скачать книгу бесплатно
Голяков? касался тех же знакомств, тех же встреч, но говорил противоречиво: «Соколов? и Крылов? – эти люди совершенно не причастны, хотя и давали мы Крылову? бюллетень XV партсъезда, где написано завещание Ленина?. Давали его с фракционной целью, но я лично ни о каких политических вопросах с ним не говорил <…>, ничего не разъяснял или комментировал».Однако Голяков? признавал: «Я <…> получал задания от тов. Кутузова? вести подготовку среди рабочих цеха». Так, например, он пытался перетянуть на свою сторону секретаря ячейки пролета в паровозно-механической мастерской Степанова?, работавшего на зуборезных фрезерных станках, – одного из самых ценных кадров актива всего Коломзавода, учитывая, что завод производил передовую технику того времени и там не было случайных людей. «Я со своей стороны заявил <…> тов. Степанову?, работающему на зуборезных фрезерных станках, <…> что я <…> бывший член партии, исключен за троцкизм», тем самым намекая, что можно говорить не только о налаживании производства[520 - Там же. Л. 143.]. Услышав от Голякова?, что Степанов? человек подходящий, за его «обработку» принялся и Кутузов?: «Я видел его в цехе всего 2 раза – первый раз в присутствии Голякова? – у зуборезного станка; я интересовался станком и задавал несколько вопросов, относящихся к станку. Второй раз [виделся с ним] без Голякова? и разговаривали с полчаса (или минут 20) уже на тему, не относящуюся к станку. Я ему рассказывал, кто такой Голяков?, рассказывал кое-что и о себе (за что исключен), сказал, что настроен так же, как Голяков?, – оппозиционно по ряду вопросов». Кутузов? выяснял биографию Степанова?: все-таки это был секретарь ячейки, даже если и менее образованный, узнавал у него, «как чувствуют себя вступившие по последнему ленинскому набору». Третий раз Кутузов? заходил в цех «с намерением поближе познакомиться с этим товарищем, но того не было (вероятно работал в 3?ю смену)»[521 - Там же. Л. 34.].
Голяков? имел со Степановым? «более длительное знакомство, работая в одном цехе», но и ему вербовка не удалась. «Потом говорил с членами бюро партколлектива Коломзавода» – но и тут у Голякова? вышла осечка: «В поисках единомышленников я в своем, т. е. в паровозно-механическом, не смог никого искать в то время, скрывая это от Кутузова?, объяснить это могу тем, что все же я себя не считал правым в самый трудный момент вставлять палку в колеса, и <…> наоборот, старым рабочим, настроенным консервативно, старался разъяснить наши затруднения и наши достижения»[522 - Там же. Л. 143.]. Говорить от имени оппозиции, убеждать в ее правоте Голяков? не мог, «т.к интуитивно считал себя неправым, и вся группа организована не мною, но только при моем участии»[523 - Там же. Л. 153.].
О своих пропагандистских неудачах Кутузов? и Голяков? говорили на следствии, по понятным причинам умаляя свои успехи. На самом деле им удалось сколотить в Коломне если не «оппозиционную группировку», как утверждал следователь, то как минимум спайку критически настроенных рабочих, «около-коммунистов». Важную роль в консолидации группы коломенских вольнодумцев сыграл «оппозиционно настроенный мастер» И. А. Копылов?. Первое знакомство с Копыловым? Кутузов? датировал серединой мая: «Познакомился с ним на сборке дизелей в процессе знакомства с работой там. Бывал у него и один, и вместе со своим товарищем Голяковым?. Знакомство с Копыловым? основывалось отчасти на своей работе в качестве практиканта и отчасти на том, что Копылов?, как и я, исключен из партии за убеждения, которые в прошлом разделял и я – должен указать, что этот мотив был главным в знакомстве, вернее, в продолжении его. <…> С Копыловым? я встречался несколько раз – у него на квартире, раза два бывал он и у меня. Нередко обменивались мнениями о прошлой оппозиционной деятельности, о текущей политике партии».
Голяков? же утверждал, что «возобновление оппозиционной деятельности не предполагалось, а только брал у него диаграмму по сборке двигателя и однажды одолжил велосипед», что не могло рассматриваться иначе как знак большого доверия: велосипед в такой семье был часто самым высокотехнологичным и ценным имуществом, случайному знакомому его не давали никогда[524 - Там же. Л. 142.].
