Время жить. История одной квартиры

Марк Яковлевич Казарновский

Время жить

История одной квартиры

© Казарновский М.Я., 2026

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2026

* * *

Памяти Элеоноры

В старых домах всегда остаётся что-то неуловимое от людей, живших здесь когда-то.

Яков Цвибак

Посвящаю эту книгу друзьям по двору домов 20–22 по бывшей улице Карла Маркса, ныне ставшей снова Старой Басманной: Саше Гагарину, Игорю Шлейфману, Жене Шпикову, Арику Чапковскому, Виктору Безлепкину.

Девочкам Зине, Лиде, Ире, Тане. А также всем ученикам московской школы № 346, класс 10-й «Б».

Старому и верному другу нашей семьи Ольге Орловой.

Дочерям Кате и Наташе. Внукам Александру, Филиппу, Николаше и Сергею. Правнукам Филиппу, Маше и Гаспару.

Для тех, кто живёт по злу, жизнь – предприятие, но для большинства людей она – состояние. И в нём главное – любовь.

Ю. Нагибин, Story, 2010

Женщина – это приглашение к счастью.

Шарль Бодлер

Я увидел: нет большего блага, чем радоваться своим Делам, ибо и в этом доля человека…

ЭкклезиастОбида на судьбу бывает безутешна.За что карает нас её слепая плеть?Не покидай меня, волшебница надежда!Я спел ещё не всё. – Я должен уцелеть.Александр Городницкий

Единственный след, который мы можем оставить в этой жизни, – это след любви.

Альберт Швейцер

Историческая справка

Без знания простой жизни, её, казалось бы, «мелочей» нет понимания истории.

Ю.М. ЛотманСреда обитания советского человека 1920–1960 годов

«В двадцатые годы рождаются основные стереотипы советской жизни, новый повседневный лексикон.

Одним из самых ярких проявлений нового быта стал жестокий жилищный кризис и порождённая им советская коммунальная квартира.

Как правило, в одной комнате проживала целая, подчас многолюдная семья.

В 1933 году на одного москвича приходилось 4,15 квадратных метра жилплощади. Половина населения жила в коммуналках, другая – в бараках.

Тяжёлый неустроенный быт, отсутствие самых необходимых предметов и продуктов, очереди стали неотъемлемым признаком первого послевоенного времени»[1].

Наша коммуналка! Из журнала «Наша история» № 1 январь 2023 год

Быт коммунальных квартир

Основа жизни «человека разумного» – кухня. Коммунальная кухня со всеми её «прелестями» стала на десятилетия едва ли не основным местом обитания рядового горожанина. А её неизменные атрибуты – примус или керогаз, закопчённый чайник, бельевые прищепки, корыто и стиральная доска, нехитрая кухонная утварь, алюминиевые кастрюли и сковородки, общепитовские тарелки и вафельные полотенца, самодельные табуретки, сундуки, полки и столы – вот спутники детства многих городских жителей в 1930–1950-е годы. Причём быт коммунальных квартир мало менялся в эти годы. Появился репродуктор, чёрная тарелка, общий телефон, в коридоре стало больше велосипедов.

Общая кухня была и местом общения обитателей коммунальных квартир – бесед, споров, ссор[2].

Чайник. Тула, Патронный завод. 1920-е гг. Латунь

Кофейник

Керосинка. Из журнала «По волнам нашей памяти». Выставка в Государственном историческом музее

Угольный утюг

Настольная керосиновая лампа

К читателю

В районе улицы Старой Басманной города Москвы проживало много замечательных людей. Жил здесь, в районе Разгуляя, дядя Александра Сергеевича Пушкина, и купец Хлудов, и князь Голицын. Художники – Рокотов, например. Или богачи несметные – Демидов, Мараева. Кстати, их бесценные коллекции разлетелись по музеям Страны Советов.

В утреннем мареве возникают то церковь Воскресения Христова и Покрова Богородицы старообрядцев Поморского согласия, то церковь Петра и Павла, то церковь великомученика Никиты. И многое другое может привидеться, ежели забредёшь в сад князя Голицына или во дворец Разумовского.

Вот в каких местах обитали жильцы коммунальной квартиры, о которых мы поведаем вам без хитростей и желательно правдиво.

На улице Старой Басманной, в начале, был построен большой дом для Министерства железных дорог. Строил на свои средства барон Троппе. Но после ликвидации царского режима народ московский этот дом заселил, превратив офисные помещения в квартиры. И стали они – коммунальные. То есть – много народа, да разнообразного. А туалет в квартире-то один!

