Актриса. Маски

Левашов втащил ее в квартиру, обнял, как в прежние времена, прижал к себе, рука привычно скользнула по плечу, груди, остановилась на талии. Ада принялась вырываться, замолотила кулачками, потом закашлялась. Он отпустил ее, и девушка привалилась к стене, переводя дыхание.

— Почему ты не в больнице? Кто тебя выписал в таком состоянии?

— Не трогай меня.

— Я не собираюсь тебя насиловать. Давай поговорим.

— Не о чем нам…

— Есть о чем.

И он запер дверь.

***

Сергей не стал устраивать традиционные поминки и плевать хотел на то, что думали по этому поводу окружающие. Ему уже невмоготу было находиться на людях — хотелось уйти от всех, спрятаться и в одиночку дожить день.

К дому он не шел, а плелся, представляя, как войдет в пустую квартиру, выстуженную, вычищенную, в которой нет и больше никогда не будет Олеси, как будет сидеть там, перебирать Олесины вещи и вспоминать, вспоминать десять лет жизни, уничтоженные ее страхом и его слепотой.

Кошачьи вопли Уваров услышал, едва вошел во двор. Возле подвальчика, хватаясь то за голову, то за сердце, металась Зинаида Афанасьевна.

— Сереженька! — она бросилась к нему. — Помоги, миленький! Муська рожать взялась и так кричит, а я к ней пролезть не могу, там доски!

Сергей тупо смотрел на старушку, а она тянула его за рукав к подвальчику.

Муська. Кошка, которую Олеся подкармливала, которую хотела взять домой. Беременная кошка. Олеся тоже ждала ребенка. Нет, не ждала. Не хотела она его. Убила ради Сергея и сама погибла. Выбрала умереть, но не признаться в измене. Эта чертова кошка, что ж она верещит-то так?

— Доски, — Зинаида тыкала пальцем, хваталась за них, но слабые стариковские руки не могли расшатать деревяшки, почти наглухо перекрывшие разбитое окно подвала. Только в одном месте зияла дыра, через которую Муська и попала внутрь.

— Сереженька! — взмолилась женщина.

— Она же кошка, — сказал он. — Они сами как-то рожают.

— Это обычные сами, а Муська породистая. И кричит она давно — неладное там что-то с ней! — словно в подтверждение ее слов кошка орала все надрывнее.

А Олеся умирала молча. Если бы она кричала, если бы звала на помощь, может, ее услышали бы соседи, может быть…

Он ударил ладонью, потом кулаком. Рвал на себя проклятые доски, пинал их со всей силы, и наконец раздался сухой треск. Одна за другой отлетели все они — теперь в окно можно было влезть.

В подвале стояла непроглядная темень, но Сергей легко нашел Муську по душераздирающему мяуканью. Он протянул руку и тут же получил по ней острыми когтями. Из темноты на него глядели светящиеся зеленым кошачьи глаза.

— Коробку какую-нибудь найдите! — крикнул Уваров Зинаиде. — Я не смогу ее так вытащить!

Старушка унеслась, и он уже решил, что пропало дело — пока она найдет что-то подходящее, пока втиснет емкость в лаз… Но Зинаида Афанасьевна обернулась на удивление быстро, и вскоре у Сергея в руках оказалось здоровое металлическое ведро. Действительно, почему он просил коробку? Ведро с ручкой — отличный вариант!

Он снял пальто и бросил его туда, откуда слышались возня и мяуканье. Потом нащупал бьющуюся под твидом кошку, обхватил покрепче и сунул в ведро. Муська орала благим матом, Сергей чертыхался, спотыкаясь невесть обо что, валявшееся в подвале, но наконец добрался до окна и передал ведро причитающей бабульке. Когда он выбрался сам, порвав брюки и рубашку в нескольких местах, оказалось, что вокруг подвала уже собралась небольшая толпа: несколько старушек, мамочка с коляской, пожилой мужчина, пара ребятишек.

Внезапно Муська умолкла. У Уварова упало сердце: да нет же, только кошки на его совести не хватало! Он осторожно убрал пальто и заглянул в ведро. Кошка смотрела на него в упор голубыми глазищами-пуговицами, а возле ее опавшего брюшка что-то шевелилось. Одно, второе, третье мохнатое тельце, а вон и четвертое… Раздался писк. Пронзительный писк из четырех маленьких, но уже довольно сильных глоток. Котята, еще не раскрыв глаз, настойчиво требовали еды. Все четверо были живы и, судя по силе, с которой они присосались к Муськиным соскам, здоровы.

— Укутать их нужно, — распорядилась Зинаида Афанасьевна. — Не май-месяц, замерзнут!

Сергей помедлил еще секунду, не больше, и решительно взял ведро.

— Домой отнесу. Пойдемте, поможете мне с ними разобраться, — сказал он Зинаиде.

— А можно нам с котятками поиграть? — вдруг прозвенел голосок кого-то из ребятни.

Уваров пожал плечами и сказал:

— Наверное. Но пусть пока с мамкой побудут. Вы потом приходите, когда у них глаза откроются.

Вдвоем с Зинаидой они поднялись к нему в квартиру. Он отпер дверь и вошел в тишину и пустоту, которых страшился еще час назад. Теперь ее нарушала возня и писк, доносившиеся из ведра.

— Я не знаю, как их устроить, — смущенно сказал Сергей. — Что нужно?

— Да ничего особенного, давай им лежанку организуем, — засуетилась старушка.

Потом она огляделась, прислушалась и спросила:

— А Олесенька-то где? Вот она удивится, когда придет!

— Она не придет, — переборов себя, проговорил Сергей. — Олеси больше нет. Сегодня похоронили.

Недоумение в глазах Зинаиды сменилось испугом и жалостью.

— Как же это… А я и не знала… — она перекрестилась несколько раз. — Земля ей пухом, хорошая девочка была, золотое сердечко...

Уваров сжал челюсти так, что стало больно. Он опустился в кресло, возле которого стояло ведро с кошачьей семьей. Старушка подошла и осторожно положила сухонькую ладонь ему на голову. Провела раз, другой.

— А ты ведь седым не был, Сережа, — сказала она.

Да, не был. Поседел за одну ночь — ту самую.

Зинаида Афанасьевна продолжала гладить Сергея по волосам. У него давно уже не было матери, и нежданная ласка от посторонней женщины, о которой он не знал, в сущности, ничего, кроме ее имени, вызвала в душе такую бурю, что слезы сами собой выступили на глазах. Он сидел, не шевелясь, слушая мурлыканье Муськи и писк котят, слепо тыкающихся в пушистый материнский живот, стремясь согреться.

***

Галина Сенцова отказалась идти на похороны Майера, потому что смотреть на его вдову было выше ее сил. А вот Важенин пошел и был впечатлен количеством желающих проститься с адвокатом. Здесь были его коллеги, друзья, а также те из артистов, кто сочувствовал Вете. Явился, конечно, и Нестор Лыков, и по манере постоянно тереться возле актрисы Важенин сделал вывод, что в его отношении к ней присутствует немало личного.

Спокойствие самой Веты майора озадачило. Он назвал бы его потусторонним, настолько странным и даже пугающим был безмятежный взгляд, которым женщина провожала опускающийся в могилу гроб мужа.

Дочь и сын Александра держались вместе и будто бы отдельно от матери. Важенин подумал сперва, что их тоже отталкивает ее безучастность ко всему происходящему, однако что-то в черных глазах Ады Майер говорило об обратном: на Вету она смотрела с явной неприязнью. Неужели кто-то намекнул ей, что та косвенно виновата в гибели Александра? Или это ревность? Когда девушка рассказывала майору о том, что обнаружила в квартире Станислава Левашова, он прямо спросил ее, откуда ключи и адрес. Ада честно рассказала о романе с преподавателем, заставив Важенина в очередной раз изумиться наглости и самоуверенности ловеласа. Годы идут, а он по-прежнему не испытывает угрызений совести, портя жизнь молоденьким девчонкам. Но сейчас Левашов превзошел сам себя, записав в “послужной список” и мать, и дочь. Впрочем, за Аду Важенин не слишком волновался: уже уходя с кладбища, он заметил, как к ней подбежал симпатичный темноволосый юноша. “Красивая пара”, — подумал майор, надеясь, что прав, и этих двоих на самом деле связывает не просто дружба.

После он поехал в прокуратуру в надежде поприсутствовать на допросе Егора Медникова, уже вполне окрепшего для дачи показаний, но опоздал: Сенцова уже закончила на сегодня, и Важенин перехватил ее в дверях кабинета.

— Жаль, я хотел послушать, что скажет Медников.

— Мы только начали, еще наслушаешься, — усмехнулась Галина. — Как похороны прошли?

— Как и положено подобным мероприятиям, — говорить об этом Валерию не слишком хотелось.

— Эта… опять концерты закатывала?

Важенин отлично понял, о ком спрашивает следователь.

— Нет, держалась спокойно. Галь, не накручивай себя.

— Да из-за нее же…

— И что теперь? Ничего не изменить. Давай лучше я Андрюхе позвоню, и мы втроем посидим где-нибудь за пивом. Ты пиво уважаешь?

— Не очень, — поморщилась Галина.

— Значит, покуришь.

Савинова долго искать не пришлось: он сидел в управе, готовился слинять, когда позвонил напарник, и на встречу согласился, хотя голос у него был невеселый.

— Кстати, — сказала Галина, пока они ждали Андрея, — знаешь, что Медников рисовал Репиной на карточках? Точку.

— Точку?!

— Да! Оказывается, он математику в школе любил, поэтому точка, отрезок, треугольник и четырехугольник. Это он так счет вел.

— А как вышло, что его открытка попала в один из букетов Левашова?

— Неизвестно. Вероятнее всего, карточка выпала, и кто-то засунул ее в первую попавшуюся корзину. А вот билет на премьеру Медников достал случайно. Прохлопал и не успел купить в кассе, попсиховал, даже хотел отложить задуманное, но зашел в кабинет к братцу, а там билет лежит. Он и спер его! Везунчик.

— Ну… с учетом его болезни я бы не стал так говорить, — возразил Важенин.

Появился Андрей, вид у него был удрученный.

— Андрюх, ты чего? — удивился Важенин. — Загрузили под конец дня?

Савинов тяжело вздохнул:

— Прикиньте, Олеся Уварова умерла. Я звонил насчет показаний по делу Медникова, а там муж в трауре.

— Это сестра Левашова? — вскинулась Галина. — Криминал?!

— Да нет, Уваров что-то про выкидыш сказал.

— А ты-то чего такой смурной? — удивился Важенин.

— Да я же был у нее в тот самый вечер, Валера! Видел, что ей плохо, предлагал врача вызвать.

— А она что?

— Отказалась.

— Ну раз отказалась, ты не виноват, — заметила Сенцова, но Андрея это не успокоило.

— Нет. Я мог помочь, но махнул рукой. Торопился, некогда было…

Повисла неловкая тяжелая тишина. Наконец Галина тряхнула головой, отгоняя мрачные мысли:

— Давайте выпьем, мужики? Я, наверное, тоже пиво возьму. Отметим завершение всего этого мракобесия.

***

Вернувшись домой поздно вечером, Важенин наткнулся на сидящую на кухне Ксению.

— Поезд отходит в семь утра, Валера. Отвезешь нас с Данилой на вокзал?

— Погоди, — опешил он, — уже завтра?

Ксения картинно развела руками:

— На что я, собственно, рассчитывала? Всю неделю тебе твердила, а ты мимо ушей пропустил.

— Ксюш, ну… дело заканчивали.

— Дело! И что, наградят тебя за бессонные ночи и беготню?

— Да какие награды?! — не выдержал Важенин и в сердцах шарахнул кулаком по столу. — Хорошо хоть головы не полетели за то, что мы там натворили.

— Вы же взяли преступника.

— Чудом! И с жертвами.

— Ладно, — было ясно, что спорить Ксения не расположена. — Так мне рассчитывать на тебя завтра или самой добираться?

Важенин взъерошил волосы на макушке, долго смотрел на себя в зеркало, потом повернулся и спросил:

— А когда вы вернетесь?

— Не знаю, — спокойно ответила она. — Я уволилась с работы. Данилка и там в школу может ходить.

— Где “там”? — в его голосе звучала угрюмая безнадежность. — Ксюша, ну зачем так-то? Мы ведь не обсудили ничего, не поговорили толком…

Она с вызовом посмотрела на него.

— А когда с тобой говорить? Когда, Валера?

Не дожидаясь ответа мужа, Ксения ушла в комнату, и Важенин услышал, как она загоняет Данилку спать.

— Пап, — появился Денис. — Вы что, разводитесь с мамой?

Важенин неопределенно пожал плечами и опустился на стул. Денис подошел, пристроился рядом за столом.

— А меня Юлька бросила, — сказал он. — Вообще ничего не понимаю. Что у женщин в голове?

— Ох, Денька, — отозвался Важенин. — Сам не знаю.

***

Левашов долго не решался, но в один из дней все же приехал в дом, куда пару раз отвозил припозднившуюся у него Аду.

Стоя на высоком крыльце, он медлил, мысленно репетируя начало разговора, и тут же ругал себя за бессмысленные слова, но другие в голову просто не шли.

Наконец, махнув рукой и решив импровизировать, он нажал кнопку звонка. Мелодичное блямканье оповестило дом о приходе гостя, вот только никто не спешил встречать его. Он позвонил еще раз. За дверью зашуршало, защелкало, и она открылась, явив Левашову невысокую полноватую женщину лет пятидесяти с пепельно-русыми волосами, убранными от лица. Вид у нее был усталый, голубые глаза смотрели внимательно и печально.

— День добрый, — поздоровалась она.

— Здравствуйте. Мне бы Лизу… Елизавету Юрьевну.

Женщина нахмурилась:

— Из милиции опять, что ли? Да что ж вы все в покое ее никак не оставите?!

Стас хотел сказать, что он вовсе не из милиции, но она уже спешила наверх с недовольным кряхтением.

Он вошел и огляделся. Много дерева и текстиля, совсем чуть-чуть камня, почти никакого пластика. Уютно. Интересно, это результат усилий дизайнера, или кто-то из хозяев проявил чудеса вкуса?

Легкий шорох заставил поднять голову.

На верхней ступеньке лестницы стояла Лиза. С ног до головы в черном, невыносимо красивая и невозможно далекая и чужая.

Лиза. Он только так и называл ее про себя. Вета Майер осталась там, в театре, в прошлой жизни, по которой он шел, ни о ком, кроме себя не думая, топча чужие мечты.

Что ей сказать? Простое “привет” казалось нелепым. Эта женщина полна ненависти. Лжесвидетельствовала, чтобы ему отомстить, и дорого за это заплатила.

— Здравствуй, Лиза.

— Зачем пришел? — и голос у нее изменился. Набрал силы, глубины.

— Как ты?

— Это все, что тебя интересует?

Действительно. Двадцать три года разлуки, она воскресла из мертвых, а он ведет себя так, будто они расстались только вчера.

Лиза шагнула на ступень ниже, глаза ее сузились.

— Скажи, а ты женился тогда, Левашов? Когда бросил меня?

— Нет.

Еще шаг.

— Уходи.

— Подожди, Лиза! — он понял, вспомнил, о чем нужно спросить. — Ребенок… Что стало с ребенком?

Если она жива, то и он тоже?!

Ее губы дрогнули. Тонкая рука побелела, изо всех сил сжав перила.

— Его нет. Он умер. И Саша умер. Ничего не осталось, ты все отнял. И тогда, и сейчас. От тебя одно горе, Левашов. Убирайся.

И повторила, почти рыча:

— Убирайся!

За ее спиной возникла та женщина, что открыла ему. Она спустилась к Лизе, ласково обняла ее за плечи, потянула назад.

Стас все стоял и смотрел, как ее уводят. Потом снова окинул взглядом дом: он больше не казался уютным и гармоничным, иллюзия рассыпалась на глазах. Нечем стало дышать, и Левашов почти выбежал на крыльцо, жадно глотнул холодный воздух.

Вокруг стояла тишина. Мертвая тишина, которой он всегда боялся до ужаса, потому что в ней становился слышен шепот. Долгие годы это был только шепот матери, потом к нему постепенно примешивались голоса всех, кого он оставлял позади. В последние дни громче других шептала Олеся. Вот и сейчас ее голос звучал все настойчивее.

— Чего ты хочешь? — спросил он жалобно.

Шаг — шепот тише. Остановился — громче. Идти или остаться? Прошлое или будущее?

Пошатываясь, словно пьяный, Левашов медленно сошел с крыльца, неуверенно двинулся к воротам. Чем ближе он подходил к ним, тем спокойнее чувствовал себя, но только в машине понял, куда нужно ехать. Странная нелепая убежденность — ведь там теперь ничего нет и не будет. Крах.

И все же он завел мотор, разогнался и помчал в лабораторию.

Его встретила взволнованная Ирина. Иришка, преданная соратница…

— Стас, тебя ждут!

Кто еще? Главврач с требованием распустить уже всю эту шарагу?

Левашов вошел в кабинет и остановился на пороге. За его столом, в его кресле сидела женщина. Он уже видел ее однажды. Загадочная незнакомка с пронзительными черными глазами. В памяти всплыл зал, полный серьезных деловых мужчин и наряженных женщин, французские окна, терраса. “Что вы ищете? И каковы успехи?” Она взяла его визитку, но не дала повода надеяться. И вот она здесь, встает ему навстречу, протягивая руку для приветствия.

— Здравствуйте, Станислав Константинович. В прошлый раз наше знакомство было односторонним. Позвольте представиться: Подгорная Вероника Всеволодовна. Можно просто Вероника.