На линии огня

– Скорая пробивается, Бес. Еще десять минут. – Голос Яны был предельно собран. – Опиши состояние подробнее. Цвет кожных покровов? Вены на шее?

Я посветил фонарем на шлеме прямо в лицо парню.

– Лицо синюшное. Губы синие. Вены на шее вздулись как канаты. Глеб… – я осекся. – Центр, он задыхается. У него грудь справа не поднимается. Вообще.

Парень вдруг открыл глаза. В них был дикий, животный ужас. Он хватал ртом воздух, как рыба на льду, но воздух не шел. Он умирал. Прямо сейчас, у меня на руках.

– Напряженный пневмоторакс, – голос Яны прозвучал как приговор. – Легкое пробито, воздух давит на сердце. Глеб, он не доживет до скорой. Сердце остановится через пару минут.

– Что делать?! – я оглянулся. Чип с остервенением кусал металл стойки, искры сыпались на снег. – Я не врач, Яна! Я только тащить умею!

– У тебя в укладке первой помощи есть оранжевый пенал? – быстро спросила она.

– Есть! – Я рванул молнию на сумке медика, которую притащил с собой.

– Там должны быть катетеры для вен. Толстые, с серой или оранжевой маркировкой. Ищи!

Я вытряхнул содержимое на снег. Бинты, жгуты, ампулы… Вот. Упаковка с толстой иглой.

– Нашел!

– Слушай меня внимательно, Бес. – Ее голос стал тихим, властным и гипнотизирующим. В нем была такая уверенность, что мои дрожащие руки замерли. – Ты должен сделать декомпрессию. Проколоть грудную клетку, чтобы выпустить воздух. Иначе он труп.

Меня бросило в холодный пот.

– Ты с ума сошла? Я пожарный! Я не имею права, я могу убить его и меня посадят!

– Он уже умирает, Глеб! – рявкнула она. – У тебя нет выбора. Я возьму ответственность на себя. Делай, что я говорю! Ты мне веришь?

Я посмотрел на парня. Его глаза закатывались. Хрип стал совсем тихим.

– Верю, – выдохнул я.

– Второй остов. Между вторым и третьим ребром. По среднеключичной линии. Знаешь, где это?

– Примерно…

– Не примерно! Нащупай ключицу. Спускайся ниже. Первое ребро, ямка, второе ребро… Под ним. Строго по вертикали от соска вверх. Нашел?

Я стянул крагу, просунул голую руку в развороченное окно. Пальцы скользили по мокрой от крови куртке. Я разорвал ткань на его груди. Кожа была ледяной.

– Ключица… ребро… – шептал я, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле. – Кажется, нашел.

– Втыкай иглу. Перпендикулярно коже. Глеб, сильно и резко. Должен быть звук выходящего воздуха. Пш-ш-ш. Понял?

Я держал иглу над грудью умирающего пацана. Вокруг ревела гидравлика, Чип орал что-то Петровичу, ветер швырял снег мне в лицо. А я стоял и боялся так, как не боялся в самом пекле пожара. Огонь я понимаю. А это… это чужая жизнь на кончике иглы.

– Глеб, сейчас! – голос Яны хлестнул меня.

Я зажмурился на долю секунды, выдохнул: «Господи, пронеси», и с силой вогнал иглу в плоть.

Рука почувствовала упругое сопротивление, потом хруст, потом провал.

И тут же раздался звук. Громкий, отчетливый свист, как будто сдулось колесо. Из канюли иглы брызнула кровавая пена.

Парень дернулся. Его грудь судорожно вздыбилась, он сделал глубокий, жадный вдох – первый настоящий вдох за это время.

– Есть… – прошептал я, глядя на это чудо. – Воздух вышел. Он дышит, Яна! Он дышит!

– Молодец, – я услышал, как она выдохнула в эфир. Кажется, она там тоже не дышала все это время. – Закрепи пластырем. Не вынимай. И помогай парням вытаскивать.

