скачать книгу бесплатно
В ОГПУ констатировали, что, невзирая на возможные репрессии, троцкисты собираются агитировать среди «широких рабочих масс путем выпуска соответствующих листов, предназначенных для массового распространения на предприятиях Ленинградской промышленности. <…> Помимо выпуска массовой листовки с призывом к организации протестных демонстраций, намечались открытые выступления со стороны подполья на заводах и фабриках по гор[оду] Ленинграду». «В целях предотвращения вышеупомянутого» ОГПУ Ленинградской области 26–27 января 1929 года произвело «изъятие подпольного актива». Подразумевались члены «Политического Центра», «игравшие руководящую роль в подполье, ведущие организационно-пропагандистскую работу», распространяющие разные «нелегальные оппозиционные материалы». В итоге чекистской операции были обнаружены 3 множителя, «на которых фактически печатались все материалы», писчая бумага в количестве 2 стопок, краска, валики, восковки, револьвер системы «наган», типографский шрифт. Признания самих арестованных и эти вещественные доказательства свидетельствовали о том, «что действительно троцкистское подполье готовилось к массовому выпуску листовок». Мероприятиями, направленными к организации массового протеста, руководил «Троцкистский Политический Центр» через пропагандистов районов, действующую сеть руководов отдельных кружков и «лиц, заведующих техникой и непосредственно работающих на ней»[72 - ФСБ СПб. Д. № П-82610. Л. 461.].
Большинство арестованных оппозиционеров были сгруппированы в два основных дела. В декабре 1928 года были осуждены 32 человека, в феврале 1929 года – еще 9. Доля вузовцев в их числе была значительной[73 - Баринов Д. А. Путь в оппозицию: причины студенческого протеста в Ленинграде 1920?х гг. // Вестник Самарского университета. История, педагогика, филология. 2022. Т. 28. № 3. С. 21.]. Редозубов? был арестован 26 января 1929 года у себя на квартире, в общежитии ЛГУ (Зоологический пер., 5/2, Александровский флигель, ком. 211). Дмитрий Васильевич подозревался в членстве в подпольной антисоветской организации троцкистского толка[74 - ФСБ СПб. Д. № П-82610. Л. 329.]. Обыск не дал ничего существенного, но какие-то вещи и бумаги были арестованы. На прикрепленном к делу фото он запечатлен с бородой и усами, в темной рубашке и такого же цвета пиджаке и пальто.
Первый допрос в ПП ОГПУ был произведен на следующий день.
Сознаюсь, что разделял взгляды группы Троцкого?, примерно с 1923 года, – говорил Редозубов?. – В 1927 примкнул вновь к объединенной оппозиции. В решениях XV партсъезда не согласен с решением по вопросу о кр[естьянст]ве с Молотовской постановкой вопроса, с вопросом об исключении оппозиционеров из партии и применении к ним репрессивных мер. До XV партсъезда активно участвовал в оппозиц[ионной] работе, что выражалось в выступлениях на собраниях и индивидуальных беседах на политические темы. Участвовал на нелегальных фракционных собраниях, получал оппозиционные материалы и сам занимался их распространением. <…> Я считаю, что поскольку правые элементы в партии составляли громадную опасность в партии и им не дается соответствующий идейный и организационный отпор, постольку я считаю необходимой подпольную фракционную работу со стороны оппозиции. Сам я после XV партсъезда участия в подпольной фракционной работе не принимал.
На втором допросе 26 февраля 1929 года Редозубов? держался не менее вызывающе: «Во фракционной работе после XV съезда я участия не принимал, с решением XV съезда не согласен, но подчиняюсь как партиец. С решением ноябрьского пленума не согласен по вопросу о нерешительной и компромиссной постановке вопроса по борьбе с правым уклоном (взятие под защиту Сталиным? брошюры Бухарина? „Заметки экономиста“)». Обратим внимание на то, что подследственный держал себя как на партсобрании. С его точки зрения, разговор был политическим. Следователи ОГПУ отмечали его «непримиримость» к партийной линии, но больше интересовались планами по нелегальному выпуску листовок в нарушение статьи 58/11 УК[75 - Там же. Л. 337.].
Партийная тройка контрольной комиссии ВКП(б) Василеостровского района констатировала 2 марта 1929 года, что Редозубов?, «несмотря на <…> дачу обещания о прекращении оппозиционной работы, снова стал вести троцкистскую работу», возглавлял группу оппозиционеров. «При опросе ОГПУ <…> отвечал на свою непримиримость по отношению линии ЦК ВКП(б) и избегал давать откровенные показания». Редозубов? на заседании присутствовать не мог – он все еще был под арестом – и партбилета лишился заочно. Особое совещание при коллегии ОГПУ решением от 15 апреля 1929 года решило выслать Редозубова? в Сибирь сроком на три года[76 - ЦГА ИПД. Ф. Р-1728. Оп. 1-51. Д. 403460. Л. 1, 3.].
ОГПУ отнюдь не считало себя всесильным. Чекисты полагали, что на руках у врага был сильный козырь – тактика двурушничества. «Несмотря на то, что антисоветский характер троцкистской оппозиции является официально признанным фактом и что ближайшие перспективы борьбы с нею как с политически враждебной рабочему классу организацией стали определенно очевидными и четкими, условия борьбы органов ОГПУ с троцкизмом отнюдь не стали менее сложными. Несмотря на предоставленную ОГПУ большую свободу оперативного маневрирования и возможность использования обычных мер борьбы, применяемых к антисоветским политпартиям – заключение в политизоляторы, применение репрессивных мер к активистам, работающим на производстве, – масштаб наших действий в отношении контрреволюционной троцкистской оппозиции все же ограничен», не в последнюю очередь ввиду следующего обстоятельства: «Надо иметь в виду, что для оппозиционеров, последовательно и безоговорочно порывающих с оппозицией и фракционной работой, обычно открыт доступ к возвращению в ВКП(б)»[77 - Циркулярное письмо ОГПУ. С. 11.]. Было бы не совсем правильно подходить к троцкистам «с методами и масштабами разработки и ликвидации меньшевиков, с[оциалистов]-революционеров и др[угих] антисоветских политпартий без некоторых корректив, требуемых известным своеобразием политического существа оппозиционных фракций», которые могли легко мимикрировать под преданных коммунистов. «Наши предыдущие директивы об освобождении от высылок троцкистов, дающих откровенные показания и декларации о разрыве с оппозицией, должны проводиться и впредь. Надо, однако, иметь в виду, что наблюдается целый ряд случаев, когда по прямой директиве подпольных организаций „декларанты“ дают подобные заявления лишь в тактических целях – для освобождения от репрессий. Отбираемые декларации могут иметь политическое значение лишь в том случае, когда троцкистская оппозиция четко и недвусмысленно осуждается в них как контрреволюционная организация, подрывающая диктатуру пролетариата и подготовляющая гражданскую войну в СССР».
Борьба с оппозицией входила в новую фазу, и ОГПУ перенимало герменевтические функции контрольных комиссий. На самом деле, утверждалось в февральском циркуляре 1929 года, «имеющиеся в нашем распоряжении данные указывают на то, что кадры троцкистского актива далеко не исчерпаны, что для пополнения этих кадров существует еще достаточный контингент, имеющий сравнительно массовый характер и насчитывающий значительный процент рабочих и студенчества. Последнее является резервом для пропагандистских кадров»[78 - Там же. С. 10.]. Чекисты приписывали оппозиции трехуровневое строение. Ядром являлась фракционная группа, ведущая подпольную политическую деятельность. Вокруг ядра образовывалась своеобразная группа сочувствующих. Последние поддерживали регулярные контакты с ядром, получая от своих более активных единомышленников литературу и устную информацию. Наконец, периферию оппозиционного подполья составляли те, кто время от времени проявлял сочувственное любопытство к закрытой информации и нелегальной деятельности[79 - Шабалин В. В. Пейзаж после битвы. Из истории левой оппозиции на Урале. Пермь: ПГТУ, 2003. С. 76–80.]. У ОГПУ не было гарантии, что недавние исключения и аресты были достаточными. «Троцкистское подполье насчитывает значительное количество членов ВКП(б), не выявивших открыто своей политической ориентации и законспирированных по прямым директивам руководящих центров. Это двурушничество цинично обосновывается руководителями Политцентра тем, что партию следует рассматривать как враждебный лагерь, в тылу у которого необходимо иметь свои тайные кадры для подрыва его изнутри»[80 - Циркулярное письмо ОГПУ. С. 10.].
