В клетке его грехов

Он целовал меня взахлёб: в шею, в губы, в горящие щёки, тяжело дыша и словно действительно пожирая меня целиком, забирая себе каждый мой вдох.— Гореть мне в аду за это, — хрипло шептал он мне прямо в губы в секундных перерывах между поцелуями. — Но как же мне плевать, Кара... Мне чертовски плевать на всё. Ты моя.

Я судорожно глотала воздух, чувствуя как безумное желание окончательно отключает мозг.— Из-за тебя… — томно, прерывисто выдохнула я ему прямо в губы, сильнее сжимая ткань на плечах, — я сама совершаю самый большой грех. Это так неправильно, Кирилл…

На мои слова он лишь хрипло усмехнулся, и в его глазах промелькнуло опасное торжество чудовища, которое наконец-то поймало свою красавицу.— Я всё ещё могу выйти за дверь и выполнить свое другое обещание, Карамель, — прошептал он, до безумия интимно и жестко вжимаясь в меня своим напряженным пахом через тонкую ткань брюк.

Я отчетливо почувствовала всю силу его мужского желания, и дышать самой стало невероятно тяжело. Внизу живота всё стянулось в тугой, пульсирующий узел. Кирилл снова спустился губами к моей шее, впиваясь в нежную кожу так властно и голодно, что я точно знала — к утру там останутся яркие, несмываемые багровые следы. Его метка. Чтобы все видели, кому я принадлежала.

— Есть условие, — хрипло проговорил он, на секунду отстраняясь от моей шеи, но продолжая жадно изучать пальцами изгибы моего тела, лаская открытые бедра. — Ты остаёшься здесь, на этой турбазе. Но я остаюсь с тобой в этом домике до самого завтрашнего утра. Либо... мы прямо сейчас забираем твои шмотки и уезжаем вместе домой. Выбирай.

Я попыталась собрать в кучу остатки ускользающего разума. Посмотрела в его потемневшие, безумные глаза, судорожно вздохнула и выдала свой встречный ультиматум:— Либо... ты просто сейчас садишься в машину и едешь домой один, — подытожила я, отчаянно пытаясь удержать последнюю крупицу контроля над ситуацией.

Кирилл лишь опасно прищурился, и его пальцы на моих бедрах сжались еще сильнее, обещая, что из этого домика я сегодня точно никуда не уйду...

Мои ультиматумы в отношении Кирилла Северского явно не работали. В криминальном мире он привык диктовать свои правила, поэтому в итоге мы остались на турбазе до самого вечера.

Кирилл лениво лежал рядом со мной на соседнем шезлонге. Он был в одних брюках и солнцезащитных очках, небрежно потягивая из стакана холодную воду. Его безупречный торс с рельефными кубиками пресса и тёмными татуировками приковывал к себе взгляды всех девчонок на пляже, но сам Северский этого словно не замечал. Вся его скрытая, хищная концентрация была направлена исключительно на меня.

Я же после нашей бурной стычки в домике расслабиться больше не могла. Пляжный бунт официально провалился. Я спешно переоделась обратно в свободную футболку и короткие шорты, а свежие багровые следы на шее от его голодных поцелуев судорожно прикрыла распущенными волосами, молясь, чтобы подруги ничего не заметили.

Кирилл включил режим тотального конвоя. Он совершенно, наотрез не подпускал ко мне ни одного из парней. Стоило Артёму или Стасу сделать хотя бы шаг в мою сторону, как Северский опускал очки на нос и пригвождал их таким леденящим взглядом, что у бедных студентов мгновенно пропадало желание общаться. Мне оставалось лишь тоскливо пожимать плечами, безмолвно извиняясь перед друзьями за этот ходячий апокалипсис.

Иногда мы вместе подходили к компании у мангала. Кирилл собственнически держал меня в максимальной близости около себя, практически прижимая к своему горячему боку, и буквально прожигал тяжёлым взглядом каждого, кто пытался заговорить со мной.

Разрядить эту удушающую атмосферу попытался Артём. Переворачивая очередную порцию шашлыка, он забавно повёл бровями и шутливо обратился ко мне:

— Леонова, ну у тебя и брат! Очень, конечно, обеспокоенный парень, раз решил приставить к тебе на пикник такого опасного... дядю. Мы тут вообще-то мирные экономисты, а не банда налётчиков!

Я даже громко рассмеялась на слове «дядя», представив, как от этого обращения сейчас знатно перекосило раздутое эго двадцативосьмилетнего мафиози. Кирилл действительно на секунду замер, его челюсть опасно сжалась, а взгляд пообещал Артёму вечные проблемы с зачётами.

