На линии огня

– Ну спасибо, – проворчал я, начиная подъем на пятый этаж пешком.

Каждая ступенька отдавалась в коленях глухой болью. Мышцы, остывшие после ночного адреналинового марафона, ныли и требовали покоя. Я мечтал только об одном: упасть лицом в подушку и провалиться в темноту часов на десять.

Завернул за угол к своей квартире и резко затормозил, едва не споткнувшись о пластиковое ведро.

В коридоре пахло хлоркой. Так сильно, что у меня защипало в носу. Запах больницы, стерильности и… безумия?

Прямо перед моей дверью, стоя на четвереньках, ползала моя соседка.

Она была одета в растянутую серую футболку с каким-то блеклым принтом и домашние штаны. Волосы собраны в небрежный пучок на макушке, из которого торчали, как антенны, китайские палочки для еды.

Она яростно, с каким-то маниакальным упорством терла пол тряпкой. Вправо-влево. Вправо-влево. Четкие, ритмичные движения, словно она пыталась стереть не грязь, а сам рисунок на старой метлахской плитке.

Она что-то бормотала себе под нос. Злое, сбивчивое.

– …вторник. Четная неделя. График. Где эта чертова Зинаида… Нельзя так. Нельзя оставлять… Грязь. Везде грязь…

Я стоял, замерев, и смотрел на эту сюрреалистичную картину. Семь утра. Нормальные люди пьют кофе или досматривают десятый сон. Моя соседка моет подъезд.

Она так увлеклась процессом, что не заметила моего появления. Я сделал шаг вперед. Подошва моего ботинка скрипнула по мокрому кафелю.

Тряпка в ее руке описала широкую дугу и едва не шлепнула по моему сапогу.

Она замерла. Плечи под футболкой напряглись. Она медленно подняла голову.

– Ты что творишь? – спросил я, искренне не понимая, что происходит.

Она посмотрела на меня снизу вверх. Очки в роговой оправе, как всегда, сползли на нос, но сейчас за ними не было того боевого блеска.

Под глазами у нее залегли темные, почти фиолетовые круги, резко выделяющиеся на бледной, как пергамент, коже. Губы были искусаны. Вид у нее был такой, будто она не спала недели две или только что вернулась с похорон. Изможденный, дерганый зверек.

– Убираю, – буркнула она, и голос ее прозвучал хрипло, без обычной язвительности. – Ослеп?

Она снова опустила голову и с удвоенной силой нажала на тряпку, словно хотела продавить пол насквозь.

– В семь утра? – я обошел ведро, стараясь держаться от нее подальше, как от неразорвавшейся бомбы. – Тебе заняться больше нечем? Или это хобби такое – общественные туалеты драить?

Ее рука с тряпкой замерла. Костяшки пальцев побелели.

– Сегодня вторник, – произнесла она, не глядя на меня. Тон был странным – механическим, плоским. – По графику влажная уборка. Уборщица не пришла. Зинаида Петровна не пришла. А сегодня вторник.

– И что? – я достал ключи, звеня ими в тишине подъезда. – Ну не пришла и не пришла. Запила, заболела, на Бали улетела. Мир не рухнул. Завтра помоет.

– Нельзя завтра! – она резко выпрямилась, сидя на пятках, и повернулась ко мне. В глазах плескалась паника. Настоящая, не наигранная. – Грязь нельзя оставлять! По графику сегодня. Если сбить график, все пойдет наперекосяк. Сначала пол, потом… потом пыль, потом микробы.

Она говорила быстро, глотая окончания слов, и нервно поправляла очки грязной рукой, оставляя мыльный развод на щеке.

– Ты посмотри, сколько песка! – она ткнула пальцем в абсолютно чистый, на мой взгляд, угол. – Ты на своих говноступах тащишь, другие тащат… Это же разносится! В квартиру, на кровать, в легкие!

