Актриса. Маски

Сидя за соседним столом так, чтобы видеть лица обеих женщин, Важенин напрасно ловил момент, когда хоть одна из них даст слабину. Галину он прекрасно понимал: когда Вета клеветала на Левашова, никаких протоколов не составлялось и не подписывалось. Считай, не было того разговора! И Вета, если ее припрут к стенке, именно так и заявит: а докажите!

Наконец Сенцова заявила, что вопросов больше не имеет, и попросила ознакомиться с протоколом. Вета внимательно прочитала текст, поставила подпись, но не спешила уходить.

— Вы можете быть свободны, — сказала Галина равнодушным тоном.

Актриса помедлила еще немного, потом встала, и тут Сенцова спросила:

— Скажите, вы как себя чувствуете, зная, что муж погиб из-за вас? Из-за той ереси, которую вы несли, желая отомстить бывшему любовнику.

Важенин напрягся, во все глаза глядя на Вету. Та молчала.

— Я ведь могла бы все-таки привлечь вас за клевету, — не отставала Галина. — Есть двое свидетелей. Знаете, как наказывает закон за лжесвидетельство?

— Знаю, — тихо ответила Вета. — Но не трудитесь. Это лишнее.

Она взглянула на следователя, потом на майора, и он вдруг подумал, что это ее холодное спокойствие может быть еще одной маской. А что под ней?

— Я могу идти?

Вместо ответа Сенцова плавно повела рукой, указывая на дверь. За ней уже слышались голоса, и Важенин понял: Андрей привез Левашова. Не в силах совладать с любопытством, он вышел вслед за Ветой в коридор.

Там действительно сидели его напарник и Станислав. Важенин быстро переместился к стене и успел заметить секундное выражение замешательства на лицах Левашова и Веты. Потом все изменилось, и если во взгляде актрисы сквозили откровенная неприязнь и даже злоба, то виновник ее злоключений смотрел, скорее, изумленно и даже с некоторым восторгом.

— Это все-таки ты! — сказал Стас. — Но как? Мне сказали, ты…

Губы Веты скривились в презрительной усмешке:

— Тебя не обманули. Я умерла.

Она быстро пошла прочь.

— Постой! — он вскочил, но Савинов дернул его за руку, вынуждая вновь сесть.

Из кабинета выглянула Сенцова.

— Левашова привели? А… Заводи, капитан.

Сама она подошла к Важенину.

— Эта… ушла?

— Да. Хорошо, что ты не превратила допрос в экзекуцию. Хотя твои последние слова были жестоки.

— Майеру это скажи! — огрызнулась Галина. Потом уже тише добавила: — Ты не думай, у нас с ним ничего не было.

— Я не думал ничего такого.

Валерий и впрямь, поразмыслив, пришел к выводу, что вряд ли у адвоката была интрижка с Сенцовой. Да, она к нему неравнодушна, возможно, влюблена, а с ее темпераментом могла и открыто заявить о своих чувствах, но Сашка… То, как он говорил о своей жене, как смотрел на нее, не оставляло другим женщинам ни малейшего шанса на взаимность.

— Что теперь об этом? — сказал Важенин. — Пойдем лучше терзать нашего врача. Пора закрывать дело.

***

После того, что произошло в театре, Рита полночи не могла сомкнуть глаз, но вовсе не от испуга, а от возбуждения и предвкушения того, как увидит себя любимую на развороте газет. Пока милиция теснила толпу подальше от места перестрелки, журналисты вовсю делали снимки и записывали видео, а Потехина, мельтеша рядом, то и дело лезла в объектив, принимая самые выигрышные позы. Где-то за ее спиной надрывно кричала Вета, пыхтел Лыков, кто-то скулил — Рита кайфовала, прикидывая, каким тиражом разойдется наутро ее лицо. Может, приглянется кому-то из режиссеров, позовут в боевики или криминальные сериалы, так полюбившиеся народу в последнее время…

Рано утром она вскочила и набрала номер одного из ассистентов Лыкова и поинтересовалась расписанием репетиций в связи с разыгравшейся вчера драмой.