Жизнь понятна. Люд работящий. Характеры у всех – нет, не нордические. А наши, советские характеры. Что описывать-то? Утреннюю помывку? Или ожидание входа в туалет? Приготовление обедов-ужинов? Или как пройти, не задев нижнее женское бельё, которое почему-то вывешивалось в коридоре? Или споры из-за натирки полов в коридоре?

Или из-за телефона – кто подойдёт да кого звать? Ох, много мелочи. И что, это всё излагать? Но ежели с умом и хорошим слогом – может получиться просто объём «Войны и мира». Но скорее – просто «Войны».

Но всё-таки я решил информацию о проживании в коммуналке разного люда дать. Ибо – с другой стороны – представление о жизни государства в ту или иную эпоху складывается из мелочей. Так формируется история. Так что, дорогой читатель, не обессудь, ежели встретишь всё родное-знакомое. А кто-то и порадуется: ба, ба, да это же мне всё близко и знакомо, ведь и мы с мамой, отцом и бабушкой там жили.

И росли. И разъезжались. Стихи читали. А ребята дворов – Жека, Игорёк, Сашка, Алик, Витёк. А девочки – Лидка, Зинка, Таня. А футбол. А то. А сё. Голуби. Бог мой, какая жизнь!

Пиши, автор, пиши. Нет неинтересной жизни. Есть наша лень и равнодушье.

И наконец, известный историк, культуролог, литератор Юрий Лотман весьма справедливо писал: «Вся жизнь, вся история народов проходит через ДОМ». Поэтому мы и слышим иногда при переездах или ремонтах: «Мам, ну что ты, не выбрасывай эту корзинку! Она же бабушкина!» Итак, читаем!

Основные герои повествования: девочка Маша, бабушка, Фёдор Елпатьев, Тимоша, Анна-певица, Семён, баронесса, Лёша-спортсмен, Лёля

Часть первая

Мирное небо

Жила-была девочка

Жила-была девочка в двух комнатах общей квартиры, иначе говоря в коммуналке. В одной комнате жила бабушка, очень красивая, худощавая, стройная. И ещё – она много курила. Редко ведь встретишь бабушку, которая много курит. Правда, для этого зимой, весной и осенью она выходила на кухню. Курение на кухне считалось нормальным. Ведь кухня – клуб социальной жизни, где все запахи перемешиваются в один стойкий аромат, который всю кухонную жизнь пропитывает. Поэтому, когда к запахам примуса, керогаза, выстиранного белья и Федькиного борща примешивался аромат «Беломора», да плюс Федькина махорка, – вот тогда только кухня приобретала то, что приобретала. То есть необходимый аромат, запах жизни людского сообщества. Это сообщество живёт скученно, бедно, но живёт. Позволяет себе и радости в виде винегрета, котлет микояновских с хорошей чесночной отдушкой да чая. А то и вином белым – то есть водкой – балует себя.

Всё это – когда праздники, не очень часто. А будни – это когда все ворчат потихоньку. Пьяный Фёдор разбирается с женой, упрекая её в изменах, обманах и неумении вести хозяйство. Как правило, заканчивался этот «разбор полётов» звоном бьющейся посуды, криками Федькиной жены и выходом на поле боя папы нашей девочки. После этого сразу становилось тихо. Федька бурчал уже вполне миролюбиво, а жена его, красивая Лёля, сразу начинала кокетничать с папой девочки.

Так вот, бабушка курила. Но летом курево переносилось в комнату бабушки. Она сидела у раскрытого окна. В комнату врывался птичий гомон, дворовый ребячий шум и умопомрачительный запах сирени. Конечно, конечно, дорогой читатель! Москва 1930-х годов без сирени и не Москва вовсе, а какой-нибудь Мухосранск. Вот найдите его на карте – тогда вам светит Нобель по географии СССР. Девочка жила в комнате, которая являлась столовой и залом заседаний, но к вечеру превращалась в спальное место для мамы, папы и кота.

Девочка спала у бабушки. И вели они с бабушкой разговоры! Я точно утверждаю, что благодаря им девочка и стала очень хорошей в дальнейшем. А далее – вообще замечательной. Но это всё ещё в далёком будущем.