В отчетах ОГПУ появились разделы «Выступления троцкистов» и «Деятельность троцкистов», содержание которых состояло, как отмечалось в сводках, преимущественно в «демагогических выступлениях на собраниях и в группах рабочих»[81 - «Совершенно секретно»: Лубянка – Сталину о положении в стране. Т. 6. С. 36; Т. 7. С. 97.]. Чтобы бороться с двурушниками, скрывающими «свое действительное троцкистское лицо под маской преданности партии», ОГПУ применяло чрезвычайные методы: слежку за исключенными и восстановленными оппозиционерами и внедрение провокаторов[82 - Гусев А. В. Указ. соч. С. 100.].
«Вербовка агентуры должна носить широкий характер, – писалось в циркуляре Ягоды? и Агранова?. – Для этой цели надо всемерно использовать возможности следственного производства и осведомления из инф[ормационной] сети. Среди последней должен производиться систематический отбор, и годные к агентурной работе информаторы должны включаться в кадры специальной агентуры». Особая работа должна проводиться с агентами, «еще не отрешившимися полностью от троцкистской идеологии и проявляющими некоторые политические колебания. Им следует давать разъяснения складывающейся в данный момент политической ситуации, разъяснять возникающие у них сомнения и политически их закреплять за собой»[83 - Циркулярное письмо ОГПУ. С. 13.].
До сих пор перед нами была картина происходящего, увиденная глазами ОГПУ. А вот как – со слов И. Л. Абрамовича? – это виделось троцкистам: «Мы были заинтересованы в расширении своих рядов, в привлечении на свою сторону членов партии – и не могли же мы в каждом пришедшем к нам коммунисте подозревать агента ГПУ. Да и не только ГПУ засылало к нам агентов. Контрольные комиссии Московской и других партийных организаций специально выделяли членов партии, поручая им ходить на подпольные собрания, выдавая себя за оппозиционеров. Оппозиция старалась тщательно изучать пополнение через своих проверенных функционеров, которые до поры до времени не допускали новых оппозиционеров к секретам. Обнаруженным провокаторам объявлялся бойкот, и их широко разоблачали в тех коллективах, где они работали». По возможности пытались переиграть чекистов в их же игре: «Среди оппозиционеров были люди, ранее работавшие в органах ВЧК – ОГПУ и изгнанные из них в 1926–27 гг. Были и такие, кто скрывал свою принадлежность к оппозиции и продолжал работать в аппарате ГПУ, тайно помогая нам (с этими, в случае провала, расправлялись особенно жестоко)»[84 - Абрамович И. Л. Указ. соч. С. 73–74.].
ОГПУ получало от осведомителей информацию о разногласиях среди троцкистов. В изоляторах доходило почти до рукопашного боя между «возвращенцами» и «невозвращенцами»[85 - РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 234. Л. 36.]. «Имеющаяся агентура», которая уже действовала среди троцкистов, старалась способствовать усилению групп, стоявших за сближение с партией. «Работа по разложению оппозиции должна проводиться с соблюдением особо строгой конспирации. Нужна безусловная гарантия от провала и разоблачения наших методов работы». Число агентов ОГПУ расширялось путем привлечения оппозиционеров, которые находились «на пути к отходу от оппозиционной работы», для «освещения ее изнутри» и для «подготовки группового выхода из организации и содействия ее развалу». Участились аресты. Арестовывать следовало преимущественно интеллигентов, служащих, бывших партийных работников. Руководство ОГПУ требовало от следователей, чтобы те узнавали у арестованных «организационную схему» их группы и адреса явок. Следствие нужно было проводить в ускоренном порядке, используя его еще и для вербовки новой агентуры[86 - Фельштинский Ю., Чернявский Г. Указ. соч. С. 196.].
2. Сближение
Примерно с середины 1928 года среди оппозиции начали усиливаться разногласия по поводу оценки нынешней политической ситуации и должного отношения к сталинскому Политбюро. Часть оппозиционеров начала склоняться к примирению под впечатлением от набиравшей обороты коллективизации и индустриализации. Могло ли так быть, что программу большевиков-ленинцев проводил в жизнь именно Сталин?? Имело ли смысл держать обиду на генерального секретаря? Ведь с точки зрения марксизма политическая борьба не была связана с тем, какой партийный вождь вызывал больше симпатий, – вопрос был в классах, в исторических силах, не в персоналиях.
Зиновьев? видел в экономическом кризисе доказательство правоты своей группировки:
Каких еще доказательств нашей правоты нужно! – говорили мы с Каменевым? друг другу. – Какие еще возможны более наглядные доказательства этой правоты! ЦК переходит теперь к политике нажима на кулака – но ведь это и значит, что проводится наша политика, что ЦК вынужден был взять нашу политическую линию. Организационно нас подавили, политически мы – победили! «Поезд революции шел под откос – мы бросились на рельсы, остановили поезд и своими телами спасли его от крушения», – такой образ употребляли мы тогда в разговорах, чтобы «пояснить» смысл происшедшего:
– Мы оказались правы против Сталина? – в вопросе о кулаке. Это значит, что мы, именно мы, зиновьевцы, а не троцкисты, ибо проблему кулака больше всего «разрабатывали» мы. <…> Это – во-первых.
– Мы оказались правы против Троцкого? – в вопросе о недопустимости становиться на путь второй партии. Мы имеем тут «заслугу», что, в отличие от Троцкого?, мы на этот путь не встали. Это – во-вторых[87 - РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 426. Л. 141–142, 144.].
Правда, когда ЦК начал «ломать» кулака, это не входило в планы зиновьевцев: «В наши расчеты, в нашу политику, в наше восприятие данного этапа революции. <…> Не этого мы хотели. Это слишком диктаторское, слишком „грубое“, слишком „брутальное“ решение вопроса Сталиным?»[88 - Там же. Л. 147.].
Л. С. Сосновский? писал Троцкому? из Барнаула: «Вообще, публика гадает и спорит: есть ли новый курс, и если есть, то, как к нему отнестись. Молодежь (ссыльная) ведет очень горячую дискуссию. К примеру, исключенный из ВКП(б) И. В. Сурнов? задавал вопрос: „А пока спрошу тебя, как ты расцениваешь происходящее. Неожиданно резкий нажим на кулака, активную помощь бедноте, увеличение сельхозналога на будущий год, самокритика и т. д. Где разница в том, что мы предлагали?“ <…> Упразднение нэпа в деревне – кому из нас могло это прийти в голову даже в горячке дискуссии? А ЦК все это осуществил»[89 - Бюллетень оппозиции. 1929. № 3–4. С. 127.].
Реплики, включенные в информационные справки о ходе обсуждения пленума ЦК ВКП(б) на ячейках и районных собраниях Москвы от конца июля 1928 года, говорили об историческом оправдании оппозиции:
Приходится проводить ее [оппозиции] положения и, в то же время, выдавать их за свои, а оппозицию ругать. Тов. Сталин? на партактиве в Ленинграде сказал: в связи с затруднениями хлебозаготовок пришлось пойти по дворам с обыском и отбирать хлеб. Ведь такую линию предлагал Троцкий?. Скоро сбудется три года, когда поднялся шум вокруг хлебозаготовок. Каменев? тогда с цифрами в руках доказывал, что затруднения происходят потому, что хлеб находится большей частью у кулаков. Признает ли ЦК свою ошибку по отношению к оппозиции, которая ясно говорила, что ЦК жестоко ошибается? Теперь мы видим, ЦК принял обратно в партию всех оппозиционеров. Выводы – ЦК признает свою ошибку.