Меня накрыло. Руки затряслись так, что я едва смог приклеить пластырь. Но времени на рефлексию не было.

– Чип! Давай крышу! – заорал я, чувствуя прилив дикой, звериной энергии. – Рви её нахрен!

Мы работали как одержимые. Металл скрипел и стонал, поддаваясь давлению в сто тонн. Мы срезали стойки, отогнули крышу, как крышку от шпрот.

– Спинальный щит! – скомандовал я.

Мы аккуратно завели щит под спину парня. Его ноги были зажаты педалями, но Петрович уже подлез с домкратом и отжал панель.

– На счет три! Раз, два… взяли!

Мы вытащили его на снег в тот самый момент, когда из-за поворота показались фары реанимации.

Врачи подбежали, что-то крича, началась суета с капельницами и носилками.

Врач скорой, высокий мужик в очках, глянул на торчащую из груди иглу, потом на меня.

– Кто ставил?

– Я, – хрипло отозвался я, вытирая окровавленные руки о боевку. – По инструкции Центра.

Врач на секунду задержал взгляд на мне, потом кивнул:

– Красавчик. Спас пацана. Грузите!

Когда «Газель» с мигалками унеслась в темноту, увозя спасенного, силы покинули меня мгновенно. Я просто сел на подножку пожарной машины, прямо в снег.

Вокруг валялись обломки пластика, битое стекло сверкало в свете фар. Ветер стих.

Чип подошел, сел рядом. Он тоже дрожал. Достал пачку сигарет, протянул мне.

– Ты завязал, я помню, – сказал он тихо. – Но сейчас можно.

Я взял сигарету. Прикурил от зажигалки, пряча огонек в ладонях. Первая затяжка обожгла легкие, но принесла странное успокоение.

– Ты видел это, Сергеич? – спросил Саня, глядя в темноту. – Как ты его… иглой. Это же кино какое-то.

– Не кино, Саня. Жизнь, – я выпустил дым в морозный воздух.

Я нащупал тангенту.

– Центр, Бес. Пострадавший передан СМП. Состояние стабильно тяжелое, но живой. Мы сворачиваемся.

Тишина. Долгая пауза.

– Принято, Бес. – Её голос дрожал. Совсем чуть-чуть, но я слышал. – Возвращайтесь. Чайник поставила.

– Ян… – я запнулся. – Спасибо. Без тебя я бы не…

– Замолчи, – мягко перебила она. – Просто приезжай. Конец связи.

Мы ехали назад молча. Петрович гнал машину, но уже аккуратно, без рывков. Я смотрел на свои руки. На них засохла чужая кровь. Я оттирал её снегом, но она въелась в кожу, в линии жизни.

Я думал о том, что произошло. О том, как тонкая грань отделяет нас от смерти. И о голосе в наушниках, который стал для меня этой гранью.

Сегодня мы обманули смерть. Украли у неё душу. И сделали это вместе. Я – руками, она – головой и сердцем. Это была странная, интимная связь, посильнее любого секса. Мы прошли через кровь вместе.

– Петрович, – позвал я, когда впереди показались огни города. – Радио включи. Что-нибудь… живое.

Салон наполнился звуками старого рока.

Я закрыл глаза и впервые за смену улыбнулся. Искренне. Несмотря на кровь, несмотря на холод, несмотря на все дерьмо этого мира.

Я знал, что теперь точно должен её увидеть. Не просто услышать, а увидеть. Посмотреть в глаза той, которая заставила меня воткнуть иглу в человека и спасла ему жизнь.

И плевать на конспирацию. Плевать на всё.

А дома меня ждали Тор, развороченная стена и маленькая злая соседка. Но сейчас даже это казалось чем-то милым и уютным. Я был жив. Пацан был жив.

***

Следующий день был выходным. Законным отсыпным.

Погода над Авачинском решила взять передышку. Ветер стих, и солнце, яркое, но холодное, заливало город, заставляя сугробы сверкать так, что без очков на улицу лучше было не выходить.