А в нынешнее время у девочки был в столовой уголок с незамысловатыми игрушками. Конечно, спала она с коричневого цвета медведем, у которого был непорядок с животом. Шов на животе расходился от старости, и понемногу уголок девочки заполнялся опилками. Мама за это не ругалась. Оказывается, она тоже нянчила этого медведя. В своё время.

Девочка свой уголок любила. Она сидела тихо, что-то шептала медведю или кукле, солдату с собакой подкладывала тарелочку игрушечную с игрушечной же колбаской, ибо настоящую – её ещё достать надо.

Бабушка девочки

Но главное, она слушала. Взрослые пили чай и вели разговоры. Ох, интересно! Ох, жутковато! Ах, непонятно, но на ус мотала.

Обсуждали Фёдора. Хороший мужик Фёдор, но одна беда – пьёт. И Лёлька – хорошая соседка – поискать! Но не сдерживала себя. Что это такое, девочка не понимала, но запоминала. Мол, нужно себя сдерживать, тогда взрослые тебя будут уважать.

Часто разговоры вели приглушённые. Упоминали какого-то Тоцкого или Троцкого. Мол, его время ушло и сидеть ему нужно ниже травы, а не то… Тут все замолкали и смотрели на папу. Мама советовала папе восстановиться (что это такое, девочка не понимала совершенно) и напомнить «им», что благодаря ему республика в тяжелейшие годы получила золото Бухары. И уйти наконец с этого завода. Папа усмехался и начинал объяснять, что какая-то революция пожирает своих детей.

На что бабушка ворчала: ваша революция, кроме гильотин, вообще ничего не изобрела.

Папа молчал, мама двигала чашки, девочка ничего не понимала. Вернее, понимала, что папой недовольны. Это девочку очень огорчало. Бывало даже, что она начинала плакать в своём игрушечном царстве.

– Ну, девочка устала! Пора спать, – заключала бабушка. Девочка не говорила, в чём дело, откуда эти слёзы. Всхлипывала, кивала головой и на самом деле быстро засыпала.

Правда, просила, чтобы её поцеловал папа.

Потому что папу она любила. Очень. И запах его – запах завода, папирос, металлических стружек. И его колючие щёки, всегда чуть смеющиеся глаза. В общем, любила папу и видела, как мама тоже папу любила, только неумело это скрывала.

Мама была актрисой в театре Мейерхольда. Иногда она и бабушка тихонько пели на каком-то незнакомом языке песенки. Язык был незнаком, но песенки весёлые, и девочка потихоньку их учила и пела уже своим друзьям – мишке, кукле и солдату с собакой.

Мама девочки

Иногда в квартире происходило представление, которое все жильцы наблюдали и слушали с большим удовольствием. Дело в том, что в квартире, в двух комнатах, выходящих в коридор, проживали муж и жена по фамилии Цыпкины. В одной комнате жил дядя Сёма Цыпкин, а жена его, Фира, жила в комнате напротив, через коридор. Почему так произошло, остаётся секретом Моссовета, отдела распределения жилплощади московским гражданам. Но так было.

Дядя Сёма работал на овощной базе и время от времени, правда редко, давал девочке, встретив её на кухне, грушу. Такую грушу девочка никогда не видела и не ела. Груша была всем грушам груша. А запах! А сок, что тёк по подбородку и на платьице. Нет, грушу забыть девочка не могла ещё многие годы.

А тётя Фира работала в поликлинике, в регистратуре, и с утра до вечера разносила истории болезней жителей района. Дело это было серьёзное. Кто сидел в очереди к врачу – знает. Очередь подходит. А врач тебя не принимает: ещё не принесли историю болезни. Когда страждущие выговаривали медленно и важно идущей с этими историями Фире, она спокойно отвечала:

– Вас, мужчина (женщина), много, а я одна. И перестаньте мне угнетать трудящих!

В общем, тётю Фиру ни убедить, ни победить было невозможно. Одним словом, тётя Фира!

Жили они с Сёмой дружно, но иногда вспыхивали ссоры. Редко, но удовольствие всем доставляли. Если это происходило вечером, папа девочки даже придвигал стул к двери, садился и был вроде бы как в театре, куда он ходил редко. Когда его упрекала в этом его жена, мама девочки, он отшучивался:

– Достаточно, что ты каждый день ходишь в театр, да ещё и с утра.

