На линии огня

Визг, который последовал за этим, наверняка разбудил соседей еще на два этажа внизу.

– Тише ты, сирена! У меня стекла вылетят!

Тор, ошарашенный такой звуковой атакой, смешно клацнул челюстью и попятился, виновато опустив голову. В его собачьем понимании мира существа, издающие такие звуки, были либо сломаны, либо очень опасны.

– Он меня укусил! – взвыла соседка, подтягивая пострадавшую ногу к самому носу и с ужасом рассматривая мокрый след. – Он попробовал меня на вкус!

– Он тебя поцеловал, дура, – огрызнулся я, хватая пса за ошейник обеими руками. – Пошли отсюда, Казанова недоделанный.

Я потащил Тора в коридор. Пес упирался, скребя когтями по линолеуму и бросая тоскливые взгляды на девушку на столе. Ему явно хотелось продолжить общение, объяснить, что он хороший мальчик, но я был неумолим. Затолкав тушу в спальню, я захлопнул дверь прямо перед его носом.

Секунду спустя дверь содрогнулась от мощного удара лапой, а затем послышался тот самый скрежет.

– Слышишь?! – донеслось с кухни дрожащее, но победное. – Слышишь?! Опять!

Я тяжело вздохнул, провел ладонью по лицу и вернулся на место происшествия.

Картина маслом: моя кухня, развороченная стена, и соседка, восседающая на столешнице рядом с тостером, как гневный садовый гном. Она судорожно вытирала пятку краем пижамных штанов, брезгливо кривя губы.

– Слезай, – буркнул я, прислонившись плечом к косяку. – Чудовище заперто. Путь свободен.

– Я не слезу, пока ты не поклянешься, что эта дверь выдержит, – заявила она, поправляя очки.

– Эта дверь выдерживала и не такое. Слезай, говорю. Я за этим столом вообще то готовлю.

Она метнула в меня испепеляющий взгляд, но все-таки начала спускаться. Движения были осторожными, дергаными, словно пол мог в любой момент превратиться в лаву. Оказавшись на твердой земле, она тут же отряхнула пижаму, выпрямилась во весь свой невеликий рост и попыталась вернуть себе утраченное достоинство. Получалось плохо – мокрая пятка и растрепанные волосы портили образ строгой мстительницы.

– Итак, – начала она ледяным тоном, стараясь не смотреть на ободранную стену, которая теперь выглядела как неоспоримое доказательство её правоты. – Мы имеем: нарушение тишины, порчу общедомового имущества… ну, смежной стены… и содержание опасного животного без намордника.

– Мы имеем, – перебил я, скрестив руки на груди, – незаконное проникновение в чужое жилище. Статья 139 УК РФ, между прочим. Ты ворвалась ко мне, растолкала хозяина и оккупировала кухню.

Она поперхнулась воздухом.

– Я… я вошла, потому что ты был неадекватен! Ты отрицал очевидное! А у меня там, – она ткнула пальцем в сторону своей квартиры, – штукатурка в чай падает! Каждое утро! Я думала, у меня полтергейст или крысы-мутанты! А это твой… твой слон!

– Не слон, а ньюфаундленд. И он просто потягивается. У него зарядка.

– Пусть делает зарядку в другом месте! – топнула она ногой (той самой, обслюнявленной). – Купи ему когтеточку! Или спортзал арендуй! Но если я еще раз проснусь от того, что кто-то пытается прокопать туннель ко мне в спальню, я вызову полицию. И участкового. И службу отлова диких зверей!

В этот момент из-за закрытой двери спальни донеслось утробное, тоскливое «У-у-уф-ф», переходящее в басовитый вой. Тор жаловался на несправедливость бытия.

Соседка вздрогнула и отступила на шаг к выходу.

– Всё, – отрезала она, пятясь в коридор. – Я тебя предупредила. Разбирайся со своим медведем. И стену… – она запнулась, оглядываясь на изодранные обои, – стену заделай. А то скоро мы будем жить в одной квартире, а я на это не подписывалась.