Я смотрел на нее и чувствовал, как жалость смешивается с раздражением. Да она же поехавшая. Натурально поехавшая. Городская сумасшедшая с тряпкой.

– Слушай, «Мистер Пропер», – вздохнул я, вставляя ключ в замок. – Иди спать. Ты выглядишь так, будто тебя катком переехали. Пол чистый. Я тебе как специалист говорю, чище не будет. Хватит хлоркой дышать, токсикоманка.

– Не указывай мне, что делать, – огрызнулась она, но как-то вяло. Силы ее явно покидали. – И не наступай на мокрое! Я только протерла!

– Я сейчас на тебя наступлю, если не сдвинешься, – беззлобно пообещал я, открывая дверь.

Из квартиры тут же высунулась лохматая черная морда. Тор, услышав мой голос, радостно гавкнул и попытался вырваться в подъезд, чтобы поприветствовать хозяина и, возможно, помочь странной женщине с уборкой своим языком.

– Назад! – рявкнул я, преграждая ему путь ногой. – Сидеть!

Соседка при виде собаки вздрогнула и отползла вместе с ведром к своей двери, прижавшись спиной к косяку. Она смотрела на пса с ужасом, смешанным с брезгливостью.

– Убери… убери его, – прошептала она. – Он грязный. С него шерсть летит.

– Он чище, чем этот подъезд до твоего прихода, – фыркнул я. – Бывай, соседка. И завязывай с уборкой, а то дыру протрешь, к соседям снизу провалишься.

Я зашел в квартиру и захлопнул дверь, отсекая запах хлорки и вид этой странной, жалкой фигурки на полу.

– Ну и дурдом, брат, – сказал я Тору, который тут же начал тыкаться носом мне в колени, требуя ласки. – Одна по ночам в стенах скребется, другая по утрам полы в подъезде намывает. Не дом, а отделение неврозов.

Я почесал пса за ухом, чувствуя, как напряжение отпускает. Но перед глазами все еще стояло ее лицо. Бледное, с огромными темными кругами и испуганными глазами за стеклами очков.

«Вторник. График. Нельзя завтра».

– Психованная, – вслух решил я, стягивая куртку.

Но почему-то внутри шевельнулось неприятное чувство. Словно я пнул котенка.

– Ладно, Тор, – я пошел на кухню, перешагивая через разбросанные игрушки пса. – Сейчас пожрем, погуляем, и спать.

***

Я быстро переоделся, натянул джинсы и свитер прямо на голое тело, схватил поводок. Тор, чувствуя мою нервозность, даже не стал радостно скакать, а деловито потрусил к выходу.

В подъезде было пусто, но запах хлорки стоял такой, что резало глаза. Пол блестел, как зеркало в операционной. Соседки не было, но ведро с тряпкой сиротливо стояли у ее двери.

Мы с Тором сделали быстрый круг по двору. Пес сделал свои дела, понюхал пару сугробов, и мы вернулись. Ведро все еще стояло там же.

– Ну, хоть угомонилась, – пробормотал я, закрывая дверь на все замки.

Я насыпал Тору полную миску корма, сам наскоро проглотил пару бутербродов, запивая их холодным чаем, и, наконец, рухнул в постель.

Блаженство.

Мышцы расслабились, тяжесть отпустила спину. Я закрыл глаза, проваливаясь в дремоту. Тишина…

Вжик. Вжик. Вжик.

Я открыл один глаз. Показалось?

Вжик. Вжик.

Звук был глухой, ритмичный, монотонный. Он просачивался через входную дверь, через стены, въедался в мозг. Кто-то тер пол. Снова. Или все еще?

Я накрыл голову подушкой.

Вжик-вжик.

Я пытался думать о хорошем. О Яне из диспетчерской. О ее голосе. О том, как мы спасли парня. Но романтические мысли разбивались о ритмичный шоркающий звук тряпки по кафелю.