— Потехина, ты дура? — не стесняясь в выражениях ответили ей. — Тебя же не пристрелили? Чтоб как штык в одиннадцать в репетиционном зале.

Рита закатила глаза. Конечно же! Освободить артиста от прогонов могло только одно — смерть. Даже состояние комы не служило оправданием для неявки.

— А что, и прима наша будет? — полюбопытствовала она.

— Тебе какое дело? — прошипело в трубке.

Ясно. Правила театра писаны для всех, кроме Веты Майер, а уж теперь, когда ее постигла трагедия, Нестор чего доброго начнет давать ей больше поблажек. Еще и уступит и поставит трагедию или классическую пьесу, а Рита и в том, и в другом слабовата, значит, меньше ролей перепадет!

Усилием воли Потехина заставила себя переключиться. Ничего пока не случилось, зачем заранее нервничать? Лучше подумать о том, что она, быть может, уже звезда — когда там открываются газетные киоски?

Звонок телефона оторвал ее от смакования кофе. Кто еще? Поди, из театра звонят сказать, что репетиции все-таки отменили в связи с…

Это оказался Ревенко.

— Рита! — он кричал, чтобы перекрыть шум, какие-то гудки и свистки — похоже, звонил из уличного автомата. — Ты дома?! Не уйдешь?!

— Пока нет…

Нотки истерики в тоне Михаила настораживали. Что еще стряслось?

— Надо поговорить, я зайду!

Она едва успела допить кофе, как он примчался, забарабанил в дверь и с порога заорал:

— Стерва ты драная, для кого брала таблетку?!

Рита, захлопав глазами, чуть присела. Таким перепуганным она Ревенко видела лишь раз в жизни — когда его отец-чиновник после августовского путча из окна шагнул, и полудурок всерьез решил, что скоро и за ним придут.

— Миш, ты чего?!

— Олеся умерла!

— Что?! — Рита вытаращила глаза, разом онемев, а Ревенко сполз по откосу на пол и простонал:

— Секретарша сказала… Я Сереге сразу позвонил, он… он сам пока ничего не знает… говорит, она была беременна, что-то приняла… Все вещи перерыл, но не нашел ни упаковки, ни рецепта…

Теперь и Рита опустилась рядом с ним. Они смотрели друг на друга, и до обоих медленно доходила жуткая правда.

— Так ты, выродок, меня прикончить хотел? — прошипела Потехина. — Да?

— Какая ж ты дрянь…

— Я?! — взвилась она.

— Почему не сказала, что это Олеся беременна?

— Да потому что ты был ей не нужен, идиот! Она выбрала, с кем остаться! Да и что бы ты сделал, если б знал о ребенке? А?

Ревенко не знал, что ответить. И в самом деле, а что бы он сделал?

— Теперь понятно, почему она такая дерганая была.

Рита вдруг усмехнулась:

— А ведь тебе повезло, козел ты такой…

— Чего?! — Михаил ошалело посмотрел на нее.

Его голубые глаза стали совсем круглыми, в них застыл страх: все, о чем он мог думать, — “Пренастоп”. Вдруг Уваров догадается, что приняла Олеся? Будет вскрытие, по уровню гормонов можно понять… Хотя… Ничем особенным их препарат не выделяется, у него нет маркеров… Может, и пронесет!

— Я знаю, о чем ты просил Олесю, — сказала Потехина. — Ты хотел ограбить Сержика. А она тебя послала и собиралась все ему рассказать. Считай, спас ты себя.

Михаил издал то ли вой, то ли стон, пряча голову между колен. Рита смерила его полным презрения и брезгливости взглядом. И как только Олеська умудрилась влюбиться в это ничтожество, когда рядом с ней был Сергей? Уму непостижимо.