Я проснулся в обед, погулял с Тором (пес был в восторге от погоды и попытался извалять меня в снегу) и понял, что холодильник девственно чист. Мышь там не просто повесилась, а уже мумифицировалась.

Пришлось ехать в супермаркет.

Я не любил большие магазины. Слишком много людей, слишком много суеты. Обычно я закупался быстро, по-военному: хлеб, мясо, яйца, молоко, овощи. Список в голове, маршрут проложен, захват целей, эвакуация на кассу.

Я катил тележку между рядами с бытовой химией, размышляя, не взять ли новый освежитель в машину, когда услышал знакомый голос.

Вернее, не голос. Тон.

Высокий, напряженный, звенящий от возмущения.

– Я не буду это брать! Вы видели, как вы это положили?

Я затормозил у отдела кулинарии.

У витрины с салатами стояла она. Моя соседка.

Она стояла, выпрямив спину, как струна, и сверлила взглядом продавца за прилавком – грузного мужика с красным лицом и несвежим фартуком.

– Девушка, вам шашечки или ехать? – хамил продавец, опираясь локтями на витрину. – Салат свежий, утренний. Я вам наложил. Берите и идите, очередь не задерживайте.

– Вы взяли ложку рукой без перчатки! – отчеканила она. Я видел, как её пальцы судорожно сжимают ручку корзинки. – Вы касались края контейнера пальцем! Там… там бактерии! Это антисанитария! Замените контейнер и наденьте перчатки, пожалуйста!

– Да ты больная, что ли? – вызверился мужик. – Какие бактерии? Я руки мыл! Может, мне еще в скафандре тут стоять? Не нравится – вали отсюда, принцесса. Ходят тут всякие, нервы мотают…

Люди в очереди начали недовольно перешептываться. Кто-то хмыкнул, кто-то закатил глаза.

Я увидел, как она сжалась. Её плечи дрогнули, она сделала шаг назад, словно её ударили. В этом движении было столько беззащитности, что моя злость на «истеричную соседку» испарилась мгновенно.

Вместо неё проснулось что-то другое. Желание защитить. Ну и желание объяснить хаму, что он неправ.

Я оставил тележку и подошел к витрине. Встал прямо за её спиной, нависая над ней и продавцом.

– Проблемы, уважаемый? – спросил я тихо.

Голос у меня громкий, командный. Продавец дернулся, поднял глаза и уткнулся взглядом в мою грудь. Потом выше – в лицо. Я не улыбался.

– Да вот… – мужик сбавил тон, но всё еще пытался храбриться. – Девушка тут скандал устраивает. Брезгует.

– Девушка попросила соблюдать санитарные нормы, – спокойно произнес я, опираясь ладонями о стойку. – СанПиН 2.3.6. Помнишь такой? Или мне позвать администратора, и мы вместе почитаем?

Продавец побледнел. Пожарных и СЭС в торговле боятся одинаково сильно.

– Я… сейчас, – буркнул он.

Он демонстративно, с психами, натянул одноразовые перчатки, взял новый контейнер и, стараясь не касаться ничего лишнего, наложил салат.

– Так устроит? – он швырнул контейнер на весы.

– Вполне, – кивнул я. – И на будущее: повежливее. Земля круглая, Авачинск маленький.

Я взял контейнер, наклеил чек и повернулся к соседке.

Она смотрела на меня, приоткрыв рот. Её огромные очки чуть сползли, и поверх оправы на меня глядели испуганные, но удивленные глаза.

– Держи, – я протянул ей салат. – Твой «Оливье».

Она машинально взяла контейнер. Её пальцы коснулись моих – холодные, ледяные даже в теплом магазине. Она тут же отдернула руку, но салат не выронила.

– Спасибо… – прошептала она.

– Пошли отсюда, – скомандовал я. – А то он сейчас взглядом в твоем салате дырку прожжет.

Мы вышли из магазина молча.

Я нес свои пакеты, она – свою корзинку с продуктами. На улице снова подморозило.

– Тебе помочь? – кивнул я на её ношу.