Ругань у Цыпкиных начиналась незаметно. А дальше шло очень весёлое представление. Тётя Фира уходила в комнату напротив и, открыв дверь, кричала:

– Вы, Семён, байстрюк! И сын байстрюка. И где вы были в Гражданскую? А, молчите. Так, может, я вам скажу за вас? – Дверь закрывалась.

Открывалась дверь дяди Сёмы, и он отвечал, кстати, достойно:

– Вы, Фира, старая проститутка и сейчас ею и работаете. А я, грузчик Мосплодовоща, имею жалкую копейку, которой вы меня укоряете.

Открывалась дверь тёти Фиры:

– Нет, люди, вы слышали? Как он меня обозвал! Я, видите ли, публичная женщина! Да я в Гражданскую была медицинской сестрой!

Открывается дверь Сёмы:

– Правильно, таки была! У Махно, Нестора Ивановича!

Тётя Фира:

– И шо Махно? Все у нашем райкоме у батьки Нестора служили – и ничего, секретарями сейчас, дай им Бог здоровья, а вы, Сёма, жене не можете купить несчастный флакончик «Красной Москвы»! Ладно, Вы и пузырёк мне никогда не покупали.

Дверь закрылась. Открылась дверь Сёмы:

– Люди, вы слышали?! Ей нужна «Красная Москва»! Её муж вкалывает и желает обеспечить, а эта женщина хочет только пахнуть!

Дверь закрылась.

Этак с разными вариантами перебранка с хлопаньем дверьми продолжалась долго. Было весело.

Но подходила ночь, и девочка, вставая на горшок, который бабушка велела всегда держать в коридоре, видела папу. Он стоял у окна, но не курил в форточку, а, отогнув занавеску, смотрел в черноту двора. Шёл 1937 год.

Девочка видела, как папа был напряжён, поэтому тихонько, сделав свои дела, шлёпала в кровать. Шёл 1937 год. Девочке уже исполнилось пять лет.

Вечерами всё будто бы было хорошо. Папа пил чай. Читал газету «Правда». Иногда хлопал своей огромной рукой по столу.

– Нет, я не могу в это поверить! Просто невозможно. Я ведь почти всех знаю.

– Не знаешь, а знал, – назидательно сказала бабушка. – Их ведь больше нет.

Девочка не понимала ничего, но чувствовала, что речь идёт о каких-то людях, с которыми случилось что-то плохое.

И всё чаще она стала слышать за столом слово «взяли».

Теперь по вечерам то бабушка, то папа, реже – мама говорили «взяли». У папы «взяли» директора и главного инженера. У мамы «взяли» какого-то артиста. Он и играл плохо. И таланта – ни на грош. Девочка даже подумала: может, потому и взяли, что таланта мало. Пройдёт совсем немного времени, и она поймёт, что такое «взяли», а пока папа почти каждую ночь стоит у окна и смотрит во двор.

Иногда в тёмном дворе мелькают фары авто. Но в эти страшные часы девочка уже давно спала, прижимая мишку, а папа стоял в оцепенении. Иногда рядом с ним стояла мама, девочка – спала.

Но всё проходит. Ещё год – и девочка совсем подросла, 1938 год – шесть лет. Девочка уже знала, что такое «взяли». Бабушка как-то рассказала ей, но под большим секретом, что такое «взяли» и что такое «тюрьма». И какие бывают плохие и страшные люди.

– Как Змей Горыныч? – шёпотом спрашивала девочка.

– Даже хуже, – шёпотом же отвечала бабушка.

Вроде беда обошла квартиру стороной. Ни папу, ни Федю не «взяли». А неожиданно для всех приехали и забрали дядю Сёму. Тётя Фира за сутки очень изменилась. Она без стука вошла в комнату бабушки. Даже платок не сняла. Смотрела молча на бабушку огромнымыи чёрными глазами.

– Ведь его выпустят, – заговорила она шёпотом. – Ведь он же грузчик. Да, без образования. Ну подворовывал, кто не ворует? Только директор не ворует: ему всё приносят. Нет, его выпустят… Что же это я у вас сижу, он уж, верно, в комнате. – И она неожиданно зарыдала, медленно сползая со стула на пол.

А поднять её ни бабушка, ни девочка не могли. Папа был на заводе, мама – в театре. Так и промучились, пока не пришёл папа. Он всё и устроил. Отвёл Фиру в комнату, велел подготовить горячий сладкий чай и поискать родственников Фиры и Сёмы. А пока просил бабушку одну Фиру не оставлять.