В Коломне было несколько лагерей, взаимодействующих между собой: разговор шел между теми, кто считал себя оппозиционером, теми, кого считали оппозиционерами другие, и теми, кто, как соглашались все, являлся больше ворчуном, чем оппозиционером. Герменевтика работала в постоянном диалоге: участники то раскрывались, то прятались, границы «своих» постоянно двигались. Инакомыслие часто связывалось с поиском ответов на проблемы местного характера. Разные местные персонажи связывали себя с ними на разных основаниях: Энко? встал на позицию критика, не добившись лечения, Копылов? – в связи с продовольственными трудностями, кто-то определялся под влиянием томичей, кто-то – из соображений лично-семейного плана. Коммуникативная ситуация оставалась неопределенной. Люди пытались встать на ту или иную позицию, в их слова и жесты вкладывалась разная прагматика. Между всеми участниками все время шел торг о терминах и идентичностях – что такое оппозиционное мнение, а что – не оппозиционное. В общении они пытались определить себя и другого. Чем плотнее была их коммуникация, тем больше они понимали друг друга. Они все время пытались уяснить себе, кто они. «Да, – как бы говорили они, – наши мысли в каком-то смысле оппозиционны, но в каком именно? И что это значит?»
Следователь слушал, выяснял, переспрашивал, однако не интересовался психологией – в основном его занимало объективное вменение вины: налицо был ряд совершенных действий, и на основании объективации этого ряда действий предполагалось наличие тех или иных намерений. Дешифровка намерений была связана с работой над языком – партийцы толковали слова друг друга. Следователь этого избегал – он вообще говорил мало. Если протокол фиксировал что-либо, то это были в основном призывы признаться в содеянном с упором на объективную сторону дела. Намерения подследственных устанавливались в момент допроса через реконструкцию объективной стороны дела. В ходе взаимодействия на допросе происходила классификация – кто есть кто на самом деле. Сам факт составления протокола допроса придавал сказанному значимость: все, что стенографировалось, становилось формальным и организованным со всеми признаками политического события. Граница между проступком и преступлением определялась наличием документа. И из таких интеракций создавался феномен оппозиции как политического преступления.
Следователь потребовал от Копылова? подробно описать недавние события. Несмотря на стилистические погрешности и нестандартную орфографию с ятями, ерами и редкими знаками препинания, ответ Копылова? стоит объемного цитирования. Ниже приводится – с сохранением оригинальной орфографии и пунктуации – довольно длинный, не отредактированный и не перепечатанный документ, написанный ужасным почерком, на черновой бумаге, с загибами и оторванными кончиками страниц.
Копылов? описывает первую встречу с Кутузовым?:
Перед обеденным перерывом приходит на сборку двигателей еще неизвестный мне тов. Кутузов? и спрашивал меня [нрзб.] я отвечаю да тогда он мне говорит что мне желательно с вами поговорить кое о чем. Я спрашиваю его а вы кто именно есть он отвечает мне что я такой же как и вы, т. е. оппозиционер исключенный из партии ВКП(б) с 1927 года. После чего я ему сказал, что сейчас обеденный перерыв, на что он мне говорил, что нельзя ли с вами побеседовать в обеденный перерыв, так как нам с вами гораздо будет свободней говорить без рабочих и на нас не будет подозрения, на что я согласился. И в обеденный перерыв он ко мне приходит и просил меня провести на машинах и двигателях для того, чтобы отвести всякое подозрения в нашем разговоре и под предлогом якобы я его знакомлю со сборкой и испытанием двигателей, что и было мною сделано. В разговоре он мне спрашивает за что и когда исключен из партии. На что я ему ответил за участие в оппортунисткой и уклон[истской группировке] и за это я в [19]27 году получил строгий выговор с предупреждением а в 1929 меня уже исключили из партии ВКП(б) за вторичное участие в троцкизме. Затем он мне говорит что мы сюда приехали двое, один мой товарищ Голяков? тоже исключенный