Мероприятия партии по вопросу о чрезвычайных мерах были неправильны. Эти мероприятия отозвались на бедняке, а не кулаке. Курс партии после XV съезда есть курс оппозиции. Линия оппозиции вполне себя оправдала[90 - Информационная справка о ходе обсуждения итогов пленума ЦК ВКП(б) на ячейках г. Москвы 25 июля 1928 г. // Архив Троцкого. Т. 2 / Под ред. Ю. Г. Фельштинского. Харьков: Око, 2001. С. 332.].
В 1?м МГУ в связи с пленумом ЦК велись такого рода разговоры:
У вас раскол. Без оппозиции вам с трудностями не справиться. Придется нас просить назад;
Партия сейчас перешла на рельсы оппозиции. Нужно было это сделать раньше, тогда бы рабочим жилось лучше (из выступления на ячейке фабрики «Красная оборона»);
Почему не прислушались к оппозиции? Она сигнализировала вовремя по хлебозаготовкам (собрание в Свердловском университете студентов летних курсов);
Скажите [каково] основное отличие методов, предложенных оппозицией по изъятию излишков хлеба 100–150 млн. пудов. Превзошли ли мы предлагаемую оппозицией цифру изъятия излишков (собрание в университете Свердлова курсантов летних курсов);
Правильно ли было исключение 1000 честных заслуженных товарищей из нашей партии, так как мы видим в целом ряде основных вопросов, они были правы (ИНХ).
Летом 1928 года руководство ОГПУ констатировало, что «троцкистский актив» в Москве живо обсуждает полемику между Троцким?, Радеком? и Преображенским?. Некоторые из этих «активистов» поддерживали настроения примирения с ЦК. ОГПУ уточняло, что «есть значительные кадры отходящих от оппозиции, которые подают заявления об обратном принятии в партию, целиком осуждают оппозицию и троцкизм, признавая их меньшевистский характер, и порывают с фракционностью»[91 - Фельштинский Ю., Чернявский Г. Указ. соч. С. 195.].
Я. Г. Блюмкин? говорил об этом времени: «Все шире развивалась партийная линия, как левая линия, увеличивались отходы от оппозиции и, когда в сентябре месяце я уехал из СССР, то оппозиционные настроения во мне отмирали. Правда, партийная линия была характеризована оппозицией как левый зигзаг правой политики. Сомнения на этот счет у меня были, но я говорил себе, что опасение есть одно – вещь полудоказательная, а факты сегодняшнего политического дня, есть вещь другая – достаточно доказательная, и что решить вопрос о том, зигзаг это или не зигзаг, независимо уже от того, что, провозглашая ту или иную политику, партия себя определенным образом связывает, можно будет только со временем, по истечении какого-то показательного и значительного отрезка времени». Блюмкин для себя формулировал положение таким образом. «Радиус расхождения между партией и оппозицией суживается с каждым днем, и что если еще в период XV съезда оппозиция могла сопротивляться требованию капитуляции, то сейчас, осенью 1928 года, уже не от чего капитулировать»[92 - Политбюро и органы госбезопасности. К 100-летию образования ВЧК. М.: Кучково поле, 2017. С. 248.].
В глазах многих сибиряков «левый поворот» Сталина? был более радикальным, чем тот, на который могла рассчитывать оппозиция, а в реализации программы Троцкого? партия пошла слишком далеко. В президиумы местных партсобраний поступали анонимные записки с вопросом: «Не время ли для борьбы с правым уклоном освободить из ссылки оппозиционеров и ввести Троцкого? в состав политбюро ЦК?»[93 - Демидов В. В. Политическая борьба и оппозиция в Сибири, 1922–1929 гг. Новосибирск: Изд?во Сибир. кадр. центра, 1994. С. 124.] В Новосибирске, Славгороде и других городах появились обращения с требованием восстановить оппозиционеров в гражданских правах и привлечь их к борьбе с «враждебными пролетариату силами». Лишь оплошность, «приравнявшая нас к классовым врагам пролетариата, лишенных конституцией избирательных прав, – гласило одно такое воззвание, – позорит коммунистическую партию и принципы Советской власти»[94 - ПАНО. Ф. 6. Оп. 4. Д. 32. Л. 177.].
Попытка переосмысления ситуации была предпринята находившимся в Уральске Евгением Преображенским?. В тезисах, которые он послал И. Н. Смирнову?, Муралову?, Раковскому?, Смилге? и, разумеется, Троцкому?, Преображенский? исходил из того, что кризис в стране был длительным и социальным. В основе кризиса лежали системные проблемы советской экономики: отставание с индустриализацией страны и противоречие между государственным хозяйством и капиталистическим развитием. Отсюда следовало, что вопрос о том, какой курс возобладает в ЦК, все еще открыт, что не исключено «возвращение к ленинской политике, опирающейся на подъем бедняцко-середняцкой деревни и на борьбу с ее капиталистическими тенденциями». Преображенский? полагал, что «левый курс <…> стал результатом наступления кулака, вызвавшего контрмеры партии и государства, и что этот курс является по существу победой оппозиции по основным вопросам советской политики». Соответственно, автор считал «абсолютно необходимым и назревшим коллективное выступление оппозиции навстречу большинству партии», для чего предлагал обратиться в ЦК с просьбой разрешить совещание ссыльных оппозиционеров для выработки соответствующего заявления[95 - Фельштинский Ю., Чернявский Г. Указ. соч. С. 89–91.].
В конце 1928 года Смилга? получил письмо от московского оппозиционера, для которого сомнения закончились: «Расхождений сейчас, по-моему, с ЦК нет никаких. Сталина? поддерживаем, единство партии крепим, отсюда в партию вливаемся не как течение, а как подлинные большевики»[96 - ПАНО. Ф. 6. Оп. 4. Д. 39. Л. 71, 76.]. Обращение его единомышленников, В. М. Абатурова? и А. И. Боярчикова?, к Троцкому? от 2 декабря 1928 года обстоятельно анализирует идеологические предпосылки такого поворота:
Платформа большевиков-ленинцев <…> обязывает нас менять тактику, если обстановка переменилась. <…> Сталин? и его фракция борется за быстрый темп развития тяжелой индустрии ожесточенно – вот уже на протяжении многих недель. Борьба завязалась серьезная, в которой они, сталинцы, могут и потерпеть поражение, ибо силы врага огромны. <…> Отсюда и встает вопрос о нашей им помощи. Ничего нет пагубнее того мнения, которым проникнута некоторая часть нашей оппозиции, что основной опасностью сегодняшнего дня есть опасность со стороны сталинцев, а стало быть, и главный огонь должен быть направлен против них. Объективно такая точка зрения ведет к поддержке и усилению правых, а стало быть, и к поддержке сил, идущих против революции. Рыковцы уже поставили в повестку дня снятие Сталина? с руководства ВКП(б) и разгром сталинцев. Направляем и мы свой удар туда же, тем самым приближаем историческую развязку. Нужно раз [и] навсегда установить, что разгром нынешнего левого крыла в партии правыми приведет к разгрому революции. Оппозиции же тогда придется идти не в партию, а на эшафот, вместе с партией. Отмалчиваться уже нельзя, молчание для нас равносильно поддержке правых. Молчать сейчас преступно.