А Фира, не раздеваясь, лежала на кровати. Слёзы текли, не переставая, и казалось, что она вместе со слезами становится меньше и меньше.

– Как же так? Шо ж это? Директору – ничего, бухгалтеру – ничего, а грузчику, Сёмке моему, – тюрьма. Ах, Боже ж мой, – шептала она в ночь, вспоминая счастливые дни с Сёмкой. – Нет, нет, надо пойти к Дубовому, к Будённому Семёну, ведь он, Семён Будённый, всё смеялся: ты, мол, Семён, и я – Семён. Тёзка.

Фира понимала, что никуда она не пойдёт. И Дубовой уже давно враг народа, да и Семён Михайлович трясётся, верно. Ещё бы, жена его оказалась шпионкой.

Фира горько заплакала и потом заснула.

А через семь месяцев в дверь позвонили. Открыла девочка. Перед ней стоял незнакомый дядька, в телогрейке, со сморщенным лицом, в облезлом малахае.

И пока не закричала тётя Фира, девочка так и не узнала в этом грязном исхудалом дяденьке Сёму Цыпкина.

Вечером следующего дня на кухне сидела вся квартира. Семён пил водку, ел винегрет и всё извинялся, что связно рассказать ничего не может. Нет зубов.

Фира подавала то пюре, то котлеты, то отварную мягкую морковь с черносливом, а Сёма рассказывал.

Папа девочки и дядя Федя выпивали, но молча. Иногда казалось, что это не встреча вернувшегося с того света, а поминки по усопшему. Может быть, оно и было правдой – Сёмы Цыпкина больше нет. А пришёл совершенно другой человек.

Правда, сосед дяди Сёмы Цыпкина, с фамилией Гурвич, дядя Яша, на кухне как-то сказал, что, мол, Семёну ещё повезло. Может, и наша власть, то есть наши Органы, не до конца разглядели сущность этого Семёна. У него, верно, и линия может быть с колебаниями.

Яша Гурвич

Девочка это поняла. У неё самой, когда она гуляет по двору, который, как каждый двор московский, раскопан, и там то ямки, то щели, то просто сучков полная куча, вот тогда у неё линия, по которой «идёт бычок, качается», всегда с колебаниями. И девочка падала. Не часто, но то локоток, то коленка, а то сразу и локоток, и две коленки оцарапаны. Да так больно иногда оцарапаны, что не хочешь, а заплачешь. Тогда одно спасение – бабушка. Она свой моток шерсти откладывает, девочку обнимает и тихонько шепчет. А запах папиросный, а ещё от кофточки немного лучком пережаренным, и слова целебные для ранок:

У Мишки – болит,У Яшки – бурчит,У Сёмы – скворчит,А у нашей девочки —Всё лечит Айболит.

Так вот, на кухне дядя Яша про колебания грузчика Цыпкина сказал, а в углу сидел дядя Тимоша, сапожник. На кухне он и стучал, и тачал (так он говорит, а девочка – запоминает), и «лапу» ногами держал. Вернее, ногой, и подвязывал, так как вторая нога была немецким снарядом ещё в ту «германскую войну» отрублена.

Ну о дяде Тимоше девочка расскажет когда-нибудь, а сейчас она увидела, как дядя Тимоша на слова Яши, что, мол, наши Органы у Семёна Цыпкина «колебания» до конца не доглядели, его, дядю Яшу, к себе, в уголок кухни, подозвал.

Культурно так, пальцем поманил. Да как по уху ему жахнул! Вот девочка и увидела, ах, как это взрослые дяди крепко «по ухам» могут ударить.

Да так, что дядя Яша упал, затем сразу же вскочил и, неожиданно для всех очевидцев, согнувшись немного, побежал в свою комнату.

А бабушка сразу девочку отправила в комнату тоже и сделала выговор дяде Тимоше. Правда, девочка слышала, под конец выговора вдруг произнесла:

– Ты, Тимофей, просто молодец! Не будь Маши[3] – я бы тебя на себе женила.

– Дак я языков-то ваших, французских, не знаю, – смущённо бормотал Иван Тимофеевич, разыскивая свой костыль.

На кухне с дядей Иваном Тимофеевичем, или Тимошей, спорили многие. Увещевали Тимошу, мол, что это за безобразие. Тут вон во дворе «козла» забивают лбы жирные. Но оказывается, все инвалиды. А ты, Тимофей, и трудящий, вон, к тебе с каблуками да набойками таки чуть не очередь, а инвалидность почему-то запросить не можешь.