из партии за оппозицию вместе со мной, который в настоящее время работает на предприятии паровозно-механической мастерской в качестве рационализатора а также и я, [работающий в] машино-сборочном мастерской по рационализации. А поэтому нам с вами желательно познакомиться и завести тесную связь, тогда я говорю, в чем заключается эта связь на что он мне отвечает для дальнейшей нашей работы троцкистской идеологии на что я согласился но перед этим спросил его, кто вам меня рекомендовал, что я оппозиционер, на это получил ответ от товарища Кутузова? что от рабочих но не сказал фамилии их и кто они. После чего он взял мой адрес квартиры, для того чтобы приди ко мне и побеседовать со мной вместе со своим товарищем Голяковым? по дальнейшей нашей работы и проведении троцкистской идеологии. Вскоре после нашего свидания в мастерской ко мне на квартиру после окончания работы приходит тов. Кутузов? вместе со своим товарищем Голяковым? и начали прежде всего меня спрашивать есть ли у нас еще оппозиционеры которые исключены из партии, а также и которые еще находятся в партии. На что я им указал ряд товарищей, которые исключены как товарища Панина?, Пивоварова?, Князева?, Жулева? и тов. Энко? я им рассказал об где они работают и в качестве кого. Далее они задают вопрос а что вы какое-либо участие принимаете в настоящее время в распространении троцкистской идеологии а также и в обработке беспартийных товарищей тогда я на это ответил нет, так как нам в настоящее время эту работу вести очень трудно. Тогда они мне отвечают, что мы вам подсобим прежде всего в обработке товарищей рабочих а также и молодняк. На этом разговор покамест был закончен[525 - Там же. Л. 56.].
Копылов? никогда не был троцкистом в полном смысле этого слова. Его поддержка Кутузова? носила ситуативный характер. Попав в коммуникативную ситуацию допроса, однако, Копылов? нашел нужным заговорить о «троцкистской идеологии». Почему Иван Афанасьевич? навесил на себя такой ярлык, хотя мог бы конструировать себя по-другому? Он чувствовал, что от него этого ожидают. Подследственный называл себя «троцкистом», чтобы показать сожаление, угрызения совести. Приятие вины показывало, что он – говорящий – осмыслил произошедшее и отрешился от оппозиции.
Окружение Копылова? представляло собой своеобразный котел, в котором варилась вечно ворчавшая социально-трудовая масса, не всегда угодная руководству предприятия. Недовольство базировалось на бытовой неустроенности, несоответствии предлагаемых работ уровню квалификации, задержках заработной платы. Участники оппозиционной группы в Коломне, объединенные понятием «наши», были хорошо знакомы друг с другом, что наводит на мысль, что их оппозиционизм был ситуативным, связанным с проблемами местного характера.
Копылов? понимал, что дело не в нем одном: «Даже Егор Голубков? токарь мне сказал, что тов. Кутузов? и Голяков? были у него на квартире в деревне», говорили, что надо сколотить оппозиционный костяк. Беседовал он с Кутузовым? с 8 до 10 часов вечера о «том, чтобы как можно больше соорганизоватъ больше оппозиционную группу как среди рабочих вашего цеха а также среди крестьян и даже меня просил на следующий выходной день отдыха пригласил бы я к себе еще более надежных ребят и мы бы пришли со своим коллегой, т. е. с Голяковым?, и побеседовали с вами <…>»[526 - Там же. Л. 57.]. Еще они говорили Копылову? – разговор шел, по-видимому, на территории завода, – что «в инструментальной мастерской есть наши ребята, как беспартийные а так же и партийные с которыми они ведут индивидуальную обработку после чего мы вместе пошли домой т. е. тов. Кутузов?, Голяков? и я. Дорогой мне Кутузов? говорил что у него в машино-сборочной есть ребята с которыми можно дело делать так как я с ними уже говорил насчет и оппозиции на что они согласны и поэтому и предложил обрабатывать их <…>». Когда Копылов? попросил уточнений, «кто лично эти ребята», то Кутузов? заявил, что «можно вести дело» со сверловщиком Баренцевым?, уполномоченным Тарасовым?, а также «фрезеровщиком фамилия которого Крылов?, и с Голубковым? Егором»[527 - Там же.].