Я провалился в сон, но это был не сон, а мучение. Мне снилось, что я тру палубу на «Титанике», а айсберг уже рядом.

Проснулся я рывком. В комнате было светло – солнце пробилось сквозь тучи. Я посмотрел на часы.

10:15.

Прошло почти три часа с того момента, как я вернулся.

В коридоре стояла тишина. Наконец-то. Я перевернулся на другой бок, собираясь доспать свое, как вдруг…

Вжик. Вжик.

Да вы издеваетесь?!

Она что, дура совсем? Там плитка уже должна была истончиться до бетона! Сколько можно тереть один и тот же квадратный метр? Два часа? Три? У нее там что, место преступления, и она кровь отмывает? Или джинна из пола вызвать пытается?

Я сел на кровати, чувствуя, как закипает раздражение. Спать под этот аккомпанемент было невозможно. Это была какая-то китайская пытка.

И тут ритмичное шуршание сменилось другими звуками. Глосами.

Сначала что-то тихое, жалобное, старческое. А потом – резкий, визгливый голос моей соседки.

– …почему в десять?! График висит для кого? Для меня? Я тут уже все сделала за вас! Вы понимаете, что вы нарушаете санитарные нормы?!

Я встал, пошатываясь от недосыпа, и вышел в коридор. Тор поднял голову с подстилки и вопросительно угукнул.

– Сейчас разберемся, друг, – мрачно пообещал я.

Я распахнул входную дверь.

Картина была жалкой. Посреди идеально, маниакально вымытого подъезда стояла Зинаида Петровна – наша уборщица, божий одуванчик лет семидесяти. Она держала в руках свое старое жестяное ведро и выглядела так, будто ее сейчас расстреляют. Она растерянно моргала, глядя на мою соседку.

А та нависала над старушкой, как коршун. Очки на носу, волосы дыбом, руки в красных пятнах от воды и химии.

– Я же просила! – отчитывала она бедную женщину, тыча пальцем в график на стене. – Вторник, 8:00! А сейчас сколько? Десять! За эти два часа тут прошли три человека! Три! Вы понимаете, сколько бактерий они разнесли? Мне пришлось самой… всё самой! За что мы платим управляющей компании? За халатность?

– Деточка, да я ж приболела… – лепетала уборщица, прижимая ведро к груди. – Автобус задержали… Да тут чисто же, я сейчас быстренько…

– Не надо «быстренько»! Надо качественно и вовремя! Это безответственность! Это…

Мое терпение лопнуло. Я шагнул в коридор, перегораживая собой свет.

– Эй, – гаркнул я так, что обе женщины подпрыгнули.

Соседка резко обернулась. Глаза за стеклами очков метали молнии, но вид у нее был совершенно безумный.

– Ты чего к человеку привязалась? – спросил я, складывая руки на груди. – Зинаида Петровна, идите домой. Чисто тут. Эта… энтузиастка уже все вылизала. Я подтверждаю.

– Но… – начала было уборщица.

– Идите, идите, – я махнул ей рукой. – Нечего вам тут выслушивать.

Старушка, благодарно кивнув, поспешила ретироваться на этаж ниже, гремя ведром.

Мы остались одни. Я и это недоразумение в растянутой футболке. Она тяжело дышала, грудь ходила ходуном.

– Ты зачем вмешиваешься? – прошипела она, наступая на меня. – Это не твое дело! Она нарушила график! Порядок должен быть! Если не следить за порядком, начнется хаос! Грязь, болезни, все рухнет!

Она говорила быстро, сбивчиво, зрачки у нее были расширены.

Я криво усмехнулся и ляпнул первое, что пришло в голову, просто чтобы заткнуть этот фонтан бреда:

– Слушай, истеричка, ты таблетки свои давно пила? А то тебя уже кроет не по-детски. Три часа пол драить – это клиника.

Я сказал это в шутку. Грубую, злую шутку уставшего мужика.