Она развернулась, гордо вздернув подбородок, и зашлепала своими огромными тапками к входной двери.

– Эй, – окликнул я её уже у порога.

Она замерла, держась за ручку, и настороженно обернулась.

– Что?

– Салфетку влажную дать? Ну, для ноги. Слюни у него едкие, вдруг мутируешь.

Она вспыхнула, как спичка, злобно фыркнула и с грохотом захлопнула за собой дверь.

В наступившей тишине я услышал, как Тор снова царапнул дверь спальни, но уже тихо, без энтузиазма. Я посмотрел на разодранную стену, на осыпавшуюся побелку и на пустой стол, где только что сидело это пижамное недоразумение.

– Н-да, брат, – сказал я вслух, обращаясь к двери спальни. – Чувствую, теперь спокойно жизни нам не дадут.

Глава 3

На смену я заступил злой, как черт, и невыспавшийся, как студент в ночь перед дипломом. Глаза слипались, а в голове все еще стоял визг соседки и фантомный скрежет когтей Тора о несчастную стену.

Пожарная часть №3 города Авачинска встретила меня тем особым запахом, который не спутаешь ни с чем. Это смесь солярки, въевшейся в бетон пола, гуталина, мокрой брезентухи и жареного лука. Для кого-то – вонь, а для меня – запах покоя.

Я любил это место.

Здание было старым, еще советской постройки. Краска в коридорах, выкрашенных в казенный зелёный цвет, местами облупилась, линолеум помнил шаги нескольких поколений бойцов, а в углу караульного помещения вечно подтекал титан. Но здесь всё было… настоящим. Понятным.

Здесь не было истеричных соседок с претензиями. Здесь действовали простые законы физики и устав внутренней службы. Если что-то горело – мы это тушили. Если что-то ломалось – мы это чинили. Или ломали окончательно, чтобы не мучилось.

– Глеб Сергеич, ты чего такой смурной? – голос Сани «Чипа» вывел меня из транса.

Мы сидели в комнате отдыха – святая святых караула. На столе, покрытом клеенкой в цветочек, дымилась огромная чугунная сковорода с «макаронами по-флотски». Это был коронный номер нашего водителя, Петровича. Секрет рецепта заключался в том, чтобы кинуть туда столько тушенки, чтобы макарон почти не было видно, и не жалеть черного перца.

– Баба, Саня, – буркнул я, накладывая себе гору еды. – Но не в том смысле, о котором ты подумал. У меня теперь соседка новая. Карманная фурия.

– Симпотная хоть? – оживился Чип, не отрываясь от телефона.

– Ага, – фыркнул я. – Как гремлин, которого покормили после полуночи. Метр с кепкой, очки как у водолаза и характер, как у прапорщика в ПМС. Она мне вчера в пять утра чуть дверь не вынесла. Тор, видите ли, ей спать мешает.

Петрович, сидевший во главе стола и похожий на старого, мудрого моржа с пышными седыми усами, усмехнулся в кружку с чаем:

– Ну, Тор у тебя парень видный. Громкий. Может, ей просто внимания не хватает? Одинокая женщина – это стихия пострашнее ландшафтного пожара.

– Ей не внимания не хватает, а галоперидола, – отрезал я, вонзая вилку в макароны.

Я оглядел нашу немногочисленную компанию. Пустые стулья напоминали о вечной проблеме.

– Слышь, командир, – Саня отложил телефон. – А Иваныч когда с больничного выйдет? Или новенького дадут? А то мы опять втроем катаемся.

Я тяжело вздохнул. Вопрос был больной.

– Иваныч спину сорвал, дай бог, к Новому году вернется. А новеньких… – я махнул рукой. – Очередь за забором не стоит, Саня. Зарплата – слезы, риск – выше крыши. По нормативам нас должно быть четверо, а лучше пятеро, чтобы полноценное звено ГДЗС и постовой на безопасности. А по факту – ты, я, да Петрович на насосе.

– «Три богатыря», блин, – хохотнул Петрович. – Только конь у нас один на всех, зато с мигалкой.

– Вот именно, – кивнул я. – Это Камчатка, братцы. Тут всегда так: людей не хватает, запчастей не хватает, только работы – завались. Но ничего, справляемся же. Меньше народу – больше кислорода в баллонах.

– И макарон больше достанется, – философски заметил Чип, отправляя в рот очередную порцию.

В этот момент динамик громкой связи под потолком ожил. Пронзительный, до боли в зубах знакомый сигнал тревоги заставил нас всех подскочить одновременно. Это рефлекс, вбитый в подкорку: ложка падает, стул отлетает, тело начинает двигаться к выходу еще до того, как мозг осознает команду.

– Первое отделение, на выезд! – прозвучал механический голос дежурного по части. – Улица Ларина, детская площадка. Человек застрял в конструкции.

Мы переглянулись уже в коридоре, на бегу застегивая куртки.

– В конструкции? – переспросил Петрович, натягивая сапоги. – Это что, ребенок в качелях запутался?

– Разберемся на месте! – рявкнул я, прыгая в штаны от «боевки». – Живее, девочки! Секундомер тикает!

Через сорок секунд наш красный «Урал» с рыком вылетел из ворот гаража. Огромная, тяжелая машина, созданная месить грязь и сугробы, легко вписалась в поворот. Петрович крутил баранку с невозмутимостью буддистского монаха, мастерски пугая сиреной зазевавшихся автолюбителей.

Я нажал тангенту рации, привычно ощущая под пальцем ребристый пластик. Сейчас мне нужно было услышать её.

– Центр, я Бес. Выехали. Уточни информацию. Что за «конструкция» и есть ли угроза жизни?

В эфире повисла короткая пауза, заполненная статическим шумом, а потом раздался её голос. Спокойный, чуть ниже обычного, обволакивающий.

– Бес, это Центр. – Я готов был поклясться, что слышу в её тоне сдерживаемый смех. Это было что-то новое. Обычно она звучала как Снежная Королева. – Угрозы жизни нет… пока. Угроза только гордости пострадавшего. Застрявший – мужчина, тридцать пять лет. Застрял в детской горке типа «Труба».

– Принято, – ответил я, чувствуя, как злость на соседку отступает, а уголки губ сами собой ползут вверх. – Мужчина. В детской горке. Центр, ты там не скучаешь сегодня?

– С вами соскучишься, Бес. Работайте аккуратно.

Я повесил тангенту и посмотрел на парней. Чип давился смехом, Петрович только качал головой, глядя на дорогу.

– Ну, хоть не кошка на дереве, – резюмировал водитель.

Мы прибыли на место через пять минут. Двор обычной панельной девятиэтажки был забит людьми так, будто здесь давали бесплатную икру. Бабки на лавочках крестились, подростки снимали сторис, а в центре всего этого бедлама стоял яркий, желто-синий детский городок.

Из пластиковой спиральной трубы, предназначенной для детей от трех до семи лет, торчали ноги. Мужские ноги в джинсах и кроссовках сорок пятого размера. Они судорожно дрыгались, пытаясь найти опору в воздухе.

– Приехали, – констатировал Петрович, глуша мотор. – Спасатели Малибу, блин. Авачинский филиал.

Я выпрыгнул из кабины, поправляя каску. Ветер тут же ударил в лицо, но это был рабочий ветер.

– Чип, бери ГАСИ, – скомандовал я. – И лом. На всякий случай.

– А масло? – спросил стажер.

– Чего?

– Ну, в интернете пишут, надо маслом полить. Подсолнечным. Или мылом. Как Винни-Пуха.

– У жильцов попросишь, если резать не захочет, – отмахнулся я. – Пошли.

Мы подошли к «месту происшествия». Из недр трубы доносилось глухое мычание, переходящее в отборный, виртуозный мат. Акустика внутри была отличная.

– Эй, мужик! – крикнул я, постучав крагой по желтому пластику. – Ты как там? Живой?

– Да вытащите меня, уроды! – гулко отозвалась труба. – Я тут задыхаюсь! У меня ногу свело!

– А ты чего туда полез-то, дядя? – не выдержал Чип, подходя с огромными гидравлическими кусачками наперевес. Инструмент весил немало, но Саня держал его с видом палача. – Детство в жопе заиграло?

– Телефон! – взвыл пленник. – Я айфон туда уронил! Сына катал, телефон выпал! Полез доставать, поскользнулся и… оно меня засосало!

Я вздохнул, оглядывая конструкцию. Пластик был толстый, качественный. На века делали, сволочи.

– Так, граждане, разойдитесь! – гаркнул я на толпу зевак, которые подобрались слишком близко. – Зона проведения аварийно-спасательных работ! Опасно для жизни! Лопнет от смеха селезенка – мы не виноваты!

Я снова нажал кнопку рации.

– Центр, Бес на связи. Прибыли. Наблюдаю тело. Тело плотно зафиксировано в пространственно-временном континууме трубы «Змейка». Диагноз – острый идиотизм, отягощенный жадностью к гаджетам. Приступаем к деблокировке.

– Бес, аккуратнее там, – её голос был бархатным, и в нем отчетливо слышалась теплая улыбка. – Не повредите… имущество. Горка на балансе муниципалитета.

– Постараемся сохранить и горку, и достоинство потерпевшего. Хотя второе уже под вопросом.

– Удачи, Бес.

Я отключил связь, чувствуя прилив сил. Она улыбнулась. Я заставил её улыбнуться. День определенно налаживался, несмотря на недосып.

– Ну что, Винни, – я повернулся к трубе. – У нас есть два варианта. Первый: мы тебя тянем, но можем оторвать штаны вместе с ногами. Второй: мы режем трубу к чертовой матери гидравликой, но счет за горку придет тебе. Выбирай.

– Режьте! – заорал мужик. – Режьте всё! Я сейчас сдохну, тут… тут тесно!

– Чип, – кивнул я. – Твой выход. Вскрывай консервную банку. Только нежно, не зацепи филейную часть.

Саня с энтузиазмом завел гидравлическую станцию. Агрегат зарычал. Зеваки ахнули и попятились.

– Только ноги мне не оттяпайте! – визжал мужик, чувствуя вибрацию.

Лезвия кусачек вгрызлись в пластик с хрустом, похожим на ломающиеся кости. Чип работал аккуратно – школа сказывалась. Мы сделали продольный разрез, пластик с натугой разошелся, и наш пленник буквально вывалился на грязный снег. Красный, потный, в порванной куртке, но живой. В руке он судорожно сжимал злополучный телефон.

Толпа зааплодировала. Какая-то бабушка перекрестила нас, другая начала снимать спасенного на видео.

Мужик вскочил, отряхнулся, буркнул что-то вроде «спасибо», и, прихрамывая, рванул прочь со скоростью спринтера, пряча лицо в воротник.

– И вам не хворать! – крикнул ему вслед Петрович, опираясь на борт «Урала».

Я смотрел на раскуроченную горку и чувствовал странное удовлетворение. Мы спасли человека. От собственной глупости, но всё же. Это была наша работа – разгребать последствия чьих-то ошибок, будь то непотушенная сигарета или застревание в трубе.

– Центр, Бес, – доложил я в рацию, глядя на темнеющее небо над вулканами. – Работы завершены. Пострадавший извлечен, жив, здоров, но морально уничтожен. Горка… пала смертью храбрых. Возвращаемся в часть.

– Принято, Бес, – отозвалась она. И потом, после короткой паузы, добавила тише, почти интимно, так, что мурашки пробежали по спине: – Спасибо, что поднял настроение, герой. Конец связи.

Я стоял посреди детской площадки, в тяжелой боевке, вокруг пахло выхлопными газами, мокрым снегом и дешевым пластиком, а я улыбался, как дурак.

Этот город был сумасшедшим. Моя жизнь была сумасшедшей. Но в такие моменты я точно знал – я на своем месте.

– Чего лыбишься, командир? – толкнул меня в плечо Чип, убирая инструмент. – Поехали макароны доедать, пока Петрович их все не сожрал.

– Поехали, – кивнул я, забираясь в высокую кабину.

Настроение было отличное. Даже мысль о встрече с соседкой вечером больше не казалась такой пугающей. В конце концов, если я справился с мужиком в трубе, то с полутораметровой злюкой в пижаме как-нибудь договорюсь.

***

Обратная дорога в часть прошла в тишине. Петрович не включал радио – после воплей из трубы хотелось просто послушать шум мотора и шуршание шин по снежной каше. Чип дремал, прислонившись лбом к холодному стеклу, и иногда вздрагивал во сне – видимо, спасал кого-то или монтировал свой блокбастер.

А я смотрел на огни ночного города.

Авачинск засыпал. Окна в панельках гасли одно за другим, оставляя только редкие желтые квадраты кухонь, где кто-то пил чай, ругался или просто смотрел в темноту, как я сейчас.

Когда мы въехали в гараж, ворота с лязгом закрылись за нами, отрезая внешний мир. Запахло родной соляркой и сыростью.

– Я пойду прилягу, Сергеич, – зевнул Петрович, выбираясь из кабины. – Спина ноет. К погоде, наверное. Циклон опять крутит.

– Давай, – кивнул я. – Чип, ты тоже иди. Я журнал заполню и подойду.

Они ушли, шаркая сапогами по бетону. В огромном гулком гараже остались только я, три красных пожарных машины и тишина. Свет дежурных ламп отражался в лужах натекшей с колес воды.

Я должен был пойти в диспетчерскую, заполнить путевку, расписаться в журнале… Но вместо этого я остался сидеть в кабине «Урала».

Рука сама потянулась к тангенте радиостанции.

Я щелкнул переключателем каналов, уходя с основной оперативной частоты на четвертый, резервный канал. Обычно здесь тишина, но мы используем его для проверки связи или уточнения технических деталей без засорения эфира. В три часа ночи здесь было безопасно. Ни начальство, ни запись нас тут особо не пасли – маленькая хитрость, о которой знали только старожилы.

– Центр, – тихо позвал я. – На четвертом. Проверка модуляции. Как слышно?

Секунда тишины. Шипение статики. А потом – её голос. Уже не тот стальной и официальный, а мягкий, «домашний».

– Слышу тебя отлично, Бес. Модуляция чистая, шумов нет. Скучаешь?

– Есть немного, – я откинулся на жесткую спинку сиденья, глядя в темный потолок гаража. – Адреналин отходит. Спать не хочется. Слушай… может, всё-таки скажешь, как тебя зовут? Мы же не под протокол.

В эфире повисла пауза. Я почти видел, как она улыбается там, в своем бункере без окон.

– Зачем тебе? – спросила она с легкой насмешкой. – На свидание пригласить хочешь?

– Ну, меня-то ты знаешь, как зовут, – парировал я. – Глеб Сергеевич, все данные в карточке, вплоть до группы крови. А я вот не знаю тебя. Общаюсь с голосом в голове. Нечестно получается.

– Ой, да брось, – хмыкнула она. – Птичка на хвосте принесла, что ты уже узнавал, кто здесь работает. Весь штаб уши прожужжал.

Я замялся, чувствуя, как краснеют уши. Спалился. Авачинск – большая деревня, тут ничего не утаишь.

– Ну… да, узнавал, – признался я, решив, что терять уже нечего. – Разведка доложила обстановку. Сказали, кто работает там у вас. И что два месяца назад новенькая пришла. Медсестра бывшая, из столицы перевелась.

Я сделал паузу, барабаня пальцами по рулю.

– Ты новенькая? – спросил я прямо.

– Может быть – в голосе проскользнули игривые нотки. – Яной меня зовут.

– Значит, Яна, – уверенно произнес я, пробуя имя на вкус. Оно ей подходило. Короткое, звонкое.