— Запомни, Мишутка, — ласково добавила она, но глаза ее при этом были холоднее арктического льда, — если ты еще раз против меня что-то затеешь, тебя просто посадят. Думаешь, ты мне голую таблеточку в безымянном боксе выдал — и прикрылся? А ты проверял, все ли упаковочки твоего сраного “Пренастопа” на месте?

Ревенко поднял голову, посмотрел на Риту. Когда до него дошел смысл ее слов, он дернулся было, но она проворно перекатилась и, вскочив на ноги, отбежала подальше.

— Только тронь меня! Упаковку я спрятала, но если меня найдут мертвой, она тоже “всплывет”. Сергей не идиот, он очень быстро сложит два и два и придет к тебе. Ты не сможешь его обмануть.

— Что ты хочешь?! — процедил Михаил, все еще сжимая кулаки и шумно дыша, явно желая свернуть Рите шею.

— Того же, чего и все. Денег, славы, устроенной жизни. Уваров теперь свободен, значит, у меня появился шанс. Я придумаю план, и ты мне поможешь.

— Как?! — Михаилу стало даже смешно от самоуверенности стоящей перед ним непроходимой, но упертой дуры.

— Дай срок, — Рита пожала плечами. — И утри сопли. Потренируйся держать лицо. Наверняка придется идти на похороны, ты уж там не выдай себя, Мишутка.

***

Допрос Левашова длился, по ощущениям Важенина, целую вечность. Галина начала с его биографии и долго выясняла характер взаимоотношений Станислава с родителями, сестрой и приемным братом. Стас отвечал на вопросы подробно, без агрессии, но довольно быстро. Важенину было ясно: он за собой никакой вины не чувствует и хочет поскорее узнать о судьбе Егора, а потом, наверное, поскачет к Лизавете разбираться. Вот это вызывало у Валерия наибольший интерес: как поведет себя Станислав, узнав, что брошенная им женщина оболгала его, обвинив в матереубийстве?

— Вы не прерывали контактов с Егором и после того, как попали в интернат? — спрашивала тем временем Галина.

— Мы переписывались.

— Вы знали, почему он хочет сменить имя?

— Да и полностью одобрял его решение. Он ненавидел мать, а отца презирал за слабость.

— Почему вы не разрешали Егору общаться с вашей сестрой Олесей?

— Им это было не нужно, а Олесе еще и вредно. Ее муж — предприниматель, активно развивает бизнес. Зачем ему такие родственники?

— Какие?

— Вроде нас. Достаточно того, что он знал об алкоголизме нашей матери.

— Хорошо, пойдем дальше. Что было после того, как Егор решил вернуть себе прежние фамилию и отчество?

— Я поддержал его. После окончания вуза всячески помогал. На работу в больницу привел. Егор мечтал о хирургии, а в итоге стал вот, массажистом.

— Вы знали о его диагнозе? О рассеянном склерозе?

— Да. Он сказал мне год назад. Пытался лечиться — без толку.

— Егор когда-нибудь говорил о том, что хочет покончить с собой, чтобы не мучиться?

— Мы не обсуждали это.

И так далее в том же духе. Станислав объяснил все факты, связывающие его с делом Медникова.

— Что вы делали в районе школы №2, где преподавала Алевтина Семеновна Репина?

— Там лаборатория, в которую я иногда обращался за экспресс-тестами. Она не совсем легальна, так что…

— Как вы познакомились с Яной Витальевной Панасюк?

— Встретил возле кабинета Егора.

— С Ниной Анатольевной Зотовой состояли в связи?

— Боже мой, она проститутка! Да, ходил к ней. Она мне нравилась даже. Я… У меня сексуальный аппетит повышен. Почему я должен объяснять вам?!

— Потому что все эти женщины были убиты, Станислав Константинович, и вас видели с ними или неподалеку от мест их пребывания.