Она вздрогнула и прижала пакет к себе.

– Нет! Не надо. Я сама.

Я хмыкнул.

– Как знаешь.

Мы шли рядом по заснеженному тротуару. Странная пара: огромный я в расстегнутой куртке и она, маленькая, закутанная по самый нос.

– Зачем ты вмешался? – вдруг спросила она, не глядя на меня. – Я бы сама разобралась.

– Ага, видела бы ты себя. Он тебя чуть взглядом не раздавил.

– Он хам, – в её голосе зазвенела сталь. – Почему люди такие… грязные? Не снаружи, а внутри? Ему сложно надеть перчатку? Это же элементарное уважение к чужому здоровью.

– Люди ленивые, соседка. И злые. Не принимай близко к сердцу.

– Я не могу не принимать, – тихо сказала она. – Грязь… она везде. Если не следить, она поглотит.

Я посмотрел на неё. Она шла, глядя под ноги, старательно обходя каждое темное пятно на снегу, каждый окурок. Это было похоже на танец на минном поле.

– Слушай, – спросил я осторожно. – Это у тебя фобия такая?

Она остановилась. Поправила очки варежкой.

– Это не фобия, Глеб. Это… способ выживания.

Откуда она знает мое имя? Не «эй ты», не «Годзилла». Глеб.

Я почувствовал на себе её взгляд.

Она смотрела на меня как-то странно. Не как на соседа-хама. Она изучала мое лицо, мои плечи, мои руки. В этом взгляде была какая-то тоска. Словно она знала обо мне что-то такое, чего не знал я сам. Словно хотела что-то сказать, но запрещала себе.

На секунду наши взгляды встретились. В её зеленых глазах мелькнуло что-то теплое, мягкое. Она покраснела – я увидел, как румянец заливает щеки – и резко отвернулась.

– Спасибо за помощь, – буркнула она, ускоряя шаг. – Но дальше я сама. Не ходи за мной.

– Мы в одном доме живем, чудо, – усмехнулся я, догоняя её. – Мне по пути.

– Тогда иди медленнее! – крикнула она, не оборачиваясь. – Или быстрее! Не хочу, чтобы думали, что мы вместе.

– А что, стыдно с таким красавцем рядом идти?

– Слишком много внимания, – пробормотала она себе под нос, но я услышал. – Слишком… ярко.

Она почти побежала к подъезду.

Я остался стоять, глядя ей вслед.

Странная она. Колючая, дерганая. Но когда тот мужик на неё орал… мне захотелось свернуть ему шею. И этот её взгляд. Будто она смотрела не на меня, а сквозь меня.

– Загадка природы, – хмыкнул я, доставая сигареты, но вспомнив, что бросаю, сунул в рот мятный леденец. – Ладно, соседка. Живи пока.

***

Вечер вторника выдался паршивым. Смена была тяжелой – два ложных вызова и один настоящий пожар в частном секторе, где мы битый час проливали тлеющий сарай. Я провонял дымом, устал как собака и мечтал только о душé и банке пива.

Я только вышел из ванной, вытирая голову полотенцем, когда в дверь постучали.

Не позвонили – звонок я давно отключил, чтобы не будили, если сплю после суток. Именно постучали. Тихо так, деликатно. Скребся кто-то, а не стучал.

Тор, лежавший на коврике, даже не гавкнул, только ухо поднял и вопросительно глянул на дверь.

Я натянул футболку, проворчал что-то нецензурное и открыл.

На пороге стояла Соседка.

Без пуховика она казалась совсем крошечной. На ней были широкие домашние штаны и огромная серая толстовка, в которой она тонула. Волосы, обычно собранные в тугой пучок, сейчас растрепались и лезли в глаза. Но главное – на ней не было очков.

Без этой пластиковой брони её лицо выглядело моложе и… беззащитнее. Зеленые глаза смотрели испуганно, а под ними залегли темные тени.

Она переминалась с ноги на ногу, пряча руки в карманы толстовки, и покусывала губу.