Для авторов этого письма существовала общность «коммунисты», которая была шире, чем «члены партии». Они были уверены, что построение коммунизма встретит массовое, хотя и предсказуемое сопротивление бессознательных слоев советского общества, и партийную борьбу надо, соответственно, воспринимать как выражение более широких социальных процессов. Далее авторы письма констатировали:
Внутрипартийное положение за последнее время значительно изменилось к лучшему. Происходящая предвыборная кампания партийных Комитетов происходит под лозунгом широкой самокритики и внутрипартийной демократии низовых партийных масс. Списки аннулированы, бюро ячейки избирается партсобранием вполне осмысленно, поскольку аппарат не навязывает свою волю. Партийные массы раскачиваются. Особенно это раскачивание началось со времени борьбы с правыми. Разговоры среди нас, что в партии ничего не произошло, а есть лишь очередная авантюра Сталина?, – есть вредные разговоры, против которых нужна решительная борьба. Мы считаем правильным ту мысль тов. Преображенского?, где он говорит: «Левое крыло разбито, изолировано от партии, в ссылке и тюрьмах, место это на левом фланге партии оставаться пустым не может. Ходом вещей это место займут другие. Обострение классовой борьбы толкает к этому. И, по всей вероятности, и более всего вероятно, что место займет Сталин?». Слова «без нас кашу не сварят» находятся в явном противоречии с приведенной выше цитатой. Из всего сказанного нами выше, вытекает основной вывод: нужен крутой и решительный поворот. <…> Смысл нашего письма состоит в том, чтобы поделиться с вами нашим мнением на обстановку сегодняшнего дня. Мы, рядовые оппозиционеры-рабочие, считаем необходимым нашим дорогим вождям: Льву Давидовичу, Смилге?, Преображенскому?, Радеку?, Ищенко? и др. – сделать сейчас от имени всей оппозиции большевиков-ленинцев заявление к партии, в котором решительно отмежеваться от ультралевых децистских настроений в наших рядах, под знамя которых становятся все ненавидящие диктатуру пролетариата. Заявить также, что диктатура пролетариата переживает грозные дни и что раскол в партии в этот период означал бы крушение диктатуры; что нам интересы партии и революции дороги, и поэтому мы согласны идти обратно в партию на основе наших взглядов со всей решительностью, бесповоротно[97 - Письмо Троцкому. Москва. 2 декабря 1928 г. // Минувшее. Исторический альманах. № 7. 1989. С. 312–313.].
В ОГПУ констатировали с удовлетворением, что предложения примирения такого рода «содействуют организационному брожению в рядах оппозиции». На основании изучения перлюстрированной переписки и донесений осведомителей на местах работники госбезопасности заключили: «В настоящее время троцкизм не представляет собой единого целого не только в смысле организационном, но и в идейно-политическом отношении»[98 - Фельштинский Ю., Чернявский Г. Указ. соч. С. 185.]. «Троцкизм» назывался ОГПУ «партией мелкобуржуазной городской интеллигенции, уставшей от режима пролетарской диктатуры, чуждой рабочему классу, считающей заранее дело социализма в СССР проигранным, гибель соввласти неизбежной и беспомощно мятущейся в поисках выхода из собственного безнадежного тупика». По мнению чекистов, наметилась политическая дифференциация внутри троцкистской фракции: «Наряду с ортодоксальным троцкизмом, представителем которого являются сам Л. Д. Троцкий?, Раковский?, Л. Сосновский?, Смилга?, Белобородов?, Мрачковский?, Всесоюзный центр и др., существует, с одной стороны, ультралевое течение среди троцкистской молодежи, стоящее за немедленное образование особой партии, за выход из Коминтерна и крайние методы борьбы с ВКП(б) и политическим руководством в стране; с другой стороны – примиренческая группа Радека?, Преображенского?, Ищенко? и др., не во всем солидарных между собой, но представляющих оппозицию официальному троцкизму». Свою солидарность с линией партии эти оппозиционные лидеры «сопровождают оговоркой, что курс, проводимый в настоящее время ЦК ВКП(б), в основном осуществляет все положения, которые раньше выдвигались оппозицией».
Для характеристики настроений этой группы ГПУ добавляло, «что Преображенский? в одном из своих писем к Радеку? предлагал ему союз для борьбы с ортодоксальной оппозицией и за возвращение в партию большинства оппозиционеров, оказавшихся вне рядов ВКП(б). Радек? в ответ на это предложение посоветовал Преображенскому? не торопиться и не форсировать событий»[99 - Циркулярное письмо ОГПУ о борьбе с троцкизмом // Вопросы истории. 2009. № 11. С. 8.]. Заявления о скором отходе от оппозиции вызвали многочисленные нападки «непримиримых», пытающихся спасти положение «и удержать своих друзей от падения»[100 - Фельштинский Ю., Чернявский Г. Указ. соч. С. 185, 203.]. Троцкий? же старался убедить ссыльных сторонников не сдавать позиции. Сталин? руководит страной как прежде, диктаторскими методами, подчеркивал его циркуляр. «Всегда и неизбежно будут ошибаться те, которые берут отдельные экономические мероприятия вне политического процесса и политической деятельности в целом»[101 - Там же. С. 199; Троцкий Л. Письма из ссылки. С. 78–80.]. «Тот бюрократический „нажим“, который Сталин? теперь проводит аппаратными методами, без активности пролетарских и организованных бедняцких масс, нельзя назвать левым, т. е. пролетарским курсом», – писал И. К. Дашковский? Троцкому?[102 - Фельштинский Ю., Чернявский Г. Указ. соч. С. 194.].
Но Троцкому? не удавалось держать удар. 19 сентября 1928 года Ярославский? оповестил председателя ЦКК Г. К. Орджоникидзе?: «Очень большой отход рядовых рабочих за последнее время. Сюда приехал (полулегально) Преображенский?. Но заявлений от него никаких нет. Я всячески содействовал рядовым товарищам вернуться в партию. Был у меня Саркис? со своей женой Борьян?: нельзя ли раньше 6 месяцев? Я вопрос поставил на Политбюро. Мне было сказано, что Политбюро считает обязательным решение съезда о 6-ти месячном сроке. Были и Сафаров? и Вардин?, Наумов? и др. Мне кажется, что тут надо какой-то перелом наметить в отношении к отошедшим более заметный. А у нас очень медленно и нехотя решают даже такие вопросы, как вопрос о соответствующем назначении Каменева? и Зиновьева? на работу»[103 - Советское руководство. Переписка. 1928–1941 гг. / Сост. А. В. Квашонкин и др. М.: РОССПЭН, 1999. С. 77.].
Оппозиционеры обсуждали с ЦКК цену раскаяния, просили вернуть им партийный билет, а им самим дать возможность приехать в Москву. Большая часть заявлений об отходе от оппозиции была рассмотрена положительно, но были и отказы. Заявления о прекращении фракционной работы Г. И. Сафарова?, И. В. Вардина?, О. С. Тарханова?, И. К. Наумова?, В. Д. Вуйовича? и Р. А. Будзинской? были оценены ЦКК 30 мая 1928 года как «не удовлетворяющие» – указанные оппозиционеры в своих покаяниях отказались осудить Троцкого?[104 - Скоркин К. В. Указ. соч. С. 308, 312.].
Пархомов? никак не мог определиться. Он обращался в инстанции, просил о восстановлении в партии, но свой оппозиционный настрой сохранял. Все его существо заявляло: сам разобрался, – а это доказывало, что настоящий сдвиг к партийному коллективизму не произошел. У нас есть редкая возможность сравнить публичный текст Пархомова? с его личной перепиской. Разница оказывается не такой уж разительной: в быту Пархомов? оставался большевиком. Но какой-то зазор между публичным и приватным все-таки присутствовал: в частной переписке автор больше говорил о своих сомнениях, позволял себе критиковать партию жестче.
В заявлении от 5 июня 1928 года Пархомов? объяснял, почему, несмотря на давние симпатии еще к ленинградской оппозиции, не видит в себе оппозиционера. Если инакомыслие и было, оно возникало вопреки его воле, и он при всем желании ничего с этим поделать не мог: «С момента XIV партсъезда я примыкал к оппозиции только идейно и целиком разделял взгляды, изложенные в докладе тов. Зиновьева?. От организационной связи меня первоначально удерживала одна причина, а именно – я считал спор (а не разногласия) чисто теоретическим, а в последнем я был слаб и неподготовлен. <…> Не будучи в орг-связи, казалось бы я не должен защищать взгляды оппозиции, но, увы, мои мнения по спорным вопросам всегда совпадали с мнением оппозиции». Совпадение не носило систематический характер, что важно, потому что позже партия начнет распознавать за любой случайностью систему. Здесь присутствовала двойственность: написанное можно было понять, с одной стороны, как часть риторики «солнечного затмения» – Пархомов?-де стал оппозиционером не по своей воле, – с другой стороны, как самообличение – объективно, идейно Пархомов? уже был законченным, сознательным оппозиционером: «Это могут подтвердить товарищи-партийцы из Московской городской Академии и СТИ, с которыми мне приходилось часто беседовать по вопросам текущего момента. Это будет доказательством того, что я действительно был связан с оппозицией идейно с момента XIV партсъезда».