— Да не убивал я никого!

Галина искоса поглядела на Левашова, полистала материалы дела и перешла к самому загадочному, по крайней мере, с точки зрения Важенина, который после рассказа Ады Майер тоже склонен был считать Станислава не совсем нормальным.

— У вас в квартире нашли множество набросков и даже готовых, вроде бы, работ, изображающих женщину без лица. Выглядит зловеще.

— Это терапевтическое рисование, — угрюмо ответил Левашов.

— Поясните.

— Я так справлялся с приступами агрессии. Вспыльчивый очень. Сознаю, раскаиваюсь, но ничего не могу с собой поделать — иногда просто накрывает. В психологии есть такое понятие — триггер. Это своего рода напоминание о негативном опыте, вызывающее ту же реакцию, какая наблюдалась тогда, в прошлом. Связь неочевидна, мы не понимаем, что именно нас зацепило, но эмоция возникает.

— Психиатра не пробовали посещать? — ехидно осведомилась Сенцова.

— Вы знаете, пробовал. Только не психиатра, а психотерапевта. Но мне все эти многолетние копания в мозгах не подошли. Я не хочу погружаться в прошлое. Рисовать интереснее.

— Любопытная терапия. Не расскажете, в чем суть, как пришли к этому?

— У меня был пациент один. Умер, к сожалению. Совсем молодой парень. Так вот после его смерти родители подарили мне картину, которую он написал. Огромная безликая фигура. Он мне рассказывал, что рисование поначалу помогло ему справиться с гневом, когда он только узнал о диагнозе. А потом… Потом у него начались видения. Под химией много чего может привидеться, конечно, но конкретно этот пациент видел одно и то же — ангела, как он считал. И очень хотел его нарисовать, вот только лица никак не мог разглядеть. Думал, если напишет ангельский лик, то спасется.

— И вы решили повторить его искания?

— Я надеялся, что и мне рисование поможет управлять злостью.

— Только ваши ангелы почему-то женщин напоминают. Причем вполне реальных.

— Это тоже прошлое. Давняя история.

— Так поделитесь! У нас все дело строится на давно забытом. А если точнее, то на личности вашей матери, смерть которой, вместо того чтобы поставить точку, породила монстра и привела к гибели еще трех ни в чем не повинных женщин!

— Опять вы о матери… Не убивал я ее!

— Это мы уже знаем, у нас есть признание Егора Медникова.

— Я в это не верю.

— А во что верите? В то, что ваш отец ее убил?

Стас насупился.

— Зачем вы преследовали актрису Вету Майер? — перешла Галина к последней серии вопросов.

— Я не преследовал, а лишь хотел встретиться с ней, чтобы попросить мне позировать.

— Вы знаете ее настоящее имя?

— Теперь да. Елизавета Бородина. Мы вместе были в интернате, но я выпустился раньше…

— Станислав Константинович, называйте уж вещи своими именами. Вы с ней состояли в интимных отношениях.

— Признаю. Состоял. И ей было семнадцать. Привлечете за совращение несовершеннолетней?

— Мы здесь не по этому поводу. Мне вот интересно, вы что, действительно не узнали ее? После длительной любовной связи?

— Сейчас она совсем другая.

— Как вы подписывали открытки в букетах для Елизаветы?

— Никак. В самый первый букет вложил записку с предложением встретиться, но позже понял, что она почему-то не хочет со мной общаться.

— Почему-то… — многозначительно повторила за ним Галина.

Савинов, внимательно слушавший допрос, чуть слышно хмыкнул. Важенин сделал страшные глаза, и Андрей смущенно прикрыл рот рукой.

— В одном из ваших букетов найдена вот такая карточка, — Галина показала Левашову фото открытки с ромбом и точкой в центре, но Стас покачал головой: — Я такого не рисовал и тем более для Лизы. Ну проверьте, там же отпечатки, наверное, должны быть!

