информацией? Пожалеть взрослого ребёнка? Может, ещё за ручку подержать? А после в голове вспыхивает очень любопытный факт, который мужчина спешит озвучить:

— Как и лифтов, верно? — он поворачивает голову в сторону Вересова, из-за темноты ни черта не видно, но почему-то Северу кажется, что сейчас на лице парня отражается изумление. — Или замкнутых пространств. Можешь даже не оправдываться, рекламщики выдали тебя с потрохами. И я не буду спрашивать, почему ты решил вдруг воспользоваться лифтом, надеясь, что данный инцидент больше не повторится.

В оглушающей тишине слышно, как Артемий норовит что-то сказать, но после замолкает. Лифт вдруг снова неприятно дёргается, издавая протестующий скрип, и начинает медленное, тягучее движение. В следующий миг вспыхивает яркий, беспощадный свет ламп. Он бьёт по глазам, моментально разрушая хрупкий кокон темноты и с пугающей резкостью возвращая всё на свои места.

Вересов заметно выдыхает, и тут же поспешно отворачивается, делая вид, что разглядывает кнопки на панели. Север даже не смотрит на него, терпеливо ожидая, когда лифт, наконец, откроет свои створки на первом этаже.

ГЛАВА 16 СПЛЕТНИ

Север не любит утро. Ни раннее, когда за окном ещё сумерки, а уже необходимо выталкивать своё бренное тело на улицу. Ни позднее, когда давно за полдень, а ты до сих пор нежишься в тёплой постели. Он не любит утро ни в будние дни, ни в выходные. Вообще не любит просыпаться и осознавать, что придётся снова делать вид, словно с ним всё в порядке, когда порядка не наблюдается от слова совсем. Почти каждое утро Северa можно видеть угрюмо-задумчивым, молчаливым, немного раздражённым, но при этом жутко апатичным ко всему происходящему.

Это утро мало чем отличается от любого другого дня. Вот он заваривает себе чёрный кофе. Не дождавшись, когда кофе остынет, в спешке делает глоток и обжигает язык, отчего рука, державшая кружку, вздрагивает, и капли горячего напитка попадают на рубашку, пачкая ту коричневыми пятнами. Приходится потратить ещё пару минут на то, чтобы переодеться в чистую одежду.

За ночь ожидаемо ударяют заморозки, превращая вчерашнюю слякоть в зеркальную корку, а город в один огромный каток. Дорога, которая обычно занимает у него двадцать минут, сегодня превратилась в бесконечную очередь из заторможенных автомобилей. Север переводит взгляд на табло навигатора, где красная линия пробки тянется всё дальше, как рана от ножа.

Он включает музыку, лишь бы заполнить пустоту салона хоть чем-то помимо глухого урчания двигателя и скрипа шин, тщетно пытающихся зацепиться за скользкую поверхность. Палец левой руки нервно стучит по кожаной обивке руля, пока в голове созревает какая-то надоедливая мысль. Север делает музыку громче, но и это действие не спасает от непрошенных воспитаний. Он задумывается обо всём произошедшем, отчего мысли начинают преобразовываться в рой надоедливых мух, от которого нет возможности отмахнуться. От этого становится тягостно и невыносимо, почти нежизнеспособно. Он чувствует себя так, словно оборвалась кислородная трубка, и он летит в открытом космосе, отдаваясь во всё большую неизвестность.

Что же делать? Как поступить? Север же может в любой момент подойти к Игорю Семёновичу и сказать, что новый стажёр некомпетентен, что он не справляется, что его необходимо уволить. Но такой ход кажется чем-то постыдным, словно он, Север, сам виноват, что не справился со своей задачей.

Из раза в раз ему поручают юнцов, но никто из них не задерживается. У каждого своя причина, но Север боится взглянуть на ситуацию со стороны. Боится, что если и Артемий уйдёт, то отец не выдержит и скажет, что Северу просто не хватает профессионализма. От одного воспоминания о недовольном взгляде отца волосы на затылке начинают шевелиться.

Отдел логистики встречает привычной атмосферой. Кто-то уже на своём рабочем месте, кто-то ещё не пришёл. Север садится за свой стол, включает компьютер. Монитор загорается, выбрасывая на экран вчерашнюю таблицу — ту самую, которую он исправлял за Артемием. Он смотрит на неё несколько секунд, потом решительно закрывает файл. Хватит. Сегодня новый день.

Он открывает почту. Три письма от снабженцев, одно от директора — напоминание о планёрке, спам от поставщиков. Он методично разбирает входящие, ставит галочки, пересылает Чижу его часть. Руки заняты, голова — тоже. Это хорошо. Это правильно. Работа отвлекает.

Взгляд скользит по настенным часам. Хотелось растянуть момент, когда придётся вновь пересечься с Вересовым. Вообще-то он пытается бросить курить, но сегодня желание вдохнуть ядовитый дым переваливало любые допустимые «против» этой идеи. Он шарит по карманам пальто в поисках забытой пачки сигарет, но в кармане звенят только ключи и мелочь. Сигарет нет. До ближайшего ларька далеко, терпеть сил нет.

Он окидывает взглядом офис. Мышка не курит, у Чижа новомодная электронка с ароматом арбуза. Стоило попытать удачу в офисе напротив.

Север стучит по стеклянной двери и, не дожидаясь ответа, входит. У бухгалтерии всё стабильно. Утро начинается с чаепития, и Север наблюдает, как Светлана Андреевна разрезает торт и за неимением какой-либо посуды, кладёт кусочки на чистые листы А4. Такая картина не удивляет. В каждом отделе была своя какая-то ненормальность. В бухгалтерии, например, перерывы на чай занимали семьдесят процентов от отведённого под работу времени. Как-то раз Север застал, как женщины чистят сухую рыбу и распивают светлое пиво. Благо была пятница. Благо Север не ответственен за происходящее в бухгалтерии.