Начало организационной связи с оппозицией Пархомов? датировал точно: «Октябрь м-ц 1927 г. гор. Томск. <…> Как раз в это время сильнее всего спорные вопросы приняли практический облик». Сходство во мнениях по «практическим» вопросам несознательного оппозиционера приводило к тому, что сознательная оппозиция не могла не выйти на Пархомова?: «Те пути и связи, которых я не мог найти, они нашли меня сами», – пишет он. Пархомов? получил от Кутузова? портфель пропагандиста. «После этого я выполнял оппозиционную работу довольно-таки активно, исполняя одновременно две обязанности: организовывал и руководил кружками из членов ВКП(б) и руководил оппозиционной работой в комсомоле». Опять двойственность: Пархомов? не мог понять, действительно ли он отвечал критериям оппозиционера или просто случайно был записан в таковые. После решений XV партсъезда «кружки были распущены, и фракционная работа прекращена. <…> И я решил детально проанализировать пройденный мною путь в рядах оппозиции, ибо после того, как я примкнул к оппозиции организационно, прошло немало времени и было много решено вопросов, по которым я расходился с партией (подчеркиваю еще раз, что я стал оппозиционером лишь по чисто практическим вопросам), а решения этих вопросов в своем большинстве совпадали с мнением оппозиции (особенно той части ее, которой принадлежал и я)». Пархомов? ориентировался на Зиновьева?, и недавние сдвиги в политике ЦК его обнадеживали.
Отстраненные от официальных проработок партийной литературы, исключенные использовали освободившееся время, чтобы углубиться в изучение марксизма. Они требовали свободного доступа к теоретическому и политическому материалу. Сосланный в Джаркент оппозиционер Вильгельм Лангер?, например, жаловался в ОГПУ: «Не имею возможности использовать время, которое еще суждено мне провести в ссылке, для углубления и увеличения моих знаний. Выписывать книги, большинство газет и научную марксистскую периодическую литературу в силу тяжелого материального положения не могу; городская библиотека очень бедна, новых изданий вовсе в ней нет, в читальне только одна газета – „Известия“; таким образом, я буду все больше и больше отставать. Эта перспектива очень тяжелая»[105 - «В Губотдел ОГПУ г. Алма-Ата. Заявление от адм.-ссыльного Вильгельма Лангера» // Минувшее. Исторический альманах. № 7. 1989. С. 282.].
Пархомов? соглашался со значимостью проработки идеологических вопросов, но хотел подбирать материал сам, работать в одиночку: «Кроме того, когда я очутился за бортом партии, то немедленно решил углубить свое полит[ическое] развитие, изучить по документам разногласия и проверить свою политическую линию в рабочей массе. Для этого я выехал работать на один из больших заводов Урала и, работая на заводе, изучал Полное Собрание Ленина?. До сих пор лишь успел проработать: тт. I, II, III, IV, V, VI, VII и стенографический отчет XIV и XV партсъездов». Главное было не зубрить, а достичь истинного понимания. Пархомов? готовился досконально, углублялся в спорные вопросы – это было предметом его гордости. Он был уверен в главном: что непримиримая оппозиция с ее самиздатом и организацией, ее попечительством над рабочим классом была ему чужда: «Проверив свою оппозиционную линию, изучив разногласия и тактику оппозиции по документам, разобрался сам (а до сего я полагался на дальновидность и честность вождей оппозиции, а главное, на тощие цитаты из Ленина?), пришел к выводу: что оппозиция Троцкого? есть действительно правое меньшевистское крыло (по тактике защиты своих взглядов в ВКП(б)), что оппозиция своими криками (попечительство свысока), желая дать рабочему рай, ведет его в ад, и против своей воли».
Важно заметить, что кое-где у Пархомова? оппозиция выступает как бессознательная сила, действовавшая против своей воли. Он придерживался интерпретации конфликта, знакомой нам с середины 1920?х годов, но с куда большим акцентом на объективность, чем у ЦК, утверждавшего к тому времени, что оппозиционеры полностью осознавали подрывной характер своей деятельности. Именно поэтому для Пархомова? ключ к победе над собственной бессознательной оппозиционностью – штудирование Ленина?, в то время как оппозиция стала рупором мелкобуржуазных интеллигентов, всегда недовольных и «обремененных» жесткой пролетарской дисциплиной. Пархомов? называл оппозиционеров «мелочью», которая всегда хочет строить из себя «партийного барина» да видеть перед собой «каких-то холопов». Оппозиция корчила из себя барина-знатока именно потому, что не осознавала, как и ЦК, в каком-то смысле масштаб проблем. Изучение работ Ленина? позволило Пархомову? встать над конфликтом и осознать суть политической ситуации.
Кутузов? не во всем заблуждался, но типично интеллигентские «крики о зажиме» не находили отклика в душе Пархомова?: «Конечно, я не хочу этим сказать, что оппозиция во всем была неправа, а ЦК не творил ошибок по вопросам текущего момента. Нет, конечно. Если бы это было так, то я не был бы оппозиционером идейно. Но, во всяком случае, если бы я был настолько, как сейчас, знаком с Лениным? и Марксом?, то без сомнения выступил бы не за, а против оппозиции и против фракционной работы. <…> Не с партией, не против нее надо вести борьбу, а бороться с трудностями, которые переживает наш союз, и в первую голову – партия ВКП(б). Но путь и тактика этого пути оппозиции – есть путь углубления этих трудностей, а не ликвидация их»[106 - Подчеркивания в оригинале: ГАНО. Ф. П-6. Оп. 2. Д. 2439. Л. 21 об.].
В конце Пархомов? заявил, что «в интересах партии, в интересах всего рабочего класса будет, если Сибирская контрольная комиссия рассмотрит дело об исключении и восстановит меня и моих товарищей обратно в партию». Даже теперь ему не было ясно: он пришел к партии или партия к нему. С началом пятилетки переосмыслили свою позицию не только оппозиционеры, но и партия, взяв на вооружение политические идеи оппозиции. Многие оппозиционеры утверждали, что здесь имело место встречное движение сторон.
В Новосибирске не высказали принципиальных возражений по вопросу восстановления Пархомова? в партии, но дело «на окончательное решение было переслано в Златоустовскую контрольную комиссию». Там заявили, что «так как тов. Пархомов? является приезжим, а местная организация его не изучила, о его оппозиционной работе только узнала по получению дела, а поэтому вопрос о его партпринадлежности решено пересмотреть в целях большего изучения его через три месяца». Так как у Пархомова? истекала отсрочка по призыву в армию, которой он пользовался как общественно полезный коммунист, он уволился с завода и выехал в Новосибирск с тем, чтобы все-таки просить «пересмотреть его дело по партлинии и <…> восстановить его в правах члена партии». Но одновременно прибыл и отрицательный отзыв Златоустовской контрольной комиссии. Пархомов? «добивался восстановления лишь потому, что стремится закончить свое образование», но перехваченное его письмо к брату Кириллу от 21 октября 1928 года доказывало, с точки зрения комиссии, что назад в партию он дорогу не нашел – а может быть, и не искал[107 - Там же. Л. 37.].
Письмо Пархомова? является реакцией на письмо третьего лица, некоего Бориса?, сторонника возврата оппозиционеров в партию: «У нас должна быть идея, без идеи мы умрем в полном смысле этого слова, а поэтому надо обратно в партию, ибо она для нас много дала, и, кроме того, мы к ней привыкли за эти 6–7 лет пребывания в ней». Доводы Бориса? были созвучны мыслям многих идейных оппозиционеров по поводу недавних заявлений об отходе от оппозиции, опубликованных в «Правде». Партийный аппарат особенно широко афишировал капитуляцию Пятакова?. Его обращение зачитывали оппозиционерам на собеседованиях в контрольных комиссиях, предлагая сочинить свое заявление по образцу столь красноречивого «покаяния». Несохранившееся письмо Бориса? Пархомову?, очевидно, было похоже на письма Голубенко? соратнику по оппозиции Я. А. Лившицу?.
