Странник шелковой души

Несколько мгновений висела тишина.

Потом первый Контрактник отступил, будто нехотя, и сказал:

– Мы всё равно узнаем. Узлы держат не вечно. Когда нить снова вспыхнет, город почувствует её. И тогда уже никто не сможет спрятать.

Они растворились в переулках, оставив за собой запах железа и пепла.

Я посмотрел на Проводника.

– Они знают. Узел их не обманул.

– Узлы не вечны, – ответил он. – Но теперь у нас есть время. Если хочешь жить – используй его.

Он бросил короткий взгляд в сторону узких улиц, где ещё дрожали отблески шагов.

– Пойдём. Ночью в этом городе хуже, чем в пустыне. Здесь не спят не только люди.

Мы шли долго, двигаясь по краю кварталов, где свет едва пробивался через пыльные окна и тени были гуще, чем воздух.

Проводник почти не говорил. Его движения были уверенные, будто он знал каждый поворот, каждую трещину на стенах.

Иногда он останавливался, прислушивался – не к звукам, а к самому городу, словно тот дышал рядом, невидимый, но настороженный.

– Нам нужен ночлег, – сказал он наконец. – До рассвета отсюда не выбраться.

– Почему?

– Потому что пустыня ночью живёт. Её пески двигаются. Она слушает. Услышит живого – и сожрёт.

Он свернул в переулок, узкий и тёмный, ведущий к старым техно-трубам. Когда-то по ним шёл поток мёртвой воды – той самой, что теперь продавали Контрактники в ампулах, чтобы глушить чувства.

Трубы больше не работали, но внутри оставалась влага, и воздух там был прохладнее, чем снаружи.

– Здесь, – сказал он, кивая на лестницу, ведущую на крышу одной из труб. – Переночуем здесь. Я напомню флягу, а ты… просто дыши. Не думай.

Мы поднялись. Крыша была ровной, покрытой ржавыми пластинами, скользкими от пыли.

Проводник достал свою флягу, открыл клапан и приложил к разъёму на стене трубы.

Металл тихо зашипел, и жидкость потекла внутрь.

– Что это? – спросил я.

– Мёртвая вода, – ответил он, не поднимая головы. – Она глушит то, что не должно звучать.

– Эмоции?

– Душу, – сказал он просто. – Иногда без этого не выжить.

Я сел рядом, прислонился спиной к тёплой стене трубы.

Воздух был густой, пахнул железом и пылью.

Я посмотрел вверх – и замер.

Над городом было небо. Настоящее.

Без фильтров, без куполов, без отражений.

И столько звёзд – чистых, холодных, ясных – я не видел никогда.

Они горели ровно, без мигания, будто следили.

Будто видели всё, что происходило внизу.

– Красиво, – выдохнул я.

– Опасно, – отозвался Проводник. – На такое долго смотреть нельзя. Захочешь верить. А вера – самая разрушительная эмоция.

Я усмехнулся, но не отвёл взгляда.

Пусть разрушает.

Если эти звёзды хоть на мгновение настоящие – пусть разрушат всё, что было ложным.

Проводник сел рядом. Его стеклянная маска отражала небо. В ней горело по одной звезде в каждом глазу.

– Когда-то я тоже любил смотреть вверх, – тихо сказал он. – Пока не понял, что звёзды не отвечают. Они слушают, но не говорят.

– А ты всё ещё спрашиваешь?

Он помолчал.

– Иногда. Когда забываю, что я больше не человек.

Он сделал глоток мёртвой воды, скривился и поставил флягу между нами.

– Твоя очередь.

Я взял её, поднёс к губам. Вкус – металлический, горький, как сожаление. Глоток будто проходил через меня, оставляя после себя холод и лёгкую пустоту. Но не полное забвение. Моя нить, спрятанная узлом Хранительницы, всё равно жила. Она пульсировала где-то глубоко, как сердце, не принадлежащее телу.

Мы сидели молча.

Город шумел где-то внизу, как зверь, переворачивающийся во сне. Песок шуршал за стенами, а ветер приносил запах – то ли пыли, то ли чего-то древнего, забытого, как музыка, которую однажды услышал мальчик и не смог забыть.

Я закрыл глаза. И звёзды, будто почувствовав, опустились ниже.

Так близко, что я почти слышал, как они шепчут: “Помни. Не засыпай.”

Глава 10

Реплика.

Когда зал опустел, воздух стал плотнее.

Остались только тени – длинные, неподвижные, как застывшие нити.

Хранительница медленно поднялась, её шаги были тихи, но тяжёлые.