Но всё разъясняется, когда Тимоша вечером с папой девочки да с Фёдором и, ежели успеет, с Семёном Цыпкиным принимали.

В этот момент счастливой коммунальной жизни им никто не мешал. Даже девочка, которой ой как хотелось послушать. Но изгонялась. И тётя Фира, и Лёля, и мама, и бабушка – только так, незаметно винегрет поставят и уважительно скажут:

– Ну чё вы, мужички, как студенты? У Фиры токо котлеты подогреть, а вы всё огурец да лучок-стручок – это ли закуска для здорового организма?

Выпивающие благодарили. За заботу. Тем более завтрева воскресенье. Иногда к ним присоединялась Дора Семёновна – штукатур. Бригадир. А вот найдите бригадира, который бы не «присоединялся»!

Так вот, Тимофей отказывался подавать на инвалидность по причине страха (!).

– Вон, глядите, мужики, я же орган свово тела, ногу, потерял в 1915 году. А война-то – это и Ленин, и наш вождь Сталин определили – была полностью импиристическая. То есть, значит, я воевал за буржуазный класс. А после семнадцатого года чё полагается? Тем, кто защищал капиталистов? Во, то-то же! Да ежели я признаюсь, и ещё Георгий у меня Маша сохраняет, то что мне будет? Вон, Сёмку Цыпкина за утечку картофеля и нанесение вреда советской столичной торговле помутузила власть почти год! Да Семён умён – зубы в залог оставил, и его власть токо пожурила легонько. А мне тогда за защиту царя, веры и отечества что будет?! А?!

Все за столом смеялись, объясняя Тимоше, что уже давно весь район Бауманский знает, как, когда и где Тимоша ногу потерял.

Но Тимоша на уговоры не поддавался. А принимать – продолжал. Особенно с друганами. Да так было хорошо, что все после четвёртой рюмки дружно восклицали: «За всё хорошее!»

А девочка быстренько укладывала игрушек спать, обнимала мишку, который лапки никак не складывал и глазки не закрывал, и засыпала крепко и немедленно.

Правда, ей снилось разное, но она была ещё маленькая. Мало ли что может привидеться.

А мишка глазки не закрывал и продолжал чуть грустно смотреть на этот непонятный мир, где много людей и все двигаются. Нет бы, как он, мишка, сидеть чуть грустно в уголке, где девочка оборудовала проживание своих игрушек. Да было-то их – кукла и пограничный солдатик с собакой. Девочка уже знала: собаку зовут Джульбарс, а солдатика – Карацупа.

Но компания игрушек у девочки была тихая и, мы бы сказали, ласковая. Карацупа кормил Джульбарса и наблюдал за чёрточкой, которая называлась границей. А кукла якобы меняла наряды и была хорошенькой. Видно, хотела понравиться и Джульбарсу, и Карацупе, и большому мишке. Вот какая жизнь шла у девочки.

У взрослых всё было несколько иначе. Шёл ведь 1937 год, и квартира девочкина немного попала в эту мясорубку. Мы уже слышали, Сёма Цыпкин отделался всего-навсего большим испугом. И теперь осторожно так Фире намекал: давай исчезнем из Москвы.

Ещё не знали «обыватели», что в других населённых пунктах – свой Орган и он не дремлет. Иначе – выполняет то, что «спускают» из Центра, да и обязан проявлять инициативу.

Продолжая вместе с девочкой путешествие по квартире, мы приходим в комнату Розенбергов. Бабушка звалась Роза Марковна и девочку всегда привечала. Девочка садилась на табуретку и совсем «по-взрослому», иногда даже вздыхая, обсуждала с бабушкой Розой кухонные дела. Мол, опять Яша Гурвич залил плитку манной кашей, а Борька Ефимов ей, девочке, отвесил, пробегая на улку, больного щелбана.

Роза Марковна относилась к этому серьёзно, и вместе с девочкой они приходили к выводу, что обитатели квартиры номер 62 ох какие все разные.

Что до «врагов народа», которыми оказалась Москва переполненной, то у Розы Марковны был арестован сын, Розенберг Макс Соломонович. Он вместе с Косаревым и другими ребятами был на руководящей комсомольской работе, член ЦК ВЛКСМ, и отсидел – его одного из многих не расстреляли. Был освобождён и реабилитирован в 1955 году. Стал геологом. Но уже давно потерял семью, в Москве жить не стал.