– Привет, – буркнул я, опираясь плечом о косяк. – Пожар? Наводнение?

Она не ответила на подколку. Она вообще выглядела так, словно вот-вот расплачется.

– У меня… – голос у неё дрогнул. – У меня кран. На кухне.

– Что кран?

– Сорвало. Вода хлещет. Я перекрыла общий вентиль, но… я не могу без воды. А сантехник из ЖЭКа сказал, что придет только завтра после обеда. У них там авария на теплотрассе.

Она подняла на меня глаза. В них читалась настоящая паника.

– Я понимаю, что это наглость, – затараторила она, глядя куда-то мне в ключицу. – Мы не в тех отношениях… И я тебе уже должна за магазин… Но я заплачу. Сколько скажешь. Пожалуйста. Я не знаю, кого еще просить.

Она снова переступила с ноги на ногу.

Я вздохнул. Усталость никуда не делась, но оставить девчонку в беде, пусть и такую странную, совесть не позволяла.

– Инструменты есть? – спросил я.

– Н-нет… То есть, есть какой-то чемоданчик, остался от… от прежних жильцов.

– Ладно. Жди.

Я вернулся в квартиру, взял свой ящик с инструментами и вышел на площадку.

– Веди, Сусанин.

Она отперла свою дверь и тут же отступила, пропуская меня, но стараясь не коснуться даже одеждой.

Я вошел в её квартиру.

И обалдел.

Это была не квартира. Это была операционная.

Идеально белые стены. Светлый ламинат, на котором не было ни пылинки. Минимум мебели, и вся она какая-то… функциональная. Никаких статуэток, картин, ковров, разбросанных вещей. Ничего, что говорило бы о том, что тут живет живой человек.

Воздух пах хлоркой и лимоном. Резко, стерильно.

– Разувайся, пожалуйста, – тихо попросила она. – Вот тапочки.

Она поставила передо мной запакованные одноразовые тапки, как в отелях. Серьезно?

Я хмыкнул, влез в тапки (пятки свисали) и прошел на кухню.

Там царил тот же больничный порядок. На столешнице ни крошки. Только в раковине сиротливо лежал отломившийся гусак смесителя.

– М-да, – я осмотрел поломку. – Китайский силумин. Сгнил у основания. Запасной смеситель есть?

– Нет… – она сжалась. – А починить нельзя?

– Починить нельзя, можно заменить. У меня в кладовке валялся старый, но рабочий. Немецкий, надежный. Пойдет?

Она кивнула так быстро, что я испугался, как бы голова не отвалилась.

– Я сейчас.

Через пять минут я уже лежал наполовину под её мойкой, гремя ключами. Соседка стояла в дверях, не решаясь подойти ближе, но и не уходя.

– Подай разводной ключ, – попросил я из-под раковины. – В ящике, с красной ручкой.

Я высунул руку. Пару секунд ничего не происходило, потом я почувствовал холодный металл. Она положила ключ мне в ладонь, стараясь не коснуться кожи. Но её пальцы дрожали, и она всё-таки задела мое запястье.

– Извини, – пискнула она.

– Проехали.

Я провозился минут двадцать. Всё это время я чувствовал её присутствие. Она не уходила. Стояла и смотрела.

Когда я наконец затянул последнюю гайку и вылез из-под раковины, отряхивая колени, я резко повернулся.

И поймал её.

Она смотрела на меня. Не на мою грязную футболку, не на инструменты. На лицо. Взгляд был странным – изучающим, тягучим, будто она пыталась прочесть что-то, написанное у меня на лбу мелким шрифтом.

– Ты чего пялишься как на жертву, маньячка? – хмыкнул я, вытирая руки тряпкой. – Мужиков не видела?

Она вздрогнула и моргнула, словно просыпаясь. Щеки её залились пунцовой краской. Она тут же отвела глаза в пол, втянула голову в плечи, став похожей на испуганную черепаху.

– Я не… – голос её сорвался на шепот. – Извини. Я просто задумалась. У тебя шрам… над бровью?

