Зло знает тебя наизусть

— Север, закроешь тогда здание сам, а я пойду, — он прячет телефон в кармане штанов.

— Конечно, никаких проблем.

Валентин Витальевич кивает, передаёт связку ключей в руки Севера, разворачивается и, чуть припадая на левую ногу, шагает к лифту. Каблуки его ботинок простучали по коридору неровным ритмом и скрылись за поворотом. Последний человек, который мог спасти Артемия от праведного гнева прямо сейчас уходит на глазах. Он немощно поднимает взгляд на камеру, одиноко висящую под потолком кабинета.

— Не работает, — Север следит за взглядом парня, скрещивая руки на груди.

Что ж, видимо, конец действительно близок. В голове у Артемия два вопроса. Первый: как, чёрт возьми, он не услышал шагов? Ни шороха, ни скрипа, словно Север Николаевич и охранник материализовались прямо из темноты коридора. И если можно списать на то, что наставник умеет подкрадываться и оставаться незамеченным, то Валентина Витальевича не услышать — трудно. Второй вопрос — беспокоящий гораздо сильнее, — что с ним сделает Север. Убьёт на месте или сначала снимет с него кожу, сантиметр за сантиметром? Судя по взгляду — варианты равно возможны. И это он даже не догадывается, что Вересов успел ещё и в компьютере его хорошенько поискать что-то личное.

Артемий хочет уже поскорее избавиться от чужого телефона. Отшвырнуть, отдать, бросить обратно в ящик, сделать вид, что ничего не было. Но собственное тело отказывается слушаться. Руки онемели, а пальцы словно свело судорогой. Он стоит, не в силах пошевелиться, под взглядом холодных голубых глаз и впервые в жизни понимает, что значит «окаменеть». Да уж, с Севера Кречетова можно смело писать портрет Медузы Горгоны.

Он чувствует, как из мужчины вырывается неведомая зверюга, которую он, Артемий, уже будил однажды. И вот, пожалуйста, разбудил снова. Только в этот раз она кажется ближе, злее и голоднее. А останавливающих стоп-кранов рядом никаких.

По комнате разносится тяжёлый, переполненный злобой вздох. А следом, тяжёлые шаги. Медленные, с эхом, которое стремительно нарастает при приближении. И каждый глухой удар подошвы ботинок об ковролин отдаётся тупой болью у Артемия где-то в животе. Он вжимает голову в плечи, опускает взгляд в пол, боясь даже глаза поднять. Север неумолимо подходит ближе, как надвигающийся ураган, который в следующую секунду может смести полгорода.

Чужие шаги обрываются слишком резко, словно последний гвоздь в крышку гроба Артемия забит. Тишина, наступившая следом, хуже любого звука. Она звенит, разрушает, ломает, забирается под кожу. Тёма даже перестаёт дышать. Внутри тлеет надежда, что если он замрёт и будет вести себя достаточно тихо, если Север Николаевич не услышит его сбившееся дыхание, то может наставник просто пройдёт мимо. Как в игре в прятки: зажмурился — и тебя нет. Ей-богу, детский сад. Вот только Артемий как на ладони, и прятаться совершенно негде.

Он чувствует тяжесть чужой ладони на своей макушке. Север обманчиво ласково приглаживает светлые пряди на затылке, а в следующую секунду сжимает их в кулак. Словно погладил собаку, прежде чем схватить за шкирку.

Оцепенение слетает, как по щелчку. Боль резкая, отрезвляющая, заставляющая Артемия шипеть. Пальцы, только что сжимавшие чужой телефон, разжимаются сами собой — тело включается раньше разума, пытаясь дотянуться до руки наставника, чтобы освободиться. Но Север быстрее. Ловким движением он перехватывает свой телефон и, взглянув на экран, хмыкает. Артемий лишь краем глаза замечает, как длинные пальцы стискивают корпус смартфона крепче положенного.

— Тебя не учили, что в чужих вещах роются только крысы? — несмотря на оскорбление, голос его непривычно ласковый. — А ты ведь не крыса, Вересов. Ты же у нас хороший мальчик, который следует правилам. Щенок, которому стоит только состроить грустную морду, как все сразу ведутся на твоё обаяние, — говорит он уже куда злее, с нескрываемым презрением. — Что ты успел увидеть?

Север не про