Голяков? познакомился с Копыловым? через Кутузова?, «который работал с ним вместе в одном цеху. <…> Мы пришли на квартиру, разговор был о настроениях рабочих и о колхозном движении, конечно, обвиняли в этом ЦК партии, и в особенности тов. Сталина? <…>». Голяков? ушел с впечатлением, что «Копылов? человек мало развитый и с нами только соглашался во всем». Разговор был и о «других оппозиционерах»: упоминались фамилии кладовщика главного магазина Коломзавода Панина?, фрезеровщика Тарасова?, но больше всего говорили об Энко?[528 - Там же. Л. 143 об.].
Карл Адамович Энко? – по происхождению латыш из Риги, фабричный рабочий, коммунист с 1917 года. Энко? работал до недавнего времени на Коломзаводе в административном отделе контролером. Со слов следствия, «активный участник» группы оппозиционеров, Энко? уже не первый раз изъявлял острое недовольство «политикой партии и Сов[етской] власти в вопросе коллективизации и зарплаты рабочих»; совсем недавно Энко? «перешел на борьбу против всей системы Советской власти». Старый революционер из Риги, прослуживший 3 года в Красной армии, Энко? проживал в поселке Боброво (заводской дом № 156/б, квартира 12), где жила рабочая элита – те, кто очень нужен руководству Коломзавода, те, кого нельзя было потерять.
18 июля 1930 года конторщик, а ныне начальник административного отделения и заведующий делопроизводством Коломенского завода Н. С. Бурцев? (проживал в Коломне, улица Левшина, 17, кв. 1) был вызван на допрос. Бурцев? добавил биографических деталей: Энко жил в Сибири «вместе с моей женой и ее первым мужем, <…> в каком городе, не знаю. Не было на сей счет разговора. Энко? мне является родственником, муж сестры моей жены. <…> Связь моя с ним была исключительно на заседании Автодора», – имелся в виду кружок автодорожного общества, в котором обычно участвовали те, кто мечтал иметь автомобиль, что было недосягаемой роскошью для того времени, – «и, как говорится, раз в год по обещанию бывал у него или он у меня, а иногда и встречались у матери». Ничего крамольного за Энко? Бурцев? не замечал. «За все время я не замечал за ним никаких шатаний и колебаний, а иногда даже разъяснял мне некоторые вопросы, это было зимой 1929 года». До получения инвалидности – ему диагностировали туберкулез легких – Энко? работал контролером в административном отделе Коломзавода. Превратившись из рабочего в служащего и лесника, став в свои сорок лет чуть ли не стариком, Энко? озлобился.
Впрочем, за всем этим Бурцев? наблюдал издалека. «За время его инвалидности я его [Энко?] довольно-таки большой промежуток не видел, он был в санатории, а я не имел возможности быть у него и не считал нужным, ограничивался лишь приветами. Месяца 2–2,5 я виделся с ним, и насколько помнится мне, он негодовал на то, что его не отправляют на лечение. О чем еще мы говорили, я не помню»[529 - Там же. Л. 42.]. Лечение было в то время одним из фетишей пролетариата – во многом советская власть была привлекательна для тружеников вроде Энко? как власть, которая улучшит, а вернее, создаст с нуля почти не существовавшее здравоохранение для рабочих и спасет их от профессиональных заболеваний. Как раз в это время посреди старой Коломны строилась огромная клиника – она откроется в конце 1930 года, – но в целом лечить трудящихся в Коломне никто не собирался. «Санаторий» от Коломзавода был тем, что в более поздние советские годы назвали бы «домом отдыха», но и туда, в царство свежего белья и трехразового диетического питания по часам, попасть, тем более на целых два месяца, было большой привилегией. Впрочем, Энко? с его опытом жизни в более зажиточной Латвии явно было с чем сравнивать свой нынешний быт.
Партстажем Энко? не отличался от Копылова?: партийный билет ему был выдан в 1917 году, но он говорил всем, кто готов был слушать, что он политикой занимается с 1913–1914 годов, рассказывал, как еще до революции разбрасывал революционные листовки. В партийной жизни Энко? принимал самое активное участие, был членом местной контрольной комиссии, успешно вел пропаганду среди рабочих, пользовался авторитетом.