– Бандитская пуля, – соврал я, не моргнув глазом. На самом деле в детстве упал с гаража, но ей знать необязательно. – Так что с оплатой?

Она встрепенулась, обрадовавшись смене темы, и метнулась в комнату. Через секунду вернулась, сжимая в руках кошелек.

– Сколько? Ты скажи, у меня наличные есть. Или могу перевести… Только телефон скажи. Я протру экран, прежде чем…

– Убери, – я захлопнул ящик с инструментами. Звук вышел громким в этой звенящей тишине. – Шутка это.

Она замерла.

– В смысле?

– В прямом. Денег не надо. Считай, это мой вклад в фонд борьбы с мировым потопом. Смеситель валялся без дела, руки у меня казенные. Всё, бывай, соседка.

Я подхватил ящик и направился в коридор, чувствуя себя слоном в посудной лавке. В этой стерильной белизне я казался себе огромным, темным и грязным пятном.

Уже у двери, когда я стягивал эти дурацкие одноразовые тапки, она вдруг тихо окликнула:

– Глеб!

Я обернулся. Она стояла в дверном проеме кухни, комкая край своей необъятной толстовки. Вид у неё был такой, будто она решилась прыгнуть с парашютом.

– Чай… будешь? – выпалила она, глядя куда-то мне в район колена. – У меня есть зеленый с жасмином. И черный. Кружки чистые, я их кипятком обдала. Два раза.

Это было неожиданно. И, честно говоря, странно трогательно.

Мне вдруг захотелось остаться. Сесть на её идеально чистой кухне, вдохнуть этот запах хлорки и жасмина и просто помолчать.

Но я глянул на свои руки в масле и саже. На футболку, пропитавшуюся дымом пожара.

– Не сегодня, маньячка, – усмехнулся я, берясь за ручку двери. – Я со смены, устал как черт, помыться хочу и спать завалиться. Да и собака не кормлена.

В её глазах мелькнуло разочарование, но следом – явное облегчение.

– Хорошо, – кивнула она. – Тогда… спасибо. Большое. Ты правда меня спас.

– Обращайся. Только не топи.

Я вышел на площадку.

Дверь за моей спиной закрылась почти бесшумно. А потом началось: щелк-щелк. Один замок. Щелк-щелк-щелк. Второй. И еще задвижка.

– Как в бункере.

И все таки странная она. Смотрит так, будто душу вынимает, а потом боится чашку чая предложить. Но кран я ей починил на совесть. Хоть где-то у неё теперь не будет течь.

Глава 4

Есть в работе пожарного один парадокс, о котором не пишут в красивых брошюрах МЧС. Это момент перехода. Щелчок тумблера.

Вот минуту назад ты – полубог в огнеупорных латах. Ты вырываешь людей из лап смерти, ты повелеваешь стихией, ты втыкаешь иглы в грудь умирающим, и легкие наполняются воздухом по твоему велению. Ты чувствуешь себя атлантом, держащим небо.

А потом смена заканчивается. Ты снимаешь боевку, смываешь с себя гарь и величие, садишься в машину и едешь домой. И превращаешься в обычного мужика, у которого болит спина, закончилось молоко в холодильнике, а дома ждет собака, которую нужно выгулять, пока она не сделала лужу на паркете.

Этот контраст бьет по мозгам сильнее, чем похмелье. Трудно чувствовать себя героем, когда стоишь в очереди за хлебом или пытаешься открыть заедающий замок в подъезде.

Часы на приборной панели показывали 07:15, когда я заглушил мотор во дворе.

Авачинск просыпался неохотно, словно пьяница после бурной пятницы. Серые сугробы, серое небо, серые лица людей, спешащих на остановку. Я взял спортивную сумку, которая после смены казалась набитой кирпичами, и поплелся к подъезду.