— Вы сказали, что хотели попросить ее позировать вам? Для чего?

— Чтобы нарисовать лицо женщинам на портретах. Я не помнил его! Но мне все время казалось, что вот-вот я найду модель и нарисую.

— Вы знали, что эта женщина существовала, но не помнили, как выглядела. Оригинальная у вас психика. А вот Лиза вас, знаете ли, прекрасно помнит.

— Что вы имеете в виду?

— Елизавета Бородина показала, что именно вы убили свою мать Клавдию Левашову. Якобы вы признались в этом Бородиной, находясь в состоянии алкогольного опьянения.

— Чушь! Я бы никогда не сказал такого, да и напоить меня сложно! Иногда выпиваю, конечно, но не так, чтобы клеветать на себя.

— Однако Бородина заявила именно это, в результате чего следствие пошло по ложному пути. На этом мы закончим на сегодня.

— Опять в камеру посадите? — недовольно спросил Левашов. — Позвольте хоть пару звонков сделать: у меня работа стоит, прием в поликлинике…

— Нет, — Сенцова устало откинулась на спинку стула, разгибая затекшую спину, поводя плечами. — Задерживать вас не вижу оснований. Но из города прошу не уезжать — могут возникнуть дополнительные вопросы.

— Мне бы Егора увидеть.

— Пишите заявление.

— А без этого…?

— А еще лучше — найдите адвоката и действуйте через него.

Галина устало взглянула на Стаса и добавила:

— Вы свободны. Сейчас протокол подпишем, и вас выведут.

— Но…

Левашов заметно растерялся. Все, происходившее с ним со вчерашнего вечера, казалось сном, фантасмагорией, сюром: стрельба в театре, Егор, оказавшийся убийцей, возникшая из небытия Лиза… Лиза — вот это было поистине чудом и кошмаром одновременно. Оговорила его. Оклеветала!

В сопровождении Важенина и Савинова он медленно шел по коридору к выходу из здания, и уже возле двери остановился.

— Позвольте, я позвоню зятю, они с сестрой, наверное, не знают, где меня искать…

— Звоните, — пожал плечами Важенин.

В углу при входе как раз висел телефон, с которого можно было набрать и городской номер. Стас торопливо покрутил диск. Ему долго не отвечали, наконец раздался голос Сергея, и Левашов радостно загудел:

— Серега, это я! Меня отпускают наконец! Слушай, нужен адвокат. Не мне — брату, я объясню при встрече…

Уваров перебил его. Он говорил монотонно, безжизненно. Стас почувствовал, как уплывает из-под ног пол. Кошмар не кончался.

ГЛАВА 47

Больше всего Рита боялась, что во время прощания с Олесей Михаил раскиснет и в истерике ляпнет лишнего.

— Веди себя естественно, — шипела она ему в ухо, — бери пример с других.

— Другие не спали с ней. И не убивали! — упирался Ревенко, отказываясь подходить к гробу и смотреть на покойную.

— Заткнись ты, — Рита со всей силы двинула его кулаком в спину. — Ладно, стой здесь или вообще вали по-тихому. Не понимаю, зачем ты приперся, если не можешь с собой справиться.

Она сама, придав лицу тщательно отрепетированное выражение скорби, направилась туда, где стояли Сергей и Стас. Глядя на Левашова, Рита испытывала особенное наслаждение: пришибленный, ни следа спеси и самодовольства, свойственных его наглой роже. Пожалуй, сейчас самое время, чтобы нанести последний удар, отомстив за подколы и хамские шуточки.