На оппозиционный путь уже не юного латыша подтолкнул Кутузов?, сам признававший на следствии: «По его [Энко?] словам, он раньше связи с оппозицией не имел». Когда началось ворчание и ропот, «я лично <…> поддерживал уклонистские настроения Энко?; хотя от выражения определенных устных установок я воздерживался, но своим поведением и продолжением знакомства способствовал отдалению Энко? от линии партии». Познакомились они у Копылова?: «Энко? рассказывал о партсобрании, на котором он выступал или задавал вопрос критического характера – точно не помню. Чувствовалось у него недовольство, неудовлетворенность политикой партии по отдельным вопросам». Подробней, при другом допросе, Кутузов? охарактеризовал частоту и состав встреч: «Повторно встретился я с ним у Копылова? в присутствии Голякова?. Впоследствии три раза в присутствии Копылова? (а может быть и 4). У нас (мы жили вместе с Голяковым?) он был <…> раза 3»[530 - Там же. Л. 25 об.].
В выступлениях перед окружной партконференцией (примерно в начале июня 1930 года) Энко? указывал на ухудшение продовольственного снабжения (в продаже отсутствовали продукты первой необходимости, за хлебом выстраивались большие очереди), невнимание местного руководства к насущным нуждам рабочих, говорил «о снижении зарплаты рабочим за счет увеличения норм, что еще больше усугубляло настроения». Прежде чем говорить о поднятии производительности труда, нужно досыта накормить рабочих, прекратить задержки в выплатах заработной платы, считал он. «При Соввласти рабочему живется так же трудно, как и раньше».
В целом Энко? даже приуменьшал: на крупных машиностроительных заводах до революции задержка зарплаты была почти немыслимым делом, поскольку всегда ассоциировалась с несостоятельностью и близким банкротством хозяина завода. Выразителем чьих интересов была коммунистическая партия модели 1930 года: рабочих или эксплуататорской бюрократии? В том, что этот вопрос назрел, Энко? винил сталинский Центральный Комитет: «Благодаря неправильного его руководства, страна приведена к такому кризису». Более того, с весны Энко? «начал проявлять недовольство, что в вопросе коллективизации перегнули палку, большой взяли размах, что коллективизация не пройдет, из этой мысли он развивал и о продовольственном затруднении, что-то говорил и об искривлении линии ЦК партии». Когда ему указывали на то, что окружная конференция на то и собирается, чтобы «разрешить вопросы, как проводить политику партии», он ответил, что «конференция признает свои ошибки, а толку чуть»[531 - Там же. Л. 42.].
В пересказе недоброжелателей Энко? призывал к антисоветским действиям, «давал такую установку: вести обработку рабочих, используя хозяйственные трудности, как один из самых чувствительных и больных вопросов, этим самым достичь разложение рабочей массы <…>». Особенно гордился он своим майским выступлением на собрании ячейки Коломзавода, говорил, «что он посадил докладчика в галошу, так как последний не сумел ответить на его выступление. Речь шла о заработной плате, он доказывал (по его словам), что реального повышения зарплаты нет, так как два года тому назад все стоило меньше, а теперь дороже, а зарплата осталась та же»[532 - Там же. Л. 46.].
Энко? рассказывал своим друзьям о проработке решений съезда, о том, как он выступил с критикой партийной линии[533 - Там же. Л. 57 об.]. Кутузов? свидетельствовал: «Помню из рассказов Энко?, что он подавал какую-то записку [с критикой ЦК] без подписи, но когда, на какой конференции – не обратил внимания, не помню». В пересказе Копылова? Энко? говорил бойко: «разбирался вопрос о колхозах, а также и о тезисах съезда <…> я выступил и в заключении указал, что мы в настоящее время с колхозами провалились и крестьянскую массу оттолкнули от себя и также о зажиме, где приходится больше молчать, а то [отберут] паспорт или [причислят] к троцкизму <…> и не нужно даже говорить на собраниях на партийных, а также на беспартийных, и на этом [беседа] кончилась»[534 - Там же. Л. 58.]. Энко? забегал вперед: паспортизация в Коломне в 1930 году только началась, но о ней ходили зловещие слухи. Многие рабочие готовились получить паспорта, но они уже знали, что крестьяне поражены в правах и паспортов не имеют.