— Доброе утро, Север! — Света первая замечает его и подходит ближе, держа в руках нож, перепачканный кондитерским кремом. — Хочешь тортик?

— Нет, спасибо, — он криво улыбается, замечая на себе испуганный взгляд помощницы Светы, на столе которой красовался отрезанный кусок торта на бумаге. — Можно у тебя сигарету одолжить?

— Ну, конечно, милый, — женщина убрала нож в сторону и метнулась к своей сумке. — Подождёшь меня, тоже спущусь в курилку.

Он лишь согласно кивает, ожидая, когда женщина найдёт среди прочих свою дублёнку. Ждёт, когда Светлана закончит хвастаться перед подругами этой самой дублёнкой. Ждёт, когда та проверит карманы и, наконец, выйдет вместе с ним.

Они спускаются по пожарной лестнице. Жестяные ступени натужно скрипят под весом твёрдых шагов. Ветер приятно обдувает лицо, пробирается под пальто, привычно заставляя всё тело вздрогнуть от прокатившегося холода. Кончики пальцев краснеют от соприкосновения с ледяными металлическими перилами, но Север продолжает крепко держаться, позволяя конечностям окоченеть окончательно.

В курилке никого. Они входят в небольшое пространство, заделанное прозрачным стеклом и освещённое редкими лучами январского солнца. Огонёк дешёвенькой зажигалки вспыхивает перед лицом, и запах сигаретного дыма в комнате усиливается в разы. Север делает глубокую затяжку и не спешит выдыхать. Кажется, своими действиями он только что сократил себе жизнь.

— Я думала, ты бросаешь, — вслед закуривает Света, тут же выпуская сизый дым. — Сколько ты продержался на этот раз?

— Две недели, — он облокачивается спиной к стене, чувствуя, как если не никотин, то хотя бы самовнушение расслабляет мышцы и убирает головную боль.

— Удивительное совпадение, — Света тихо смеётся, стряхивая пепел в горку окурков в пепельнице. — Ровно две недели назад ты ещё не выглядел таким подавленным. Что произошло?

Север молчит. Наблюдательность Светланы поражала и заставляла по-детски закрыться ещё сильнее в свой вакуум. Собственные родители так не заботились о его моральном состоянии, как это делала абсолютно чужая женщина. Он решает: говорить ли ей правду или промолчать. Сказать, как есть или выдумать причину своего поведения.

— Вересов, — слетает чужая фамилия с его уст, когда он решает всё же себе вольность. В итоге, ничего же не случится, если он просто назовёт предмет своего раздражения.

— А что с ним? — Света явно оживляется, радуясь, что Север решает ей открыться. — Прилип к тебе, как банный лист?

— Вы тоже заметили? — он поднимает на неё удивлённый взгляд. Неужели, это не паранойя, и стажёр действительно вёл себя хуже надоедливой собаки.

— А как не заметить, — снисходительно отвечает женщина, доставая вторую сигарету и протягивая Северу, который уже успел докурить первую. — Тем более, — она понижает голос, оглядываясь, — Только между нами, Север, он проговорился.

— Проговорился о чём? — он хмурится, поджигая вторую сигарету. Что-то разговор уходит не в то русло — не в успокаивающее, а в нервозно волнующее.

— Сказал, что не хочет тебя расстраивать, — всё также шёпотом делится Света, туша свою сигарету. — И взгляд такой состроил…Словно ты центр его вселенной.

Север от этих слов давится дымом, отчего Свете приходится хлопать его по спине своей узкой ладонью, причитая, чтобы мужчина не смел откинуться прямо здесь. Вот забавная была бы смерть, — думает Север, — Умер после новости о своём подопечном.

И хотя Север до конца не уверен какой такой именно взгляд состроил Артемий перед Светой пока они вдвоём обсуждали его, но вполне мог себе представить. И это ситуацию только ухудшало.

— Это же не то, о чём я думаю? — всё же решает уточнить он.

— Это то, о чём ты думаешь, — и к его сожалению, она не опровергает.

— Какая мерзость, Светлана Андреевна, — Север кривит лицо, с пренебрежением туша сигарету. — Может, всё-таки Вы додумали это?

— Ничего я не додумала! — Она строит обиженное лицо, хотя Север прекрасно знает, что она отнюдь не обижается. — Ты же сам говоришь, что в нём проблема. Так что тебя самого беспокоит в нём?

Север замолкает. Перед глазами всплывает момент, когда они застряли в лифте. Рассказать о нём Свете было гарантированно тем, что эта история сразу же разлетится по всем этажам «Графита». А ему не хотелось становиться зачинщиком сплетен. Особенно тех, где он также занимает непосредственную роль, уже предполагая какие нелестные высказывания посыплются в его собственный адрес. С одной стороны — плевать, что скажут. С другой — не хочется портить свою репутацию и хоть как-то очернять своё имя подобными непотребными темами. Поэтому, Север решает учтиво промолчать.

ГЛАВА 17 ЧЕЛОВЕК,КОТОРЫЙ ВИДИТ ВСЁ

В любой компании, в любом коллективе, как правило, всегда есть человек, которого никто не замечает. Он как бы есть. Присутствует формально. Но занимает в обществе роль не важнее какого-нибудь декора в интерьере. Елена Анатольевна, девушка с невыразительной внешностью от природы и таким же тихим характером, занимает эту самую роль. Наверное, поэтому в отделе ей дают прозвище — Мышка. И как это часто бывает, самые незаметные замечают куда больше.