Все мысли Стаса были о сестре. Он без конца думал о том, что мог бы, наверное, спасти ее, если бы его не задержали. Сергей с горечью возражал на это, что помочь Олесе было уже нельзя, но Стас считал, что тот просто щадит его. Однако страшнее всего было чувство вины. Пока еще робкое, только нарождающееся, но уже скребущее маленькими коготками. Стас знал, что, разросшись, вымахав до чудовищных размеров, оно начнет рвать его изнутри. Так уже было. Но Олеся ведь не Лиза, да и он сам уже не мальчик. Сознание не столь пластично, и кто знает, сколько лет у него впереди. Забыть не успеет, нечего и надеяться.

Он почти не смотрел на тех, кто подходит к ним с Сергеем, чтобы выразить соболезнования. Пустые слова людей, ничего не знавших об Олесе, его не интересовали. А потом из марева лиц выплыла Рита Потехина. Выглядела она сегодня совершенно иначе, чем всегда. Сдержанный макияж, гладко зачесанные волосы, простое черное платье невероятной для нее длины ниже колена. Сама элегантность.

Сперва Рита обратилась к Сергею и вела себя на удивление тактично, обойдясь без слезливых монологов и жарких объятий. Сдержанно поговорив с ним, она переключилась на Левашова.

— Доволен теперь? — внезапная смена тона не обещала ничего хорошего. — Выходит, ты не зря Олесе внушал: из брака с Сергеем только на тот свет?

У Стаса глаза против воли полезли на лоб. Он уже и забыл, что именно наговорил сестре в одну из их последних ссор, когда узнал о ее желании развестись. Им двигал страх потерять вместе с Уваровым и его деньги, и он готов был запугивать Олесю, даже ударить. А она все рассказала этой дуре Потехиной!

Левашов почувствовал на себе прожигающий насквозь взгляд. Сергей все слышал и теперь смотрел на него со смесью недоумения и гадливости. Рита тут же испарилась, и они оказались лицом к лицу.

— Это правда? — спросил Уваров.

— Серега…

— Ты действительно говорил такое Олесе? Обо мне?

Словно защищаясь, Стас выставил перед собой ладони.

— Сергей, слушай, я… Может, позволил себе лишнего… Она развестись хотела, ты помнишь? Я не знал, как ее образумить, вот и сказал, что ты ни за что ее не отпустишь и не потерпишь никаких любовников!

Глаза Уварова превратились в две глядящие в пустоту стекляшки. Он словно окаменел, и Стас едва расслышал его шепот, обращенный больше к себе:

— И она предпочла решить все сама, лишь бы я не узнал…

Он отвернулся и не подходил к Стасу до самого конца.

Уже на кладбище, когда все разошлись, и они остались вдвоем над свежим холмиком, усыпанным цветами и венками, Уваров подтянул Стаса за воротник и, глядя прямо в глаза, сказал сквозь зубы:

— Ты ее запугивал, покоя не давал, в итоге загнал в могилу. Никаких денег от меня больше не увидишь. Пшел вон.

— Сергей… — Левашов хотел сказать, что о деньгах он думает сейчас в последнюю очередь, но тот повторил:

— Я сказал, вон. Не заставляй орать или бить тебя здесь. Вали к черту и не попадайся мне.

Помолчал и добавил:

— Если у Олеси что-то осталось из имущества, я пришлю юриста. Сам не показывайся.

***

За оградой кладбища Стаса дожидались Гриша с Ириной. Рябинин, опустив глаза, ковырял ботинком землю.

— Спасибо, что пришли сегодня, — поблагодарил их Стас.

— Олесю жаль, — пробормотал Гриша, все так же не поднимая головы.

Ирина чуть заметно толкнула его локтем. Стас догадывался, о чем тот хочет поговорить на самом деле, но не собирался помогать. Пусть уж сам.

— Стас, такое дело… Я ведь хотел в другое место уйти, — Рябинин облизал губы. — Олеся собиралась меня пристроить в лабораторию на завод своего мужа.

Стас поглядел на покрасневшую Золотницкую. Ладно, не будет он ее сдавать и говорить, что давно в курсе. А хорошенькая стала Иринка в новых очках-то! Хоть кому-то он помог.