Интересное свидетельство об этом оставил мастер инструментального цеха, 28-летний Николай Георгиевич Семин?: «Энко? я знаю как состоявшего вместе со мной в одной ячейке индустриального цеха, последнее время июнь-июль месяц с/г он два раза выступал на собраниях партячейки с нападками на руководство партии, в его выступлении было неверие в печать, высказывал сомнение введением новых норм, как бы из этого не вышло ничего чего хуже. Оба его выступления были [осуждены] как антипартийные. Также я слышал, что Энко? один раз выступал на открытом собрании в машино-сборочном цехе». У Семина? была репутация фракционера, который «не стал на партийный путь преодоления трудностей», а, наоборот, стремился «сорвать дело социалистического строительства», за что его выгнали из партии. «За подобное поведение <…> меня присоединили к нему [Энко?], якобы поддерживающего его, но я его взгляды никогда не разделял и с ним никакой связи не имел». Действительно, Энко? не пытался завербовать Семина?: «После этого как-то при встрече с ним он меня спрашивал, буду ли я подавать заявление о неправильном исключении, предлагал мне посидеть с ним и поговорить, я ответил, что буду, и ушел от него. Еще он мне предлагал приехать к нему в лес на Черную речку побеседовать, это было после нашего исключения, я к нему не ездил».
Речка Черная протекает в соседнем селе Луховицы и затем впадает в Оку, дорога в «лес» занимала не менее часа, но можно было доехать туда на «рабочем поезде», ходившем несколько раз в сутки: там был полустанок Черная, на котором поезд останавливался. Несколько раз Энко? звонил Семину? по телефону – должно быть, просил достать ему в парткоме выписки о мотивировке партвзыскания. Общедоступным внутризаводским телефоном пользовались в цехах только начальники или очень уважаемые члены коллектива, навык телефонного вызова через коммутатор был немногими освоен, да и сам звонок имел определенную «официальную» ауру – по телефону не болтали. «При встрече он ругался на партком по поводу своего исключения, называя [чистильщиков] сопляками, которые еще молоды исключать его. Кто поддерживал Энко? в ячейке, я не замечал. О его связях мне не известно»[535 - Там же. Л. 80.].
И, наконец, есть сумбурный донос милиционера 1?го полка коломенской милиции Жаркова? начальнику Коломенской окружной контрольной комиссии и ОГПУ от 9 августа 1930 года. Жарков? раскрывает агитационную деятельность Энко? с еще одной стороны:
Ниже привожу разговор Энко?, который пытался во всем разговоре скрыть свою виновность действий на Коломозаводе, однако высказывал свои взгляды, которые частично касаются его последних вылазок в Коломзаводской организации по снижению расценок. Он говорил, что снижать расценки немыслимо лишь потому, что норма и до того низкая, и продукты станут дороже, и дело все развалится точно так же, как с Коломзавода директивами партии постепенно. [О] себестоимости Энко? [сказал], что это остается только на будущее, надо на это [нрзб.] нигде не видно на Коломзаводе.
Говорят, много осложнений; у самих раздутый штат служащих, в частности, главная контора, и там достаточно много, что им делать нечего. Энко? указал на одного из служащих, которого он спросил, что вы делаете. Тот ответил, ходим друг за другом, потому что делать нечего. Про свое выступление Энко? говорил так. На собрании меня подзуживал один из начальников цеха, что я трус, что я боюсь выступить, несмотря на мой отказ, что [можно] только попасть в оппортунисты, и под его настоянием выступил.
После выступления Энко? выступали и другие, читавшие, если верить доносу, по шпаргалкам Кутузова? и Голякова?. С эмоциональными выкриками Семина? Энко? был согласен, а своего шурина Паукина? ругал за то, что тот «бездельно выступал на собрании», ограничивал себя, предлагал фокусировать внимание на «деловых вопросах», связанных с пятилетним планом.
В пересказе Жаркова? Энко? говорил принципиально, уверял, что «пятилетку им не выполнить полностью в силу того, что главнейшей причиной служит сам план; неправильное составление плана признается самими специалистами». План построен с
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: