Читать книгу Аврелия (Э. Кэнтон) онлайн бесплатно на Bookz (7-ая страница книги)
bannerbanner
Аврелия
АврелияПолная версия
Оценить:
Аврелия

4

Полная версия:

Аврелия

– Как! Ты упорствуешь в своем позорном веровании, подвергая опасности всю свою будущность, и – что, кажется, нисколько тебя не интересует, – подвергая своего отца опасности разорения, а, может быть, даже и лишения свободы и даже жизни?

– Для меня было бы ужасно, отец мой, сознавать, что я причина твоего несчастья, но, я повторяю, ты преувеличиваешь опасность… и…

– И что еще? – прервал ее Цецилий, весь дрожа от гнева. – Доканчивай же, бессердечная!

– Отец мой!.. возьми мою жизнь, она твоя, но не требуй от меня жертвы, которой я не могу принести.

Лицо Цецилия исказилось от ярости. В одно мгновение он поднял было руку, чтобы поразить свою дочь или чтобы проклясть ее! Но ни того ни другого он не сделал.

– Ты больше мне не дочь! – закричал он, задыхаясь от злости. – Нет, клянусь всеми богами, ты мне не дочь! Но, будь уверена, я тебя так же разобью, как разбиваю вот эту вазу.

С этими словами он вдребезги разбил попавшуюся ему под руки амфору.

– Отец мой, отец! – воскликнула Цецилия. – Я…

– Для чего ты меня зовешь отцом? Для того ли, чтобы раскаяться и сказать мне, что ты отрекаешься от этого суеверия? – спросил Цецилий, вонзив в нее пылающий взор.

– Никогда! – произнесла молодая девушка с величайшим усилием, после чего она опустилась на скамейку и горько зарыдала.

Отец еще раз бросил на нее взгляд, полный мрачного отчаяния, и сейчас же вышел. Уходя, он сказал про себя:

«Свидание с Марком Регулом в настоящее время необходимо более, чем когда-либо».

V. Совещание с Марком Регулом

Марк Регул владел состоянием более значительным, чем большинство знатнейших патрициев. В своей юности он принес богам жертву, с целью узнать, будет ли у него шестьдесят миллионов сестерций, и он сам рассказывал, что внутренности у жертвенных животных были найдены в двойном количестве: он понял, что эта громадная сумма ему была обещана также в двойном количестве. Действительно, он достиг этого невероятного богатства, но бесчестными средствами и ценой целого ряда гнусных поступков.

Марк Регул был по профессии адвокат, но не пренебрегал и ролью доносчика. Нажитые богатства давали ему возможность жить в полном блаженстве и роскоши.

В данное время его особенно занимали два выдающихся дела: одно касавшееся весталки Корнелии и другое – христиан. В том и другом он обещал дать отчет императору по его возвращении. Негодяй прилагал все свое умение для достижения намеченных целей, так как в случае успеха он приобретал неотъемлемую благосклонность императора и преимущество над целой толпой своих соперников.

Чтобы добыть нужные сведения о великой весталке и Метелле Целере, он и подкупил Дориду, служанку, укладывавшую волосы божественной Аврелии, и порой осведомлялся у привратника Палестриона обо всем, что происходило в ее доме.

Подслушанный Регулом разговор Гургеса с Евтрапелом дал ему важные сведения. Он уверился, что Флавия Домицилла была христианкой. В то же время он узнал имя молодой девушки, через которую можно было проникнуть в тайны своих жертв.

Прежде всего надо было заполучить Цецилию. Нетрудно догадаться, что письмо, посланное ее отцу от имени префекта, и повестка жрецов были плодами гнусной интриги Регула.

Он был убежден, что Цецилий будет вынужден явиться к нему. Действительно, в один прекрасный день его прислужник, приподняв занавес, ввел несчастного отца в приемную Регула.

Адвокат казался погруженным в изучение разложенных на его столе свитков. Однако, заметив посетителя, он сразу узнал его и невольно улыбнулся.

– Чем обязан? – полюбопытствовал он. – Мы, кажется, виделись вчера. Ты по делу Парменона?

– Да, господин, – ответил Цецилий. – Но со вчерашнего дня мое положение странным образом осложнилось.

– Неужели? – удивился адвокат.

Вместо ответа Цецилий подал ему письмо префекта и повестку жрецов. Регул принялся рассматривать свитки с большим вниманием.

– Вот это не имеет особого значения, – сказал он, возвращая письмо. – Я хорошо знаком с префектом и замолвлю пару слов. А вот это – уже хуже, – указал он на повестку жреческого совета. – То, о чем они пишут, имело место?

– К сожалению, да, – проговорил Цецилий. – Но статуэтку бога разбил не я, а моя дочь.

– Она живет вместе с тобой?

– Да.

– В таком случае обвинение в кощунстве ложится на вас обоих. Таков закон.

– Ради самого Юпитера! Неужели это так? – воскликнул несчастный. – А какое же грозит наказание? – продолжал он с явным беспокойством.

Но Марк Регул нашел еще преждевременным ответить на этот вопрос.

– А какой был повод для такого кощунства? – спросил он.

– Моя дочь христианка.

– Твоя дочь христианка? – воскликнул Регул с великолепно разыгранным удивлением. – Ах, это ужасно! Теперь мне понятен и смысл письма префекта. При таком положении дела мое ходатайство перед ним не имело бы никакого успеха.

Несчастный старик вновь утратил всякую надежду на благополучную развязку.

– Может быть, однако, – продолжал Регул, – дело еще не совсем проиграно. Если бы твоя дочь отказалась от этого гнусного суеверия, я уверен, что жрецы не настаивали бы на наказании. Делал ли ты попытку в этом направлении?

– Увы! Это ни к чему не привело, – воскликнул несчастный отец.

– Нужно прибегнуть к мерам более решительным, – продолжал Регул, который, прежде чем предпринять что-нибудь дальше, желал знать, как далеко можно идти в таком направлении.

Он упускал из виду, что христиан никакими наказаниями нельзя было заставить отказаться от своих убеждений. В царствование Нерона он сам неоднократно был свидетелем и очевидцем того, с каким пренебрежением они относились к жизни и к страданиям, когда дело касалось защиты религии.

– Клянусь богами, я так и поступлю, – сказал Цецилий. – Я постараюсь вынудить у нее отречение. Но, кажется, надежда плохая…

С этими словами он поднял голову, с беспокойством вглядываясь в лицо своего собеседника.

– Неужели нет никакого другого средства?

– Конечно, есть, но оно может показаться слишком жестоким для отца, хотя в то же время оно неизбежно, – проговорил Регул с видом сострадания.

– Какое же это средство? – допрашивал Цецилий с возрастающей тревогой.

– Я имею в виду право отречения от преступника,[8] – сказал адвокат, наблюдая, какой эффект на его слушателя произведут эти слова.

Видя, однако, что Цецилий его не понимает, он продолжал:

– Закон делает ответственным родителей за преступление их детей. Единственным выходом для предотвращения ответственности отца за преступное деяние дочери может послужить лишь разрыв законной связи с ней.

Эти слова заставили Цецилия подскочить на месте.

– Как, – закричал он, – чтобы я отдал свою дочь жрецам!

– Как хочешь… Или ты, или твоя дочь, а вернее, вы оба должны будете понести наказание, если ранее не расстанетесь.

– Но, ради всех богов, разъясни мне, какое же наказание нас ожидает?

– Изволь, мне очень нетрудно удовлетворить твою просьбу, – сказал Регул. – Прежде, – продолжал он, ударяя на каждом слове, – когда религиозное чувство, столь ослабевшее в наши дни, господствовало во всей силе, за подобное преступление грозило наказание in metallum, то есть присуждение к работам в рудниках. В отношении к женщине работа на рудниках была бы заменена вечным рабством.

– Всемогущие боги! – воскликнул Цецилий, всплеснув руками.

– Я не думаю, – небрежно заметил Регул, – чтобы и теперь дело могло дойти до этого. Но не поручусь, чтобы так действительно не случилось, потому что божественный Домициан задался целью восстановить и укрепить пошатнувшийся культ. Так как, однако, он в настоящее время в отсутствии, то нет сомнения, что благодаря этому обстоятельству жрецы будут сговорчивее. Возможно даже, что они ограничатся тем, что потребуют за совершенное преступление уплаты более или менее значительной суммы денег, например, тысяч двадцать сестерций, которые ты должен будешь уплатить как отец лица, совершившего злодеяние. Но, во всяком случае, лучше всего было бы, если бы твоя дочь отреклась от своего заблуждения, иначе трудно предсказать, что может произойти.

– Ну а если моя дочь не откажется от своей веры и если я не в состоянии буду уплатить двадцать тысяч сестерций?

– Если ты не уплатишь двадцать тысяч сестерций, то жрецы для выручки этой суммы продадут тебя самого в рабство.

Бедный Цецилий сделался белее полотна. Он сам в качестве сборщика податей неоднократно прибегал к этой жестокой мере. Так почему же и жрецам не воспользоваться предоставляемым им законом правом?

Волнение Цецилия не ускользнуло от Марка Регула.

– К счастью, – заметил он, – всех этих ужасов можно избежать, воспользовавшись правом отречения.

Когда же при этих словах Цецилий сделал нетерпеливый жест непреодолимого отвращения, Марк Регул заговорил с раздражением, и каждое его слово действовало на сердце Цецилия подобно расплавленному свинцу:

– Странное дело: ты не решаешься пожертвовать дочерью, которая сама же своим преступлением поставила тебя в такое безвыходное положение.

– А Парменон? Ведь мы о нем забыли, хотя и он готов заявить на меня свои права. Если бы даже я уступил свою дочь жрецам, это не спасет меня от рук Парменона.

– Ах да! Я про него и забыл, – сказал Регул. – Право, я затрудняюсь сказать, как можно устранить это затруднение.

– Ведь именно сегодня, – продолжал Цецилий, – Парменон придет требовать уплаты моего долга Гургесу. Если я не уплачу, – а это случится непременно, потому что я не располагаю и одной сотней сестерций, – то придется…

– Придется быть проданным в рабство. Да, это действительно неизбежно, разве только…

– Разве только? Что ты этим хочешь сказать?

– Ты можешь поступить в отношении Парменона только таким же образом, как и в отношении к жрецам.

– Опять отречение?

– Вовсе нет, – возразил адвокат с полным спокойствием. – Отречение может иметь место лишь в случаях совершения преступных деяний. Но закон всегда разрешает удовлетворять кредитора при помощи принадлежащей нам вещи. Ведь твоя дочь, по нашим законам, есть твоя вещь…

– Словом, ты мне советуешь продать Парменону свою дочь? – произнес с мрачным видом Цецилий.

– Я тебе ничего не советую. Ты просил посоветоваться со мной по поводу затруднительного твоего положения, и я указываю тебе лишь способы, как из него выйти. Делай, как знаешь! Призываю богов в свидетели, что я думал лишь о том, как бы спасти тебя.

В эту минуту в комнату вбежал трех- или четырехлетний ребенок. Он проворно взобрался на колени к адвокату, который стал его нежно ласкать. Это был сын Марка Регула. Поиграв некоторое время с младенцем, Регул поцеловал его в лоб и, опуская его на землю, сказал:

– Клянусь головой своего ребенка, что в моих словах нет ничего такого, чем бы я тебя желал обмануть, и что мной руководило одно лишь чистое желание быть тебе полезным.

Затем с теми же знаками ласки и нежности он передал ребенка в руки поджидавшего раба, который и увел его в атриум.

Эта сцена глубоко взволновала Цецилия, хотя она продолжалась всего лишь несколько мгновений. Теперь Регул представился ему в совершенно новом свете. Он не мог допустить мысли, чтобы столь нежный отец, поклявшийся головой своего любимого ребенка, был изменником.

– О господин Регул! – пробормотал несчастный сквозь слезы. – Спаси меня и мою дочь! Во имя богов окажи мне помощь.

– Но ведь спасение в твоих руках, – сказал Регул. – Не моя в том вина, если твоя дочь губит и тебя и себя. Я протягиваю руку для того, кто желает ею воспользоваться, и предоставляю тонуть тому, кто отказывается за нее ухватиться. Сам великий Юпитер поступил бы не иначе.

Цецилий, совершенно раздавленный, ничего не отвечал.

– Но наконец, – сказал адвокат, готовясь нанести последний решительный удар, – наше совещание продолжалось слишком долго. Нужно кончить. Я резюмирую все сказанное. Итак, слушай внимательно.

Цецилий поднял на адвоката заплаканные глаза.

– Этот Парменон является для тебя прекрасным средством для того, чтобы выпутаться из затруднительного положения. Когда твоя дочь будет принадлежать ему, то и претензия жрецов будет направлена не к тебе, а к нему. Поэтому уже не ты, а Парменон обязан будет уплатить жрецам, если с их стороны будет предъявлен иск. Наконец, Парменону гораздо легче будет добиться, чтобы твоя дочь отреклась от своей веры. Что касается тебя, то после того, как ты этим актом торжественно засвидетельствуешь перед всеми, что не имеешь ничего общего с заблуждением евреев у Капенских ворот, тебя, вне всякого сомнения, оставят в покое. Вот все, что я могу тебе сказать. А затем я должен спешить на форум.

С этими словами он поднялся с места, позвал раба и сказал ему:

– Выпусти этого гражданина.

Оставшись наедине, он проговорил:

– Дело, кажется, прекрасно налаживается. Нужно будет сейчас же повидаться с Парменоном.

VI. Как отец продал в рабство свою дочь

Уже наступила ночь, когда Цецилий вернулся к себе. Где только не перебывал он в течение этого дня! Всюду он блуждал, подавленный своим несчастьем, ища и нигде не находя себе утешения, которое было так ему необходимо.

Дочь его Цецилия поджидала возвращения отца, сидя за работой недалеко от печки, где готовился для него ужин. Молодая девушка очень беспокоилась, и это было видно по выражению ее лица, отражавшего какое-то внутреннее волнение. События предшествовавшего дня, продолжительное отсутствие отца, не явившегося даже, вопреки обыкновению, в привычный час к ужину, доносы претору, префекту и жрецам, – все эти обстоятельства не предвещали ничего хорошего. Вот уже несколько дней, как она, подчиняясь требованию отца, не уходила никуда из дому и поэтому была лишена возможности видеться с дорогими ее сердцу Петрониллой, Флавией Домициллой, Евтихией и особенно Олинфом. Олинф был ее женихом; на руке у нее было его кольцо как залог счастья, которого она ожидала и которое служило для нее наилучшим утешением в те минуты, когда даже и молитва не могла облегчить страданий ее души.

Цецилия с большим беспокойством и тревогой ожидала возвращения отца. При малейшем шорохе она вздрагивала и бледнела, как будто предчувствуя приближение грозы.

Когда Цецилий вошел, она сразу по мрачному выражению его лица догадалась, что произошло что-то ужасное; в то же время она почувствовала, что ей придется собраться с силами и приготовиться к новым, еще более жестоким испытаниям. Она подняла глаза к небу, как бы ища для себя там поддержки.

– Отец мой, – сказала она, увидев, что Цецилий остается безмолвен, – не хочешь ли поужинать? Я все приготовила по твоему вкусу.

Цецилий, не говоря ни слова, сел за стол и жадно принялся есть приготовленные ему кушанья. Этот несчастный, казалось, ни на что не обращал внимания. Голод и страдание соединились заодно, чтобы его одолеть.

Затем, отодвинув от себя все, что было перед ним, он взглянул на свою дочь, и горькие слезы полились из его глаз.

Безмолвная скорбь отца и вид его слез произвели на Цецилию потрясающее впечатление. Она бросилась перед ним на колени и, обнимая его ноги, называла его самыми нежными именами. Но он оставался безмолвен и, что еще ужаснее, оттолкнул ее от себя с каким-то ужасом.

Видно было, как постепенно загорались его глаза и как черты его лица принимали какой-то зловещий оттенок.

– Цецилия, – сказал он наконец. – Ты изменила своему отцу и погубила его… Подумала ли ты о том, какую участь ты мне готовишь?

И затем, не ожидая ответа, он продолжал:

– Дочь моя! Ты должна отречься от этих жалких иудеев, отказаться от их религии и возвратиться к нашим богам!

– О отец мой, – воскликнула девушка, – опять! Ты меня не понял!

– Неужели ты этого не можешь сделать! В таком случае остается одно: я буду продан в рабство. Тебя тоже продадут. Оба мы сделаемся жертвами жрецов и Парменона.

– Но кто тебе это сказал, отец мой?

– Знаменитый юрисконсульт, законовед, с которым я сегодня совещался. Увы, это несомненно!

– Нет, это невозможно, по крайней мере в отношении тебя. Что касается меня, то, если на то будет воля Божья, я готова пострадать.

– Итак, ты отказываешься. Ты не имеешь никакого сострадания ко мне.

– Отец, не требуй от меня того, что свыше моих сил. Мое сердце обливается кровью. О, если бы милосердый Господь услышал мою молитву и отвратил несчастье от тебя! Обо мне же ты не беспокойся.

– Так ты думаешь, мое дорогое дитя, – сказал Цецилий с нежностью в голосе, – что ты мне недорога и что твое несчастье не есть в то же время и мое… Дочь моя! Я уже много выстрадал и еще страдаю… Слово, одно только слово скажи… Умоляю тебя именем всех богов…

– Я не могу этого сделать, отец мой. Не призывай напрасно богов, которые не существуют. Ты требуешь невозможного.

– Милая Цецилия, – сказал несчастный отец, заключая ее в свои объятия, – неужели ты желаешь моей смерти? Как же я буду жить, если тебя здесь не будет? И что станется с тобой, моя радость!

Бедное дитя чувствовало себя совершенно подавленным под этим наплывом нежности, ласки и слез.

– О боже! – воскликнула Цецилия. – Дай мне силу противостоять этому испытанию! Я не думала, что оно будет так велико.

– Вспомни твою мать, – продолжал Цецилий, – твою мать, которая оставила тебя мне еще в пору твоего детства. Если бы она здесь вместе со мной умоляла тебя, неужели ты и ей отказала бы?

– Моя мать поняла бы меня и не стала бы требовать от меня нарушения тех клятв, которые я уже дала в своем сердце.

– Дочь моя! В сердце своем ты можешь верить, если это тебе угодно, но перед жрецами, перед теми, кому мне придется отвечать… Скажи им, что ты нехристианка.

– Ни за что на свете! Бог, которому я верую, требует, чтобы мы не только чтили Его сердцем, но и исповедовали устами.

– Великие боги! – вскричал Цецилий. – Я умоляю это дитя для него же самого, а оно меня не слушает. Я прошу ее даровать мне жизнь – и не нахожу ответа.

– Не говори так, отец мой. Я готова для тебя пожертвовать своей жизнью.

– Выслушай меня, дитя мое, – сказал несчастный, простирая к ней с мольбой руки. – Ты еще не знаешь, что есть рабство, которое тебя ожидает. Но я… я его слишком хорошо знаю. Когда ты появилась на свет, твой отец уже в течение сорока лет тянул лямку раба. За это время я перенес столько страданий, что мое тело сделалось совершенно нечувствительно к ним. Мой господин, чтобы вызвать во мне боль, не находил другого средства, как раскаленное железо.

– О ужас! – воскликнула Цецилия.

– Подожди, дитя мое, это еще не все!

Он обнажил перед нею свои ноги и руки и показал имевшиеся на них глубокие следы этих жестокостей.

– Но тогда я еще мог жить, потому что впереди была надежда на освобождение. Изо дня в день я продавал половину отпускавшейся мне порции хлеба, чтобы на эти сбережения купить себе потом свободу. Я изнемогал от голода, но впереди была свобода! И она пришла! Да! Она наконец наступила, – продолжал несчастный, возмущаясь все более и более. – Я уплатил своему господину восемь тысяч сестерций, скопленных по мелочам в течение целых сорока лет! Но теперь у меня не осталось уже столько дней жизни, чтобы вновь купить себе свободу, если она будет утрачена. Ах, умереть рабом, умереть рабом…

Остановившись на одну минуту, чтобы перевести дух, он затем продолжал:

– Дитя мое, ты еще не испытала и не знаешь, какие ужасные мучения причиняет наказание прутьями, плетьми с металлическими наконечниками и раскаленным железом. Неужели ты хочешь навлечь их на себя?

– Отец мой! – произнесла Цецилия с твердостью. – Я уже сказала, что готова перенести всевозможные мучения во славу Божью… и за тебя также, – добавила она, обращая к отцу глаза, полные нежности. – Чего ты еще требуешь от меня?

– Но я-то, я не желаю страдать, – воскликнул Цецилий, вновь приходя в ярость, – я не хочу быть еще раз рабом и не буду…

Старик пришел в какое-то ужасное состояние. Как будто его глазам чудилось привидение, готовое накинуть на него цепи рабства.

– Нет, мой дорогой отец, нет, ты не будешь больше рабом, тебя никто не продаст, – повторяла Цецилия с трепетом. – Я даже не понимаю причины твоих страхов. Кто тебя так напугал?

– Стой и отвечай! Хочешь ли ты нашей погибели? – спросил старик сухо, и при этом все его члены конвульсильно дрожали.

Это был вопрос чрезвычайной важности. Цецилия приходилось выбирать между требованиями отца и Бога.

– Нет, мой отец, – сказала она с воодушевлением, – я не хочу, чтобы кто-нибудь из нас погиб. Я люблю жизнь и свободу. Если Богу будет угодно, я сохраню и то и другое. Я хочу также, чтобы и ты был жив, и притом на свободе.

– В таком случае откажись от этих евреев и от их Бога! – закричал он с дрожью в голосе.