Но что-то к концу дня окончательно пошло не так. Хмель полностью выветрился из моей головы, уступив место вернувшейся гордости, обиде и осознанию, что я снова поддалась его власти. Прямо перед отъездом мы снова жутко разругались в пустом домике. Я кричала, что ненавижу его контроль, а он рычал, что я веду себя как безответственная малолетка.

В итоге меня просто в очередной раз бесцеремонно утащили домой. Кирилл за шкирку запихал меня в сиреневую малолитражку, заблокировал двери и на бешеной скорости повёз обратно в особняк, оставляя позади испорченный пикник и мои разбитые надежды на независимость. Возвращение в город обещало стать началом настоящей войны в стенах нашего дома...

Глава 9

Испытание на прочность

Кирилл

После всего этого детского сценария, который устроила Каралина на турбазе, она была взбешена до предела. Всю дорогу обратно до города она демонстративно молчала, а её колючий взгляд обещал мне как минимум смертную казнь через четвертование. В её представлении я устроил ей тотальный, удушающий контроль. Пусть думает так, если её девичьему эго от этого легче. Главное — её недопарень Максим остался с целым хребтом, а сама она сидела рядом со мной, живая и невредимая.

Но на этом весёлый аттракцион под названием «Поймай Карамель» не закончился. Стоило нам доехать до особняка, как мне пришлось пересаживаться обратно в сиреневую кукольную машинку, подхватывать Матвея и тащиться через весь город обратно к этой чертовой турбазе, чтобы забрать его внедорожник.

— Ну ты и устроил там шороху, Кир, — Матвей всю дорогу за рулем своего джипа качал головой от смеха, по видео-звонку, когда мы ехали обратно к дому в две машины. — Мне пацаны её одногруппники уже отписались. Спрашивали, что за суровый киллер приехал за Леоновой.

Я лишь угрюмо молчал, вжимая педаль газа в пол. Мне было не до смеха.

Стоило нам наконец вернуться в особняк ближе к полуночи, как Карамель снова устроила нам грандиозную забастовку. Она заперлась в своей спальне, демонстративно бахнув дверью так, что люстра в холле зазвенела, и наотрез отказалась спускаться даже за водой.

Я сидел на кухне, лениво покручивая в руках полупустой стакан с виски, и слушал тишину дома. Сколько бы я ни твердил себе о своей дикой, темной одержимости к ней, реальность раз за разом била под дых: она всё ещё оставалась маленькой девчонкой. А самое главное — невероятно капризной. Этот её детский бунт, глупые ультиматумы и напускное высокомерие в какой-то момент начинали меня откровенно раздражать. Но, чёрт возьми, одновременно с этим это заводило меня так, что в паху всё дико сводило от напряжения.

Её упрямство действовало на меня как красная тряпка на быка. Внутри меня, как у истинного Северского, закипало сумасшедшее, порочное желание. Хотелось сломать её оборону к чертям собачьим. Прямо сейчас подняться на второй этаж, выбить эту дверь, прижать её к постели и медленно, методично выбить из неё всю эту спесь. Долго, до изнеможения, но со всей лаской и нежностью, на которую вообще было способно моё прогнившее сердце. Чтобы она наконец перестала колоться своими детскими иголками и полностью, без остатка растворилась в моих руках.

Я сделал глоток виски, обжигая горло. На часах было два часа ночи. Матвей уже давно спал в своей комнате, утомленный тяжелым днем. А я продолжал смотреть на потолок, за которым в темноте дышала моя личная маленькая расплата.

Около трех часов ночи, когда тишина особняка стала окончательно удушающей, я не выдержал. Накинув брюки, я бесшумно вышел на общий балкон. Прохладный ночной воздух приятно остужал кожу, но мысли всё равно крутились вокруг запертой двери через стенку от меня.

Перешагнув через символическую невысокую перегородку, я подошел к её балконной двери. Конечно же, из-за жары она была открыта настежь. Я бесшумно, как тень, скользнул внутрь её погруженной в полумрак спальни. Мне просто нужно было посмотреть на неё хотя бы пару минут, чтобы унять этого бешеного зверя внутри.

В блеклом лунном свете я зацепился взглядом за приприватную тумбочку. Там лежала та самая коллекционная книга «Красавица и Чудовище». На одной из страниц даже была аккуратная закладка. Улыбнувшись своим мыслям, я почувствовал, как ледяная броня вокруг моего сердца дает ощутимую трещину. Читает. Всё-таки читает мою сказку.