Но эффект был такой, словно я ударил ее током.

Она замерла на полуслове. Рот захлопнулся. Гнев на лице мгновенно сменился выражением абсолютного, животного ужаса. Она уставилась на меня так, будто я только что прочитал ее самые сокровенные мысли.

– Что? – прошептала она одними губами.

Я удивленно поднял бровь. Попал? Серьезно?

Она вдруг судорожно охнула, бросила тряпку прямо на пол и начала лихорадочно хлопать себя по карманам домашних штанов. Руки у нее тряслись. Она выхватила телефон, чуть не уронив его, и начала тыкать в экран дрожащим пальцем.

– Нет, нет, нет… – бормотала она, глядя на дисплей.

Ее лицо побелело еще сильнее, хотя казалось, что дальше некуда.

– Блять! – выдохнула она громко и отчетливо.

Это прозвучало так искренне и испуганно, что мне стало не по себе.

Она подняла на меня глаза – в них плескалась паника пополам со слезами – и, не сказав больше ни слова, метнулась к своей двери. Ключ не попадал в скважину, она тихо скулила от спешки. Наконец, дверь поддалась, она юркнула внутрь и с грохотом захлопнула ее за собой. Щелкнул замок. Потом второй.

Я остался стоять в идеально чистом подъезде, глядя на закрытую дверь и брошенную на полу мокрую тряпку.

– Реально не выпила?

Глава 5

Есть у меня в жизни одна проблема, помасштабнее лесных пожаров. Зовут её Катя.

Катя – моя младшая сестра. Ей двадцать пять, у неё рыжие кудри, как взрыв на макаронной фабрике, и энергии столько, что можно запитать небольшую атомную электростанцию. А еще у неё есть ключи от моей квартиры.

Это была вынужденная мера. Тор – парень серьезный, ему нужно гулять, есть и справлять нужду не по графику моих караулов «сутки через трое», а каждый день. Поэтому, когда я задерживаюсь на службе или, как сегодня, меня вызывают в управление писать отчеты по списанию ГСМ, Катя берет на себя роль «собачьей няньки».

В этот день я возвращался домой злой как черт. Бюрократия выматывает сильнее огня. Настроение было паршивое. Хотелось тишины, темноты и чтобы никто не трогал. Особенно соседка.

После утренней сцены с таблетками, «графиком уборки» и моим неудачным юмором, я меньше всего хотел снова нарваться на её истерику или лекцию о бактериях. Я поднимался на свой этаж, стараясь ступать тихо, как ниндзя в берцах, готовясь к привычному запаху хлорки.

Но вместо тишины я услышал звук, который в этом месте казался таким же неуместным, как балерина на пожаре.

Смех.

Звонкий, девчачий, переливчатый смех. И не один голос, а два.

Я замер на площадке между этажами. Один голос я узнал сразу – Катька ржала так, что, наверное, вибрировали перила. А вот второй…

Второй голос был тише, мелодичнее, но тоже смеялся. Искренне, легко.

Я осторожно поднялся на пролет. Картина, которая открылась моим глазам, заставила меня протереть их, чтобы убедиться, что у меня нет галлюцинаций от переутомления.

Дверь моей квартиры была распахнута. На пороге сидел Тор, довольный жизнью, с высунутым языком и поводком, небрежно брошенным на пол. Рядом с ним, присев на корточки и совершенно не боясь испачкать модные джинсы о пол подъезда, сидела Катя. Она что-то активно рассказывала, размахивая руками.

А напротив них, прислонившись спиной к косяку своей бронированной двери, стояла она.

Моя «чокнутая» соседка.

На ней не было ни очков, ни той ужасной шапки с помпоном, ни бесформенного пуховика. Волосы распущены и мягко падали на плечи, на лице – легкая улыбка, от которой на щеках появились ямочки. Она была одета в простой домашний костюм, но выглядела… нормальной. Даже симпатичной.