— Только она не успела с ним поговорить, — продолжал бубнить Гриша.

— Друг мой, если ты на меня в этом рассчитываешь, то расстрою, — сказал Левашов. — Уваров только что заявил мне, что вообще прекращает нас финансировать.

— Как?! — Ирина изумленно округлила глаза.

— А вот так. Но это, ребята, целиком и полностью моя вина.

— И… что теперь будет? — спросил Гриша.

— С лабораторией — не знаю. А гематологию мне открывают, так что, Ириш, мое предложение в силе. Идешь?

Она кивнула и покосилась на Рябинина. Левашов снисходительно улыбнулся.

— А ты, Гриша? Не хочешь?

— А примешь? — несмело спросила тот.

Стас подумал, что в другое время поглумился бы над бедным Рябининым от души, разыграл бы сцену с возвращением блудного лаборанта… Вот только ни глумиться, ни играть больше не хотелось. Ни сегодня, ни вообще. Заигрался он.

— Конечно, приму. Какие вопросы? И завтра с утра чтоб оба были на рабочих местах. Совет держать будем.

— Ты не возьмешь отгулы? — удивленно спросила Ирина. Стас мотнул головой:

— Мне лучше на работе. Все, до завтра.

Гриша с Ириной еще постояли, глядя ему вслед. Рябинин проговорил:

— М-да… Подкосило его.

— Наверное, мы чего-то не знаем, — Ирина пожала плечами. — Не зря же Уваров дотаций лишил.

Внезапно она обняла Гришу и чмокнула его в щеку. От неожиданности он вздрогнул:

— Ты чего?!

— Я рада, что ты снова с нами. Жаль, конечно, что такой ценой, — она оглянулась на уходящие вдаль ряды крестов и памятников.

Там, по тропинке, сгорбившись и засунув руки в карманы пальто, не замечая разлетающейся под ногами опавшей листвы, медленно шел Сергей.

***

У дверей квартиры Стас встретил Аду, ковыряющуюся в замке.

— Что-то не до конца изучила в моей мастерской? — с иронией поинтересовался он.

Девушка подпрыгнула и испуганно прижалась к двери. Левашов поднял вверх руки:

— Не дергайся. Не маньяк я, не маньяк, у меня и справка есть. Из милиции.

— Я хотела оставить ключи.

— Ну давай, — он вытянул ладонь, и Ада передала ему связку.

— Все? Извиниться не хочешь?

Она гневно сдвинула брови:

— За что?!

— За то, что влезла ко мне, взломала дверь мастерской, а потом еще в милицию понеслась.

Стас оперся о косяк двери, скрестил на груди руки.

— Вы с матушкой удивительно солидарны в вопросах мести мужикам. Чуть что — бегом клеветать на них. У меня в голове не укладывается, как можно быть настолько слепыми и даже не думать о возможных последствиях.

— О чем ты, Стас?

— Иди и сама спроси свою мать, что она сделала. А меня извини, я сегодня не в состоянии выяснять отношения.

Левашов вошел в квартиру и встал на пороге.

— Не приглашаю.

— Я и не рвусь, — надменно задрав подбородок, ответила Ада.

— Да не хорохорься ты… Извини, я не выразил соболезнования по поводу смерти твоего отца.

— Обойдусь, — буркнула Ада, но Стас уловил, как дрогнул ее голос.

— Мне действительно жаль. Я был там, рядом с ним.

Она не смогла сдержать слез и отвернулась. Не глядя на него, сказала:

— Еще я решила уйти из академии.

Этого Стас не ожидал.

— Зачем?! Не надо! — он шагнул к ней, схватил, развернул к себе лицом. Слезы струились по щекам Ады, собираясь каплями на подбородке. — Не смей. У тебя хорошие данные, мозги отличные!

— Я не хочу тебя видеть! — выкрикнула она с ненавистью.