Голубенко? писал 4 марта 1928 года:
Здравствуй, Яша! Прочитав вчера заявление Юрия [Пятакова?], спешу обменяться с тобой мнением по поводу заявления и поставить вопрос: что же дальше? <…> С заявлением Юрия я согласен и принял твердое решение дать [на] днях заявление о своем присоединении к Юрию?. Занимать выжидательную позицию сейчас преступно. Быть в стороне от партии, оставаясь лояльным, значит сознательно политически себя умертвить. Мы не стоим на позиции активной борьбы с ЦК. Будучи вне партии, эту позицию даже осуждаем. Остается один выход – вернуться в партию и стать активным борцом в общей политической борьбе и работе партии. Другого исхода нет, и ждать чего-то не стоит. <…> Ну, как ты Яша? Черкни мне как можно скорей свое мнение. Я уже работаю. <…> Жму руку. Коля.
В конце мая 1928 года Лившиц? получил от Голубенко? еще одно письмо, где говорилось:
Яша, газеты, конечно, читаешь. Обратил внимание на то, что последнее время идут заявления: о полном (Саркис? и др.) и частичном (Радек?, Вуйович?, Сафаров? и др.) признании прошлых ошибок. <…> Нет, дорогой, как хочешь, а я заявляю: что мы, несомненно, по своей простоте и традиционной доверчивости вождям, не разобравшись в перспективе, сунулись в брод, а результат каков? Результат – напрасные, никому не нужные переживания. Это еще ничего, но вот временная политическая смерть – это уже непростительная вещь. Мы приняли шаги к воскресению себя, имеем надежду, что воскреснем (вернут нас в партию), но ведь могло быть много иначе. Пройденный нами урок должен нами в будущем быть учтен. Я, в частности, много себе почерпнул и вряд ли в будущем поддамся чувству и симпатиям[108 - Советское руководство. Переписка. 1928–1941 гг. С. 343–344.].
Лексика Голубенко? явно религиозная. Концепция «временной смерти» по сути взята из отлучения от причастия – вне церковной общины, то есть вне причащения Тайн Христовых, православный мог рассматривать себя в какой-то степени мертвым или, во всяком случае, близким к этому состоянию – лишенным источника жизни.
Лившиц? в партию вернулся, знакомый Пархомова? Борис и его брат Кирилл? – тоже, а вот сам Пархомов? медлил. В его письме упоминаются опасения друзей, как бы он не стал «контрреволюционером, пессимистом и человеком болота»[109 - ГАНО. Ф. П-6. Оп. 2. Д. 2439. Л. 12.]. Но наш герой отрицал метафору «болота» в отношении оппозиции и, если уж на то пошло, описывал этим термином партийное большинство. Он говорил о проникновении в партию чуждого элемента, «узурпатора», и необходимости чистки. Оппозиции было необходимо принести партии озарение, но для этого Пархомову? необходимо было закончить процесс самообучения. Пока же автор письма нуждался в уединении, иначе он не мог быть уверен, что мыслит трезво и независимо. Но если уж большевики пишут друг другу, то прямо и без околичностей:
Не мне тебя прощать и не тебе передо мной извиняться, а ты мне прости и извини. За что? За то, что неаккуратно отвечаю на твои письма. Почему не отвечаю не только тебе, но и всем, кто мне еще хоть с трудом да пишет. Причин здесь много, а главное, это условия, в которых я нахожусь, они мне мешают не только писать, но и отвечать на письма моих апонентов. По приезду в Златоуст, когда еще не втянулся в проработку своей политической программы, или все равно, плана политобразования, тогда я имел около 10 апонентов и горячо вел переписку. А сейчас всех потерял из виду, кое-кого по халатности, а кое-кого умышленно, остался ты только, да и то, я думаю, что после моего предпоследнего письма, ты больше писать не будешь мне, а получилось наоборот, ты еще больше, т. е. чаще начал писать письма. А раз так, то выходит, что ты мне со своей перепиской не помешаешь, а поэтому нет той необходимости, которую я предвидел раньше порывать с тобою связь (на определенное время). Если же это надо будет для блага дела, то не поздно будет сделать это в любое время. Обижаюсь ли я на твои резкие (не грубые конечно, как ты называешь их) письма – нет, конечно, ибо я сам, когда это надо, очень резок и упрям, упрямее украинского вола. Не думай про себя, что бывает еще ослиное упрямство, а говори прямо и открыто. Правда в грубой форме в тысячу раз лучше вежливого обмана. А, впрочем, ты сам знаешь, что вежливый и «сознательный» интеллигент скорее предаст, чем грубый и некультурный рабочий. Не надо смотреть на вежливость и культурность человека мещански, через обывательские очки. Да, я предпочитаю грубую проверку ложной вежливости. Это предисловие к письму, а теперь приступим к основе: о четырех последних письмах ко мне, мой партийный вопрос, мой план политразвития, о поездке домой и о себе лично.
Не случайно политвопрос и план политразвития стоят в письме на первом месте, а семья и личные отношения – на втором. Также важен был и акцент на важности «общего дела» и на уместности прекращения переписки, если это потребуется.
Теперь Пархомов? мог перейти к обсуждению трех последних писем брата и письма Бориса?. Корреспонденты молили Пархомова? вернуться в партию. Вне партии жизнь была бессмысленна.
Правда ли это? Так ли на самом деле все обстоит и будет обстоять, как вы думаете, пророчите. Все ли у нас преданные и честные люди в партии ВКП(б), и нет ли в партии шкурников, жуликов и прохвостов. Где и сколько, какой процент честных преданных делу рабочих людей, какой % шкурников в партии, об этом разве вы не думали, когда называли меня и пророчили мне болото и смерть. Что значит правящая партия в мирной обстановке? А это значит:
Карьеристы, подхалимы и т. д. и т. п.
Сволочь.
Пархомов? лукавил; «кавказский сапог» был частью образа Сталина? в то время: сапоги, которые носил генеральный секретарь, были не армейские (жесткие), а специальные, с мягкими голенищами – они отлично узнаются на картинке.
Ты можешь возразить, – продолжал Пархомов?, – что в партию двери узки, не возражаю, лишь добавляю, что с партией дверь широкая и по ней все время свежая тропа, протоптана рабочим сапогом № 2 [см. схему]». «Автор печется о здоровье партии, о том, что из нее вычищают лучших – при узости двери обратно, что вычищенных ждет «голод + холод + ссылка», что половина оппозиции и отсеянных возвращается в партию, но другая идет в лагеря и политизоляторы». «Но кто в эту узкую дверь стремится проскользнуть, хотя бы даже с мылом, кого в эту дверь тянет магнит ста привилегий, не выдвиженца ли рабочего, не крестьянина ли от сохи, не грубого ли мужика, который не умеет выслужиться, не рабочего, который не хочет выслуживаться, а кого же все-таки тянет? Тянет служащего, который весьма вежлив, осторожен и услужлив на все 100%. Может, это клевета с моей стороны, просто по злобе, так опровергните, дорогие товарищи. На основании ваших же материалов, которые вы так искусно подбираете, и даже несмотря на такую искусность, <…> вам не опровергнуть сказанного, не опровергнуть жизненных фактов. Стоп, довольно, ибо мало того, что ошибки подмечать, надо и предлагать меры, как их изжить, а в настоящее время я пока к этому второму ответу еще не вполне созрел.
Пархомов? остановил себя, чтобы не дать возможности своим корреспондентам увидеть подтверждения собственного упадочничества[110 - Там же. Л. 13.].
Но истина не обязательно принадлежала партии, а исключенные не обязательно пребывали в болоте. Пархомов? склонялся к другому пониманию: партия стала пристанищем бюрократизма и упадочничества, и сохранить этическую самостоятельность мог лишь тот, кто не стремился к удобной жизни.