– А фамилия?

– А вот это лишнее, товарищ командир отделения. Обойдешься.

– Так нечестно! – возмутился я, улыбаясь во весь рот. – У вас там в смене две Яны по списку. Я проверял. Одна новенькая, другая уже лет десять сидит. Вот и как мне понять, какая из них – ты?

Она рассмеялась. Низким, грудным смехом, от которого по коже побежали мурашки. Этот звук был приятнее любой музыки.

– Вот и гадай, Бес. Интрига должна сохраняться. Иначе тебе станет скучно, и ты перестанешь выходить на четвертый канал.

– Какая интрига, Ян? Я же спать теперь не буду, – усмехнулся, потирая переносицу. – Ладно, давай методом дедукции. Та, вторая Яна, она здесь давно работает, значит, постарше будет. А тебе сколько?

– А вот это, Глеб Сергеевич, уже наглость, – в её голосе звенела улыбка, теплая, обволакивающая. – У девушки возраст спрашивать, да еще и в три часа ночи? Даже по спецсвязи это моветон.

– Это не любопытство, это оперативная необходимость! – не сдавался я. – Мне нужно составить точный психологический портрет собеседника. Чтобы знать, как… кхм… выстраивать тактику общения. Ну?

В динамике снова послышался легкий смешок.

– Скажем так, товарищ командир… Я младше тебя.

– Насколько?

– А это имеет значение? – она явно дразнила меня. – У меня же твоя личная карточка перед глазами открыта, помнишь? Дата рождения: тысяча девятьсот… ой-ёй. Какой ты, оказывается, взрослый. Может, мне тебя по имени-отчеству называть? Дядя Глеб?

– Эй! – притворно возмутился я, глядя на свое отражение в темном боковом стекле. – Я в самом расцвете сил! Мужчина хоть куда. Боевой опыт, выслуга лет, харизма, в конце концов.

– Ага, харизма, – фыркнула она. – Особенно когда ты ворчишь в эфире, что радикулит прихватило, думая, что микрофон выключен. Я всё слышу, Бес.

– Это был не я! Это… это подвеска у «Урала» скрипела! Старая техника, сама понимаешь.

– Ну-ну, рассказывай сказки. Ладно, «мужчина в расцвете». Иди уже заполняй свои бумажки и сдавай смену. А то твоя красная карета сейчас превратится в тыкву, а добрая фея – обратно в злую диспетчершу, которая влепит тебе выговор за болтовню не по делу.

– Злой ты не бываешь, – мягко сказал я. – Спокойной ночи, Яна. Та, которая новенькая.

– До связи, Бес. Береги спину.

Щелчок. Эфир снова заполнился пустым, безжизненным шипением.

Я повесил тангенту на место и еще минуту сидел неподвижно, улыбаясь как дурак. Усталость как рукой сняло. Яна. Значит, всё-таки Яна. И она младше. И она ждет, когда я выйду на связь.

Выпрыгнув из высокой кабины на бетонный пол, я похлопал остывающий капот машины:

– Слышал, старик? У нас с тобой, кажется, намечается что-то интересное. И не скрипи мне тут.

Я пошел к выходу из гаража, насвистывая какой-то мотив. Вот бы еще ее фото раздобыть.

***

Счастье – штука хрупкая, как елочная игрушка. И короткая, как перекур на пожаре.

Я не успел дойти до выхода из гаража.

Динамик под потолком не просто ожил – он взвыл. Это был не тот обыденный сигнал, что отправлял нас на горящие помойки или застрявших в трубах мужиков. Это был «волчий вой» – сигнал повышенного номера вызова.

– Первое отделение! ДТП с тяжелыми последствиями. Объездная трасса, двадцать пятый километр, район поворота на свалку. Столкновение лесовоза и легкового. Есть зажатые. Розлив топлива.

Голос дежурного сорвался на фальцет.