– Нет, это невозможно; я не откажусь, несмотря ни на какие мучения! – возразила спокойно молодая девушка.

Старик взглянул на свою дочь глазами, обезумевшими от гнева.

– Я теперь ничего не значу для нее! Она хочет меня погубить! В таком случае пускай Парменон приходит… у меня есть за что ее продать.

– Я здесь, – произнес чей-то голос.

Цецилий оглянулся и увидел Парменона, который приблизился к нему.

Бесчестный агент Марка Регула уже целый день поджидал возвращения Цецилия. Когда Цецилий вошел в дом, он незаметно проскользнул за ним туда же и, оставаясь незамеченным в тени, подслушал все то, что происходило между отцом и дочерью.

Цецилий, заметив Парменона, нисколько не удивился, хотя он и не догадывался о присутствии его в своем доме. Несчастный старик до такой степени был потрясен волнениями, что, казалось, все другие чувства, кроме гнева и ужаса, перестали быть ему доступны. Когда Парменон подошел, он сказал ему с ужасающим спокойствием:

– Ну вот, ты пришел кстати! Но обожди еще одну минуту.

И затем, обратясь к дочери, он продолжал с яростью, доходящей до бешенства:

– Цецилия! Понимаешь ли ты, что я тебя продам этому человеку, если ты сейчас же не исполнишь того, что я требую?

– Отец! Я понимаю, что обо мне не может быть больше речи, я тебя спасу… Делай, что хочешь!

В то же время она произнесла в сердце своем:

«О господи! Если бы отец меня даже убил, и тогда он был бы менее виновен».

– Ну, вот ты слышал, Парменон, – сказал Цецилий, – она христианка и не хочет возвращаться к прежним богам… Я отдаю ее тебе… Возьми ее.

– Погоди, – сказал Парменон, которому даны были определенные инструкции, – ты передаешь мне все свои права на нее?

– Я говорю, – произнес Цецилий, – что она изменила своему отцу и своим богам. Я на коленях умолял ее образумиться, и она не вняла моим мольбам. Поэтому она мне больше не дочь. Слышишь, Парменон?

– Войдите сюда! – сказал, обернувшись к двери, Парменон.

Семь человек, присутствие которых было необходимо для придания сделке законной силы, уже были заранее собраны Парменоном, и по его зову они сейчас же вошли.

– Повтори перед этими свидетелями, что ты мне уступаешь свою дочь, – обратился к Цецилию Парменон.

Наступил важнейший момент!.. Отец трясся как в лихорадке… Он посмотрел на дочь и сказал ей:

– Дитя мое! Еще не поздно… скажи слово… одно слово…

– Отец мой! Я не могу этого сделать. Будь свободен, а я за тебя пострадаю…

Наступила минута торжественного молчания, минута, в которую были слышны только порывистые вздохи отца и невольное дрожание дочери.

Наконец Цецилий, указывая рукой на дочерь, сказал:

– Парменон, я уступаю тебе эту дочь, которая была моей.

– А я, – поспешил ответить Парменон, хватая девушку, – я утверждаю, что эта девушка принадлежит теперь мне по закону квиритов.

После того как были исполнены все требуемые законом формальности, Цецилия перешла в качестве рабыни в руки Парменона.

– Вот тебе! – сказал Парменон Цецилию, выбросив перед ним на стол целую пачку разорванных долговых обязательств. – Больше ты мне ничего не должен.

Цецилий бессильно опустился на скамейку в углу комнаты. Он ничего не видел, ничего не понимал.

– А теперь пойдем! – сказал Парменон.

Цецилия хотела было в последний раз обнять отца, но тот отшатнулся от нее с грубыми проклятиями. Парменон со своими спутниками вышли, уводя с собой и Цецилию.

Отойдя шагов двадцать от дома, молодая девушка услышала раздирающий душу крик. Она оглянулась и увидела в темноте две протянутые к ней конвульсивно вздрагивавшие руки. Она бросилась было назад…

– Ого! – сказал Парменон. – Уже и в бегство обращаться! Это было бы очень недурно! Марш вперед! – добавил он, грубо толкнув несчастную девушку.

Цецилия была приведена в таверну Парменона и по наложении на нее оков брошена в помещение, где уже находилось до тридцати других рабов.

VII. Ловкий торговец

Все то, что произошло в доме Цецилия, явилось следствием ночного разговора Гургеса с Евтрапелом.

1...56789...23
bannerbanner