На миг она замерла над тем местом, где несколько минут назад стоял он – человек с живой душой.

Затем, не глядя на Реплику, протянула руку и сняла со свода зала нить.

Она светилась. Не просто светом, как будто звучанием.

В ней слышалась мелодия – едва уловимая, словно память о песне, которую поют во сне.

Хранительница коснулась нити пальцами, и звук стал тише.

– За спрятанную душу, – сказала она ровно. – Взамен – память. Она намотала нить на костяное веретено, и музыка стихла.

Когда она ушла, Реплика осталась одна. Её шаги были почти неслышны, когда она подошла к месту, где лежала нить. На полу остался тонкий след света, будто кто-то провёл по камню дыханием. Она опустилась на колени.

Пальцы холодные, как стекло, осторожно коснулись отблеска. И вдруг нить отозвалась. Сначала – лёгкое дрожание. Потом – звук. Тихий, чистый, почти детский. Не нота, само воспоминание.

Мелодия.

Та самая, которую слышал он, когда впервые проснулась его душа. Музыка, от которой рождаются чувства. Реплика затаила дыхание. Она никогда не чувствовала, но сейчас внутри неё что-то дрогнуло.

Не боль, не страх – жалость. Настоящая. Тёплая, как свет, проходящий сквозь стекло. Она сжала нить в ладони осторожно, будто боялась сломать звук.

Нить не угасала. Она жила. Билась, как сердце. И Реплика вдруг поняла, что эта мелодия ищет. Она звала его, своего носителя.

– Ты живая, – прошептала она. – Не должна умереть здесь.

Она поднялась, осмотрелась. Зал был пуст, только узлы светились на стенах. Хранительница ушла, и теперь можно было действовать. Реплика подошла к одной из старых чаш тех, где хранили забытые души. Выбрала самую тусклую, с трещиной у основания. Опустила туда нить. Свет погас, но мелодия осталась внутри – тихая, будто уснула. Она закрыла чашу крышкой, провела пальцем по краю. На стекле проявился узор, будто знак, что означает “возврат”. Его используют только ткачи.

Реплика спрятала сосуд в складках своей ткани, ближе к сердцу, если бы у неё вообще было сердце. С каждой секундой внутри неё звучало эхо этой мелодии, будто нить, спрятанная под кожей, переплелась с её собственным механизмом.

Она стояла одна посреди зала, где свет угасал, и впервые за всё время почувствовала не холод, не пустоту, а желание. Не приказ, не команда, не функция – желание вернуть.

– Я сберегу тебя, – сказала она шёпотом.

Она прикрыла глаза. И мелодия, затихшая в сосуде, прозвучала снова, тихо, едва слышно, но теперь внутри неё.

Музыка жила. А значит, жива и она.

Ночь накрыла город мягко, как тканью, впитывающей свет. Где-то далеко всё ещё шумели трубы, внизу шуршали тени, и казалось, будто город дышит под нами медленно, уставшими лёгкими. Проводник уснул, или сделал вид, что спит. Его стеклянная маска отражала небо. Мёртвые звёзды в ней мигали, будто теряли сигнал.

Я лежал, глядя в темноту, пока глаза не начали закрываться сами.

И когда сон пришёл, он не был сном. Он был воспоминанием, которое жило само по себе.

Я стоял у реки. Не знал, откуда пришёл и почему оказался здесь.

Передо мной текла вода – прозрачная, но внутри неё переливались нити света.

Они двигались, как живые – несли в себе отражения, обрывки лиц, мгновения, шёпоты.

Я понял – это Ткань Реки, о которой говорил Проводник.

Воздух пах влажной землёй и шелком. Вода пела. Тихо, но я различал в её пении мелодию – ту самую, что однажды услышал ребёнком под окном. Я опустил руку в реку, и нити обвили мои пальцы.

Они были тёплыми. Я чувствовал – каждая из них жива, каждая хранит что-то.

Но одна выделялась. Тонкая, почти прозрачная, с мягким золотым сиянием.

Она скользнула между пальцев, обвилась вокруг запястья – и в этот момент вода вспыхнула. Из потока поднялась фигура.

Сначала – лишь силуэт, сотканный из бликов, потом – лицо, то самое лицо, что я уже видел… в зале у Хранительницы.

Реплика.

Но не холодная, не стеклянная – живая. Её глаза были тёплыми, влажными, как у тех, кто умеет плакать. Волосы – длинные, серебристые, будто сама река сплела их из своих нитей.

Она стояла передо мной, касаясь воды босыми ногами, и улыбалась так тихо, что улыбка была похожа на воспоминание.