Я замер на секунду, чувствуя, как внутри все обрывается. Двадцать пятый километр. «Долина смерти», как называют её местные. Узкая двухполоска, зажатая между сопкой и оврагом, где вечно гуляет боковой ветер и лежит черный лед.

– Петрович! – заорал я, разворачиваясь на пятках. – Назад! Заводи!

Чип уже летел по коридору, на ходу застегивая штаны, в одной руке сжимая бутерброд, который тут же полетел в урну. Сон слетел мгновенно. Вместо него пришла холодная, злая собранность.

Мы вылетели из части через сорок секунд. «Урал» взревел, набирая скорость. Петрович не жалел машину – стрелка спидометра ползла к отметке, за которой эта многотонная махина превращалась в неуправляемый снаряд. Сирена выла, разрывая ночную тишину, синие всполохи мигалки плясали на заснеженных деревьях.

Я схватил тангенту.

– Центр, Бес на приеме. Следуем к месту. Что по обстановке? Кто еще выслан?

Голос Яны изменился. Исчезла та игривая девочка, с которой я болтал десять минут назад. Вернулся «Центр» – жесткий, четкий, как удар хлыста. Но я слышал в нем напряжение. Струну, натянутую до предела.

– Бес, обстановка сложная. Лобовое. Легковушку подмяло под прицеп. Водитель лесовоза не пострадал, в легковой двое. Пассажир – «двухсотый» до прибытия, водитель зажат, признаки жизни слабые. Скорая… – она сделала паузу, и я услышал, как она быстро стучит по клавишам. – Скорая встала в пробке на выезде из города, там фуру развернуло поперек. Вторая бригада идет с Елизово, но им еще минут пятнадцать минимум. Вы будете первыми.

– Принято. Пятнадцать минут – это вечность, Ян.

– Знаю, Глеб. – Она впервые назвала меня по имени в эфире боевого канала. – Вся надежда на вас. Держи связь.

Мы вылетели на трассу. Здесь, за городом, метель была злее. Снег летел горизонтально, фары выхватывали только белые полосы разметки и черную стену леса.

– Вижу! – крикнул Петрович, ударяя по тормозам.

Картина была жуткой.

Огромный лесовоз с прицепом сложился «ножницами», перегородив всю дорогу. Бревна рассыпались по асфальту, как спички. А под высоким, грязным бортом прицепа торчал сплющенный кусок металла, который когда-то был белой «Тойотой». Крышу срезало до средних стоек.

Мы выпрыгнули в ледяное крошево. Запахло бензином, горячим антифризом и тем тошнотворным металлическим запахом крови, который ни с чем не спутаешь.

– Петрович, освещение! Глуши лесовоз, клеммы скидывай! – орал я, перекрикивая ветер. – Чип, станцию и разжим! Быстро! Ствол «Б» на прикрытие, если полыхнет!

Я подбежал к искореженной легковушке. Стекла хрустели под сапогами.

Пассажирское место было месивом. Там без вариантов. Я даже не стал смотреть – профессиональная деформация, мозг сам отсекает лишнее, чтобы не тратить ресурс.

Я кинулся к водительской стороне. Дверь вжало внутрь, стойка ушла в салон.

Внутри, в узкой щели между рулем и сиденьем, был человек. Парень, совсем молодой. Лицо залито кровью, глаза закрыты. Грудная клетка двигалась рывками, с жутким свистящим звуком. Изо рта шла розовая пена.

– Эй, брат! Слышишь меня?! – я просунул руку в разбитое окно, пытаясь нащупать пульс на шее.

Нить. Тонкая, сбивчивая нить ударов под пальцами.

– Чип! Режь стойку! У нас минуты! – рявкнул я, оборачиваясь.

Саня уже тащил тяжеленные гидравлические ножницы. Его лицо было бледным, но руки делали свое дело. Зарычал мотор станции.

Я нажал тангенту.

– Центр, мы на месте. Один тяжелый. Зажат рулевой колонкой и приборной панелью. Дыхание поверхностное, хрипы. Подозрение на пневмоторакс или повреждение трахеи. Скорая где?!