Я осторожно присел на край её кровати. Поддавшись старой, въевшейся в подкорку привычке из детства, я протянул руку и бережно убрал непослушный темный локон с её лица. Каралина от этого легкого прикосновения заворочалась, шумно вздохнула и тут же слегка приоткрыла свои огромные, затуманенные сном глаза. Она сонно, непонимающе разглядывала мой силуэт в темноте.

— Кирилл?.. — хрипло, едва слышно проговорила она, кутаясь по самый нос в пушистое одеяло.

— Что такое, Карамель? — тихо, одним лишь дыханием отозвался я, не убирая ладони от её теплой щеки.

— Вали отсюда… — так же сонно и беззлобно проворчала она, забавно жмурясь от остатков сна. — Осмотр моих купальников на сегодня окончен. Свободен, дедуля…

Она перевернулась на другой бок, еще сильнее зарываясь носом в подушку и уже стремительно засыпая обратно. Но перед тем, как окончательно отключиться, она едва разборчиво пробормотала:

— Больше… никогда… не целуй ме… — и отрубилась, погружаясь в глубокий сон.

Я замер, всматриваясь в её умиротворенное лицо, и на моих губах заиграла мягкая, но чертовски собственническая улыбка.

— Хорошо, — едва слышно прошептал я в темноту спальни, наклоняясь к её макушке. — Тогда ты целуй меня.

Я в последний раз нежно погладил её пальцами по бархатистой щеке, поднялся с кровати и так же бесшумно, как пришел, ушел через балкон обратно к себе. Внутри меня больше не было злости. Было только четкое, нерушимое знание: эта капризная, вредная Карамелька принадлежит мне от первой и до последней строчки нашей личной, совсем не детской сказки.

Я проспал до самого вечера. Но этот сон не принёс мне долгожданного покоя. Стоило мне закрыть глаза, как сознание затянуло в липкий, тяжёлый омут подсознания, превращая мои воспоминания в настоящий адский кошмар.

Сначала всё было так осязаемо и тепло. Мне снова восемнадцать. На дворе кружится золотая осень, а я сижу на ковре в нашей старой гостиной. Маленькая восьмилетняя Карамелька упрямо заглядывает мне в лицо, прижимая к себе пушистого плюшевого мишку. Её глаза всё ещё опухли после похорон родителей, и я, сжимая её крошечные, ледяные ладошки в своих руках, снова и снова клянусь ей:

— Я всегда буду рядом, слышишь? Я буду оберегать тебя от всего мира, маленькая. Ты — моя самая сладкая Карамель, — шепчу я, и от этого детского доверия в груди разливается щемящее тепло.

Но в следующую секунду картинка резко, до тошноты искажается. Безжалостный монтаж сна переносит меня в темноту. Декорации меняются на мою нынешнюю гостевую комнату. Подо мной на шёлковых простынях лежит взрослая, умопомрачительно красивая Каралина. Её каштановые локоны разметались по подушке, бордовый шелк топа маняще смят моими руками, а дыхание сбито от страсти. Я нависаю над ней, сгорая от дикой, порочной одержимости, и снова хрипло выдыхаю ей в губы:

— Ты — моя самая сладкая Карамель...

Каралина внезапно открывает глаза. В них больше нет страсти — только ледяная пустота. Одним молниеносным движением её рука взмывает вверх, и она с глухим щелчком приставляет холодное дуло пистолета прямо к моему виску.

— Твоей Карамели больше нет, Северский. Ты сам её убил, — леденящим душу шёпотом произносит она.

Звучит выстрел, но вместо боли картина снова ломается. Я оказываюсь посреди того самого заброшенного завода. В центре пустого цеха, залитого багровым светом заходящего солнца, на железном стуле сидит маленькая восьмилетняя Карамелька. Она привязана к нему толстыми веревками, её черное траурное платьице порвано, а из глаз нескончаемым потоком льются слезы. Она беззвучно кричит, умоляя о помощи, но я не могу сделать и шага — мои ноги словно вросли в бетон.

Очередной обрыв — и на стуле сидит уже взрослая Каралина в том самом винном бикини. К её виску приставлено дуло пистолета, который держит невидимая тень из моего криминального прошлого. Ловушка захлопнулась.

На этот раз оцепенение спадает, и я со всего размаху срываюсь на бег. Я бегу к ней, срывая голосовые связки, кричу её имя, вытягивая вперед руку в отчаянной попытке успеть, закрыть её своим телом, спасти! Но пространство вокруг издевательски растягивается. Домик, стул, Каралина — всё это начинает стремительно удаляться от меня, улетая в бездонную черную пропасть.

Всё, что я вижу сквозь эту бесконечную бездну — это то, как она горько плачет, глядя мне прямо в душу, и её прерывистый голос эхом бьет мне по барабанным перепонкам:

— Ты ведь обещал прийти… Ты клялся, что защитишь… Где ты был, Кирилл? Почему ты меня бросил?!

Я тянусь к ней рукой, пальцы судорожно сжимают пустоту, лёгкие горят от нехватки воздуха.

— Кара!!! — кричу я, сходя с ума от собственного бессилия.

А потом происходит последний, самый страшный обрыв. Полная, звенящая тишина. Вокруг никого нет. Лишь на сыром асфальте под нескончаемым дождем лежит та самая коллекционная книга «Красавица и Чудовище», которую я так долго искал для неё. Её роскошная кожаная обложка испачкана грязью, а из-под золотого тиснения медленно, зловеще растекается густая, темно-красная лужа крови…

Я проснулся в районе восьми часов вечера. Помятый, с гудящей от кошмаров головой и липким чувством тревоги, которое никак не желало отпускать. Быстро принял холодный душ, накинул свободные серые спортивные штаны и, даже не утруждая себя футболкой, спустился вниз. На ходу бросил взгляд на ключницу в холле — ключей Матвея не было. Дверь в его рабочий кабинет на первом этаже тоже была приоткрыта, а внутри царил полумрак. Брата дома не было, его снова сорвали на какой-то объект.

Вдруг из глубины кухни донеслись странные, ритмичные звуки и тихое, едва различимое девичье мурлыканье. Я бесшумно скользнул по коридору и замер в проёме двери, ведущей на кухню-гостиную.

Картина, которая открылась моему взору, заставила моё сердце пропустить тяжёлый удар, а в паху мгновенно и до боли всё затянуло.

Карамель стояла спиной ко мне возле барной стойки. На ней были нацеплены огромные беспроводные наушники, из которых глухо басили треки, и она, абсолютно не замечая ничего вокруг, увлеченно занималась приготовлением попкорна. Но сильнее всего меня добил её домашний наряд. Это был роскошный белоснежный шелковый комплект, состоящий из ультракоротких шортиков со свободными, волнистыми краями и топа на тонких лямках с оборками. Спина была полностью обнажена до самой поясницы, а тонкая полоска нежного кружева на груди едва прикрывала её прелести. Шелковая ткань соблазнительно обтягивала её округлые бедра, и Карамелина, тихо напевая что-то себе под нос, плавно, издевательски медленно виляла задом в такт музыке.

Я несколько секунд просто стоял, не в силах пошевелиться, жадно пожирая её взглядом. Внутренний зверь, который ещё пару часов назад выл в моем кошмаре от страха её потерять, сейчас требовал немедленно забрать своё.

Сделав несколько абсолютно бесшумных шагов босыми ногами по прохладному мрамору пола, я приблизился к ней вплотную. Наклонился и по-хозяйски, резко обнял её со спины, вжимаясь своим обнаженным прессом в её гладкую шелковую спину. Мои большие ладони легли на её плоский, бархатистый живот, медленно поглаживая его, а затем спустились ниже, собственнически сжимая её бедра под шортиками.

Каралина от неожиданности судорожно вздрогнула всем телом, едва не выронив миску. Она моментально стянула наушники на шею, тяжело дыша и испуганно хватаясь рукой за сердце.

— Господи, Северский! Ты придурок?! Я думала, тебя дома тоже нет! — проговорила она, оборачиваясь ко мне вполоборота, её щеки мгновенно залил густой румянец.

— А проверить мою комнату ты не рискнула, верно? — вкрадчиво прошептал я ей прямо в губы, не разжимая объятий. Я медленно опустил взгляд на её белоснежный наряд и опасно выгнул бровь. — Поэтому нарядила это? Разврат чистой воды, Карамель. Ты решила меня окончательно добить после вчерашнего?

— Я… я просто хотела лечь у себя и посмотреть фильм! — она панически указала пальцем на пачку попкорна на стойке, отчаянно пытаясь вернуть самообладание. — Я вообще не собиралась выходить из своей комнаты! Думала, дом пустой.

Она попыталась отпихнуть мои руки и отойти в сторону, но я лишь усмехнулся. Перехватив инициативу, я заблокировал её тело у барной стойки, с силой упершись ладонями в гранитную столешницу по обе стороны от её бедер. Каралина оказалась зажата в капкане из моих рук.

— Где твой брат? — тихо спросил я, наклоняясь к её лицу так близко, что наши ресницы почти соприкасались.

— Откуда мне знать? Работает, наверное. Его никогда нет дома, — Каралина попыталась вздернуть подбородок, но её дыхание уже стало прерывистым, а зрачки расширились от волнения.

— То есть... мы в этом огромном доме совершенно одни? — заговорщически прошептал я, и на моих губах заиграла леденящая, хищная улыбка.

— Разве у тебя нет никаких своих… дел на вечер? — Каралина сделала слабую попытку упереться ладонями в мою грудь, но её пальцы лишь беспомощно заскользили по татуировкам.

— Есть, — глухо, с рыком отозвался я, ловя губами её судорожный вздох. — Мои главные дела на сегодня — это ты, Карамель. От первой и до последней строчки.

Не дав ей опомниться и вставить очередную колкость, я одним мощным движением подхватил её на руки, отрывая от пола. Каралина от неожиданности испуганно вскрикнула, тут же принимаясь яростно колотить меня кулачками по плечам и дергать ногами.

— Отпусти меня, Северский! Ты сбрендил?! Отпусти сейчас же, что тебе вообще от меня нужно?! — кричала она на весь дом, пока я уверенным, размашистым шагом нес её к винтовой лестнице, ведущей наверх.

Вместо ответа я лишь крепче прижал её к своей груди и со всей силы, с глухим хлопком припечатал ладонью по её обтянутой шелком заднице, заставляя её на секунду задохнуться от возмущения и замолчать.

— Сказал же, Карамель, — накладывая арест на её тело, прорычал я, поднимаясь по ступеням в её спальню, — сегодня ты платишь по всем моим счетам...

— По каким ещё счетам, кретин?! Живо поставь меня на землю! — яростно шипела Каралина, колотя меня кулачками по спине, пока я уверенно перешагивал порог её спальни.

Стоило нам войти в комнату, я без лишних слов смахнул одеяло и бесцеремонно сплюхнул её на кровать. Каралина отлетела на мягкие подушки, тяжело дыша и спешно одергивая края своих шортиков. Я же, не теряя времени, нагло скинул с себя серые спортивные штаны, оставаясь в одних боксерах, и с абсолютно невозмутимым видом улегся на кровать прямо рядом с ней, закинув руки за голову.

— Кирилл, это вообще-то совсем не смешно! — отозвалась она, испуганно округлив глаза и вжимаясь спиной в изголовье кровати от моей наготы. — Ты что творишь?!

— Верно, извини, — спокойно бросил я.

Я тут же встал с постели, заставив её облегченно выдохнуть, и быстро вышел из комнаты. Но радовалась Карамель рано. Спустя ровно пять минут я вернулся, держа в руках ту самую большую миску с теплым попкорном, которую она оставила на кухне, и снова по-хозяйски лег на её кровать.

Сунув обалдевшей девчонке чашу прямо в руки, я устроился поудобнее на подушках, вытянув свои длинные ноги, и взял с тумбочки коллекционную книгу в роскошном кожаном переплете.

— Ну что, почитаем? — я лениво открыл обложку.

Каралина недоверчиво выгнула идеальную бровь, переводя взгляд с меня на миску с попкорном:— Ты… ты серьезно? Просто почитать? И после этого ты сразу уйдешь к себе?

— Как пожелай, Карамель. Уйду сразу после последнего слова.

— Ладно... — протянула она, подозрительно прищурившись. — Черт с тобой, читай уже.

Она смирилась, аккуратно улеглась спиной на мягкие подушки рядом со мной, поджав под себя одну ногу, и принялась медленно есть попкорн. При этом она постоянно косилась на наше отражение в большом зеркале шкафа-купе напротив — мы вдвоем на её кровати смотрелись до безумия интимно и правильно.

Я лишь тихо усмехнулся её настороженности, устроился поудобнее и раскрыл первую страницу. Набрав в легкие воздуха, я начал читать:

— «В одном далеком королевстве, среди мрачных лесов и неприступных скал, высился замок, где жило одинокое Чудовище...»

Я читал подробно, слово в слово, как было написано на этих дорогих страницах, но вкладывал в каждую реплику те самые эмоции, интонации и хрипловатые переливы голоса, которыми убаюкивал её в детстве. Совсем как в те полгода, когда мы были совсем не разлей вода после похорон.

Карамель держалась минут десять, демонстративно хрустя попкорном, но в итоге её девичье любопытство победило. Она всё же не выдержала. Медленно, как робкий котенок, она придвинулась ко мне плотнее, заглядывая через мое плечо прямо в книгу и завороженно рассматривая шикарные иллюстрации. А они действительно стоили каждого отданного за них рубля: картинки были оформлены в потрясающей золотой фольгированной технике, переливаясь на свету то глянцевым блеском, то глубоким матовым бархатом.

А потом сработала её многолетняя мышечная память. По старой детской привычке Каралина расслабилась и доверчиво положила свою голову мне на руку, а ладошку аккуратно устроила на моем животе. По моей коже мгновенно пробежал табун обжигающих мурашек, но я лишь заставил себя глубже дышать и мягко улыбнулся в темноту, чтобы ненароком не спугнуть эту мимолетную, хрупкую идиллию. Наклонившись, я ласково поцеловался её в макушку, вдыхая шлейф её ванильных духов, и спокойно продолжил читать дальше.

Но стоило сказке подойти к финалу, и мне осталось дойти до самой последней страницы — той самой, которую я так сильно хотел ей показать, — как я заметил, что её дыхание стало абсолютно ровным и глубоким. Моя Карамель уже крепко спала.

Я тихо, бережно отложил книгу чуть в сторону на тумбочку. Осторожно приобнял её за хрупкие плечи и немного спустился ниже на подушках, аккуратно размещая её сонную голову у себя на груди. Шелковые оборки её белого топа едва щекотали мою кожу.

Ещё немного посмотрев на обложку книги в полумраке, я просто прикрыл глаза. Её тепло, этот родной аромат ванили и мерное, успокаивающее дыхание прямо мне в грудь просто сводили меня с ума, даря такое умиротворение, которого я не чувствовал никогда.

— Ты моя самая сладкая Карамель... — едва слышно, одним лишь выдохом прошептал я ей в волосы.

Прежде чем окончательно уснуть, я долго смотрел в темноту потолка, слушая её мерное дыхание. В голове крутилась одна и та же настойчивая, тягучая мысль: я ведь мог. Мог прямо сейчас воспользоваться отсутствием Матвея, сорвать этот чертов белый шелк и взять эту непокорную, вредную красавицу прямо здесь, в её постели. И я был на сто процентов уверен — в этот раз она бы меня не оттолкнула. Её тело, её судорожные вздохи и то, как она доверчиво уложила ладонь на мой живот, говорили громче любых слов. Она хотела меня не меньше, чем я её.

Но я не стал. Ещё не время. Я не хотел брать её силой или пользоваться моментом, когда её бдительность усыпила старая детская сказка. Я хотел, чтобы она пришла ко мне сама. Осознанно. Со всей своей гордостью и упрямством.

А в том, что это случится, у меня не было ни единого сомнения. Она всё равно уже моя. Вся, до последней клеточки тела, до каждого колючего слова. А покорить её до конца, сломать её последнее сопротивление и заставить шептать моё имя в экстазе — это уже был исключительно вопрос времени. Которого у меня теперь было предостаточно.

Я поглубже вдохнул её ванильный аромат, сжал её в своих руках ещё крепче, защищая от всего мира, и просто уснул, впервые за долгое время чувствуя себя абсолютно легко.

Глава 10

Шкаф с двойным дном

Утро началось не с кофе. Оно началось с осознания того, что я официально и бесповоротно попала в ад.

Яркое солнце бесстыдно заливало мою комнату через панорамные окна, заставляя меня зажмуриться. Я сладко потянулась, чувствуя под щекой странную, непривычно твердую, горячую и мерно вздымающуюся... подушку? Пальцы моей руки, уютно устроившейся на этой самой «подушке», наткнулись на рельефные бугры, а под ладонью отчетливо забилось сильное сердце.

Я резко распахнула глаза. Дыхание перехватило так, словно мне в грудь прилетел боксерский хук.

Моя голова покоилась на широкой, безупречно мускулистой и полностью обнаженной груди Кирилла Северского. Чернила его татуировок в утреннем свете выглядели чертовски контрастно на смуглой коже. Хуже того — моя левая нога в коротких шортиках была по-хозяйски закинута на его бедро, а сам этот татуированный шкаф крепко обнимал меня за талию, прижимая к своему горячему боку.