Лифт, как назло, не работал. На кнопке вызова красовался листок в клеточку с лаконичной надписью: «СЛОМАЛСЯ. ЖДИТЕ МАСТЕРА». Почерк был знакомым – нервным, с острыми углами. Кажется, я догадывался, кто автор этого объявления.

– Ну спасибо, – проворчал я, начиная подъем на пятый этаж пешком.

Каждая ступенька отдавалась в коленях глухой болью. Мышцы, остывшие после ночного адреналинового марафона, ныли и требовали покоя. Я мечтал только об одном: упасть лицом в подушку и провалиться в темноту часов на десять.

Завернул за угол к своей квартире и резко затормозил, едва не споткнувшись о пластиковое ведро.

В коридоре пахло хлоркой. Так сильно, что у меня защипало в носу. Запах больницы, стерильности и… безумия?

Прямо перед моей дверью, стоя на четвереньках, ползала моя соседка.

Она была одета в растянутую серую футболку с каким-то блеклым принтом и домашние штаны. Волосы собраны в небрежный пучок на макушке, из которого торчали, как антенны, китайские палочки для еды.

Она яростно, с каким-то маниакальным упорством терла пол тряпкой. Вправо-влево. Вправо-влево. Четкие, ритмичные движения, словно она пыталась стереть не грязь, а сам рисунок на старой метлахской плитке.

Она что-то бормотала себе под нос. Злое, сбивчивое.

– …вторник. Четная неделя. График. Где эта чертова Зинаида… Нельзя так. Нельзя оставлять… Грязь. Везде грязь…

Я стоял, замерев, и смотрел на эту сюрреалистичную картину. Семь утра. Нормальные люди пьют кофе или досматривают десятый сон. Моя соседка моет подъезд.

Она так увлеклась процессом, что не заметила моего появления. Я сделал шаг вперед. Подошва моего ботинка скрипнула по мокрому кафелю.

Тряпка в ее руке описала широкую дугу и едва не шлепнула по моему сапогу.

Она замерла. Плечи под футболкой напряглись. Она медленно подняла голову.

– Ты что творишь? – спросил я, искренне не понимая, что происходит.

Она посмотрела на меня снизу вверх. Очки в роговой оправе, как всегда, сползли на нос, но сейчас за ними не было того боевого блеска.

Под глазами у нее залегли темные, почти фиолетовые круги, резко выделяющиеся на бледной, как пергамент, коже. Губы были искусаны. Вид у нее был такой, будто она не спала недели две или только что вернулась с похорон. Изможденный, дерганый зверек.

– Убираю, – буркнула она, и голос ее прозвучал хрипло, без обычной язвительности. – Ослеп?

Она снова опустила голову и с удвоенной силой нажала на тряпку, словно хотела продавить пол насквозь.

– В семь утра? – я обошел ведро, стараясь держаться от нее подальше, как от неразорвавшейся бомбы. – Тебе заняться больше нечем? Или это хобби такое – общественные туалеты драить?

Ее рука с тряпкой замерла. Костяшки пальцев побелели.

– Сегодня вторник, – произнесла она, не глядя на меня. Тон был странным – механическим, плоским. – По графику влажная уборка. Уборщица не пришла. Зинаида Петровна не пришла. А сегодня вторник.

– И что? – я достал ключи, звеня ими в тишине подъезда. – Ну не пришла и не пришла. Запила, заболела, на Бали улетела. Мир не рухнул. Завтра помоет.

– Нельзя завтра! – она резко выпрямилась, сидя на пятках, и повернулась ко мне. В глазах плескалась паника. Настоящая, не наигранная. – Грязь нельзя оставлять! По графику сегодня. Если сбить график, все пойдет наперекосяк. Сначала пол, потом… потом пыль, потом микробы.

Она говорила быстро, глотая окончания слов, и нервно поправляла очки грязной рукой, оставляя мыльный развод на щеке.

– Ты посмотри, сколько песка! – она ткнула пальцем в абсолютно чистый, на мой взгляд, угол. – Ты на своих говноступах тащишь, другие тащат… Это же разносится! В квартиру, на кровать, в легкие!