Как любой истинный коммунист, Пархомов? уважал дедукцию и доказательства. В самооценке, напоминал он брату, большевик руководствуется не мимолетными настроениями, а наукой. На вопрос «Кто я?» Пархомов? отвечал:
А ты знаешь, что я неплохой математик, математика же, особенно высшая ее часть, любит строгую точность, вот и в политике надо с математической точностью варьировать с вопросами, тогда только будешь настоящим политиком, а не болтуном, не демагогом.
а) Пессимист ли я? Нет, ибо пессимисту свойственно нытье, все ему неладно, все плохо, не за что зацепиться, он не видит выхода из создавшегося положения, в общем, парень плывет по волнам разочарования. Есть ли у меня что-либо подобное? Да, есть, но только первая часть, а именно: я вижу кругом очень много ненормальностей. Ною ли я от этого? Нет, наоборот, у меня удесятеряется энергия бороться с этими ненормальностями. А есть ли за что уцепиться? Да, есть – моя программа (другое дело, в то ли я вцепился, во что надо, для блага дела). Взявшись за дело, думаю ли я выйти победителем? Не только думаю, а ставлю это на первый план, иначе зачем браться за дело, зная наперед, что не осилишь этого. Нет, я не пессимист.
b) Может быть, контрреволюционер? Эту глупость даже и не стану опровергать – если бы я таким оказался, так сам бы покончил с собой и не отвлекал бы людей от дела.
с) Ведет ли моя дорога в болото и буду ли я в нем? Сама моя программа говорит за то, что вехи моего пути не в болото направлены, а та энергия и труд, которые я прилагаю ежедневно, вполне подтверждают, что в болоте я не буду в будущем, а лишь приду обратно в партию с большим багажом, с полным знанием ленинизма и марксизма. Маркс? и Ленин? не были в болоте, а потому, если я их учение прорабатываю и воспринимаю, то кой же черт меня в болото затянет. Заниматься таким драгоценным делом и дрожать за то, что не быть в болоте, ныть о том, что нет идей и придется умереть – глупее быть не надо. Маркс?, Энгельс?, Ленин? годами сидели над углублением их политических знаний и то не дрожали перед тем, что будут, дескать, в болоте, оторвутся от светского общества. Впрочем, история покажет, где я буду и кто из нас прав.
Письмо превратилось в инвективу против «апонентов», которые слишком боялись политической смерти и оказались неспособны, в отличие от Пархомова?, найти внутренние ресурсы для продолжения борьбы. Борису? Пархомов? отвечал, «что он ошибочно рассуждает, что с того толку, что он говорит». Предлагалась интересная метафора: «Если я прожил в одном доме 7 лет, и этот дом подает признаки завтра рухнуть, то надо ли в этом доме ради привычки оставаться жить на 8-ой год еще? Или, положим, что этот дом исправен, но из этого дома тебя вытурили в шею [за что-]то, разве резон идти обратно в этот дом лишь ради привычки, лишь ради идеи, кой черт, здесь цыганская привычка и дурная идея сидеть у своего идейного врага под каблуком. Вещь совсем неприятная, тебя бьют, а ты по привычке шею подставляешь, да где это видано в наш век (разве что только в провинции Китая, да и то ради суеверия, а не ради идеи)».
Иными словами, те, кто возвращается в партию, просто подвержены предрассудкам, не видят дальше своих старых привязанностей. Пархомов? не каялся и не капитулировал. Наоборот, если уж он думал о возврате в партию, то для того, чтобы завоевать ее изнутри: «Нет, если и пойти в этот дом, то надо идти, во всяком случае, не с голыми руками, чтобы этот дом исправить, чтобы обуздать узурпатора этого дома, а при удобном случае по шее выгнать вон к черту из дома».
Упоминание «узурпатора» в единственном числе указывало, о ком идет речь, но имя «Сталин?» Пархомов? опасался упоминать прямо. В письме Кириллу? он предлагал политическую интроспекцию: «Мой партийный вопрос: пожалуй, если успею, для большей ясности я тебе вышлю кое-какие документы, из которых ты увидишь сам кто я такой: троцкист или зиновьевец, а впрочем, здесь разница небольшая, если только глубоко разбирать. Не дураки и в ЦК, что так осторожно принимают обратно в партию Зиновьева? и Каменева?». Иными словами, дихотомия «борец-троцкист / капитулянт-зиновьевец» для Пархомова? не прошла проверки на прочность. Связь Пархомова? с идеологическим миром, будь то партийные органы или друзья-партийцы, зависела от прогресса его самообучения. «После окончания проработки 8-ого тома Ленина? и XV съезда ВКП/б/» Пархомов? решился послать апелляцию в Сибирскую контрольную комиссию. Для завершения письма брату (после недельной паузы) ему понадобилось поднять для себя планку: «Вот как видишь, ругай не ругай, а „Капитал“ мне позволил вовремя окончить твое письмо. Вчера только успел закончить „Капитал“ и теперь решил кое-что обдумать и принять соответствующие решения. Продолжаю письмо дальше».
Пархомов? чувствовал себя готовым предстать перед партией. Наверное, тот же Кирилл советовал ему «следить да присматриваться» – в первую очередь к себе. «Плохого не заметят, ибо его нету». «Пару слов о ВУЗе. Беспартийным учиться я не поеду. Вот и все», – заявил Пархомов?. Но партия мешкала. Ответ из инстанций не получен, «очевидно, потому что не прошло еще шести мес[яцев] после подачи апелляции. Ты мне советуешь обратиться в ЦКК. Сейчас, брат, еще не время, пусть уж разберут дело в Сибирской контрольной комиссии, а потом, если вопрос будет решен не удовлетворительно, тогда, конечно, в ЦКК обращусь. Ведь недаром я с такой напряженностью прорабатываю политические вопросы и так усердно работаю над своим углублением политических знаний»[111 - Там же. Л. 13–14.].
Пархомов? писал кое-что о плане «своего политического развития» и о режиме обучения: «Схему и рабочий дневник я не решаюсь послать тебе, ибо это ни к чему. Тебе он, очевидно, не интересен. В общем, в схему входит проработка около тридцати вопросов: в том числе Маркс?, Ленин?, Энгельс?, Троцкий?, Сталин?, философия, история и т. д. В среднем работа над политическими вопросами 7–8 часов в день. До сего времени мною проработано следующее: Маркс? – Капитал, Ленин? – 8 томов, с 5 сентября продолжать буду работу снова, а с 1 по 5/9 решил отдохнуть, а то уже чувствую большое переутомление, ты ведь знаешь мой задор в работе».
Во всей этой истории поражает фанатическая любовь к знанию, в то время как в характеристике ячейки Златоустовского цеха утверждалось, что «тов. Пархомов? в течение 9 месяцев ни разу не был на партийном собрании». Пархомов? разъяснял, что все время уходило на штудирование трудов классиков марксизма[112 - Там же. Л. 31.]. Опасаясь начетничества, Пархомов? копал глубоко. Его не устраивали знания, основанные на механическом усвоении, отталкивали «доктринерство», «талмудизм», «цитатничество». Не оставило его равнодушным описание Ленина? Троцким? как человека, ведущего «систематическую борьбу против тех „старых большевиков, которые <…> играли печальную роль в истории нашей партии, повторяя бессмысленно заученную формулу, вместо изучения своеобразия новой живой действительности“»[113 - Троцкий Л. Д. О Ленине: Материалы для биографа. М.: Госиздат, 1924. С. 54.]. Пархомов? стоял за начитанность, но не начетничество. Тем не менее его чтение похоже на епитимью, наложенную на него если не партией, то самим собой. (В христианской традиции чтение Св. Писания и Отцов Церкви в качестве епитимьи считалось вполне приемлемым взысканием для грамотного.) Пархомов? считал, что проработал достаточно материала, и был готов во всем поддержать партию. В то же время его раскаяние было неполным, ибо чтение томов Ленина? и Маркса? зачастую лишь укрепляло его в гордыне: «Решения этих вопросов в своем большинстве совпадали с мнением оппозиции (особенно той части ее, которой принадлежал и я)».
Письмо завершалось семейной лирикой: заботой о родителях и о благоустройстве быта брата:
Поеду ли я домой. Скорее всего, что не поеду. Сам знаешь, что не велика радость для родителей, а для меня тем более, являться домой в таком разбитом виде. Может быть, к следующему лету оправлюсь и встану твердо на ноги. [Автору было важно, чтобы родители испытывали за него гордость, именно поэтому он отказывался ехать домой до возвращения в партию. Как и в партию, в семью он готов был вернуться только победителем. – И. Х.] А что из этого, что я приеду на пять дней, лишь ради показа, так я лучше пошлю фотографическую карточку. Тебе же съездить надо обязательно, у тебя билет бесплатный, и свободное время есть. Домой я не поеду этот год. И думаю, что ты поймешь, почему, и мое решение одобришь. Родители обижаться на это не станут, ибо я их на первое время забросаю письмами, и они отвлекутся от приезда моего.
Личный вопрос: Кирилл?, ты в своих письмах наделал больше шуму, чем стоит сам костюм. Вспомни-ка, когда я брал у тебя кожан[ую] тужурку в Москве, разве я шум и гам поднимал, ничего подобного, взял да и только. Ты, очевидно, меня не понял, ну и поднял все вверх дном. Вот так дело обстояло на самом деле и как его надо понимать. В одном из писем ко мне ты говорил, что тебе надо подработать деньжат и обзавестись кое-чем, а то сильно оборвался. Далее, в другом письме, ты мне писал, что родители, а особенно отец, жалуется на плохое материальное положение (об этом он мне лично писал тоже). И вот, когда я эти письма получил (у меня уже костюм был куплен), то решил, что в виду того, что у меня сейчас денег нет, то пусть пошлет Кирилл денег отцу, а я ему пошлю костюм и таким путем поможем отцу. И ничего здесь особенного не было, кроме простой переброски денег. Это вполне вещь допустимая между нами, ибо мы никогда не считались в этом, да и не будем считаться до самой смерти. Об этом я твердо знаю и говорю, как за себя, так и за всю нашу семью.
В письме прочитывается проблема равенства между братьями. Кирилл? указывал Пархомову? на его покровительственное отношение, но Пархомов? писал, что между братьями не может быть счетов, что важнее помочь родителям, чем заниматься препирательствами, тем более тогда, когда для братьев взаимная помощь – естественное явление. В семье Пархомовых не могло быть частнособственнических счетов, и счастье родителей стояло превыше всего. «Теперь дальше. Ты говоришь, что имеешь свой собственный костюм, так что же, если ты не обманываешь, и отец не возьмет этот костюм, шлите его обратно мне, тогда я не буду покупать себе еще второй раз, а эти деньги в удобный момент пошлю домой. Я, например, смотрю на это очень просто без всяких предрассудков. Пару слов о другом вопросе. Как-то я написал в письме, что надо на время забыть про тебя и про родителей, а ты и впрямь это принял, будто я на кого-либо сержусь и хочу забыть на все время. Ничего подобного, ни на кого я не сержусь, а просто хотел этим поступком на время проработки плана успокоить себя. Вот и все»[114 - ГАНО. Ф. П-6. Оп. 2. Д. 2439. Л. 14.].
Оторвавшись от партии, Пархомов? не спешил заменить ее семьей. Его отгороженность не была принципиальной: он заявлял о преданности родным и готовности поделиться с ними последним куском хлеба. Этим он подчеркивал свою пролетарскую сущность, отсутствие эгоистической жилки. Но автор не спешил расстаться со своим лиминальным положением – ему нужно было больше времени для размышлений. Если бы он и вернулся в партию, то новым человеком. «Я» Пархомова? невозможно осмыслить вне цепочки: семья крестьянских тружеников – свободомыслящий пролетарий – партия. Он в разное время акцентировал разные составляющие в этой цепочке, то куда-то вливался, то самоизолировался, но все составляющие его идентичности были производными друг от друга, ни одна из них не являлась глубинной, более аутентичной.
Письмо Пархомова? демонстрирует всю сложность разграничения приватного и официального в мире большевика. Каждая строка письма показывает, что официальные категории использовались в личном употреблении. Братья примеряли друг к другу ярлыки типа «болото» или «контрреволюционер». Все это оставалось между ними, а перехват письма органами был неприятным сюрпризом для автора. Персональные замечания, обоюдное подтрунивание и социологический спор переходили друг в друга и не рассматривались как противоречие. Социология говорила об интимном, а интимное рассматривалось через социологические очки. Даже «политическая смерть», которая в предыдущих главах казалась некоторым преувеличением в общении с властью, – мол, если исключите, убьемся – превращалась в крик души: «Без идеи мы умрем».
В письме, помимо прочего, наблюдается рубрикация, некоторая внутренняя дифференциация. Это означает, что, строго говоря, различия между семейными и партийными делами были важны и артикулировались. С одним и тем же человеком можно было по-разному обсуждать политические разногласия и общий семейный быт.
10 января 1929 года Сибирская контрольная комиссия, наконец, рассмотрела дело Пархомова?. «За отсутствием положительных отзывов об искреннем отмежевании т. Пархомова? от троцкистской оппозиции» от восстановления в партии решено было воздержаться «до окончательного выявления его линии поведения». Пархомова? назначили на должность инспектора-практиканта в учреждении страхования «Сибстрах» и прикрепили к партийной ячейке – испытательный срок был продлен[115 - Там же. Л. 41.].
«Великий перелом» не снизил накала внутрипартийного противостояния. Не только Пархомов? оставался в оппозиции. Настроение знакомого нам по Минусинску Дмитрия Семенова? было пасмурным. В преддверии 1929 года он писал в своем дневнике:
Сегодня новый год. 1929?й! Но, в сущности, изменилась только последняя цифра – вместо восьми – девять, а остальное? Остальное по-старому. Но долго ли так будет продолжаться?
С чем мы пришли к 1/I? С курсом влево, с огнем по кулаку, с самокритикой и пр., и пр.
Запоздалый маневр. Надо было это делать 3 года тому назад!
Нас обвиняли во всех семи смертных грехах человечества, на нас лили грязь, нами чуть ли не пугали детей, над нами смеялись, на нас плевали, нас называли контрреволюционерами, наши предложения – меньшевистскими.
Прошедший год целиком и полностью подтвердил нашу правоту. Термидорианские элементы подняли голову, кулак распоясался. Волей-неволей пришлось изменить курс. «Лучше поздно, чем никогда», говорят некоторые люди, но, по-моему, «лучше вовремя, чем поздно». Ибо когда поздно, тогда вряд ли предпринятые с опозданием шаги приводят к желанному результату. Капитулянты пристроились, а вожди? В глуши, в ссылке, оторванные от кипучей работы, но «звезды погасли уж давно, но все еще блестят для толпы» [цитата из «Записных книжек» А. П. Чехова?. – И. Х.], состоящей из людей, у которых ничего нет, кроме пары рук. Масса увидала, кто был прав, и имена Л[енина?], С[талина?] и др. не сходят с ее уст.
А И[осиф] С[талин?]? Приспосабливается, строит «политику» (вправо, влево – как маятник).
Наверное, Чехов? намекнул на ему подобных, когда говорил: «самолюбие и самомнение у нас европейские, а поступки и развитие азиатские», «тебе поверят, хоть лги, только говори с авторитетом». Что нам даст двадцать девятый?[116 - Тепляков А. Г. Дневник чекиста Семенова, или Голгофа воинствующего троцкиста и безбожника // Голоса Сибири. Литературный альманах. Вып. 4. Кемерово: Кузбассвузиздат, 2006. С. 357.]
А вот что: в этом году троцкисты в своем кругу распевали:
Мы оппозицию разбили:
Кого в Сибирь, кого в тюрьму.
Шутить не любит Джугашвили.
Хвала ему, хвала ему!
Отправлен Троцкий? за границу
И, если он исподтишка
Напишет хоть одну страницу,
Секим башка, секим башка!
И если Радек? вновь покажет,