Странник шелковой души

Это -мое. Было мое.

Я беру его он теплый. И в туже секунду…

…я забываю.

Я не помню, о чем была эта эмоция. Я знал, что что-то было, но оно как вырезанный кусок. Пустота в форме звука. Воспоминание, где вместо смысла – Эхо.

Так я сдал первую эмоцию. И теперь знаю, что больше она не вернется.

Кто-то смеялся, кто-то кричал. А я стоял с эти кристаллом в руке и чувствовал одновременно облегчение и невозможную, глухую пустоту.

Теперь у меня есть Эхо, но стало меньше меня. И я снова почувствовал страх: а что, если в какой-то момент я продам все и не останется даже того, кто платит?

После воспоминаний я отправился в бар. Эмпориум никогда не спит. Здесь всегда шумно. Слишком эмоционально. Крики, плач, смех – все вперемешку сливается в один большой гул. Я шел по темным улицам и видел, как кто-то просто сидит в углу и вспоминает, хотя скорее – пытается. Большинство уже не уверенны, что из того, что они чувствуют, было по-настоящему их.

Я зашел в бар и сел позади барной стойки, чтобы видеть посетителей и что они заказывают. В барах Эмпориума не продают алкоголь. Здесь торгуют симуляциями эмоций – ненастоящих, а созданных на основе обрывков чужих Эхо. Разбавленных, ослабленных, дезинфицированных.

Настоящее Эхо можно получить только один раз. Оно создается только при первом, подлинном переживании – будь то боль, надежда, влюбленность или отчаяние. После этого эмоция удаляется из твоей души. Навсегда. Эхо – это не копия, это сущность чувства, законсервированная в кристалле.

У стойки можно заказать:

«Чистая ярость» – горький напиток с гулом в висках

«Любовь с болью» – сладкий, с медленным послевкусием отчаяния

«Пустота после надежды» – прозрачный, почти безвкусный, но с давлением в груди.

Ты не переживаешь это по-настоящему – ты временно проживаешь чужую эмоцию. Как снятую копию кассеты, записанную поверх старого.

Я сидел и ждал. Ждал, когда появится человек, похожий на меня. Я верил, что он появится, он должен был. Я верил, что я не один такой.

Люди заходили, садились у бара и делали заказ. Опытные бармены умеют сшивать эмоции, создавая иллюзии сложных чувств. На пару часов ты как будто снова живой. Но только вроде как. Большинство уже не помнит какие чувства настоящие, а какие купленные.

Бар был старый, с облупившимися стенами и столами, шершавыми от пролитых коктейлей. Здесь все пропахло тоской, дешевыми эмоциями и саженной памятью.

Чтобы не вызвать подозрений, я заказал себе коктейль «Ощущение простого счастья» – слабый, почти безвредный коктейль.

Ко мне подсел мужчина. Сухой, как выжатый лист. Пальцы длинные, будто отросли от жадности. На мизинце черное кольцо со знаком двух перекрещенных лезвий. Я знал этот знак. Его носили только торговцы чувствами – контрабандисты эмоциями. Он не сразу заговорил. Просто сидел и смотрел, точнее считывал.

– Странный у тебя запах, – сказал он наконец. Голос, как будто перешитый, глухой, с дрожью в конце каждой фразы.

– Я не ношу ароматов.

– Я не про духи.

Я повернулся к нему. Его глаза были блекло-серыми, но в зрачке что-то пульсировало – наверняка стояла прослойка чувство распознающей сетки.

– Ты не из тех, кто просто пьет коктейли, – сказал он

– Я просто хочу забыться.

– Нет. Ты помнишь. Слишком много. Слишком чисто.

Он вытащил маленькое устройство – кристаллизатор первого поколения. Поднес ближе, словно хотел измерить температуру воздуха рядом со мной. Устройство вспыхнуло желтым, затем огненно-алым, и вдруг белым.

Он замер.

– Вот это да…

Он посмотрел на меня внимательно. Без угрозы, без паники. С жадностью. Тихой, профессиональной.

– Тебя перешивали?

– Нет.

– Никогда?

– Нет.

– Ты не сдавал душу? Не терял корень чувств?

Я молчал.

– Ты натуральный, – прошептал он. – Прежний. Слышащий. Помнящий.

– Это делает меня ошибкой.

– Это делает тебя богатством, – усмехнулся он. – И ты даже не представляешь, насколько дорогим.

Я хотел встать, но его рука легла на мое запястье. Не крепко, скорее с чувством.

– Здесь я не могу ничего сделать. Эмпориум тебя не откроет. Но я знаю место, где ты раскроешься полностью. Где можно снять чувства без потерь. Без фильтров. Где душу можно достать целиком.

Он наклонился ближе.

– Край Бессонных. Там тебе помогут. Ты ведь хочешь понять кто ты?

Я молчал. Он знал, что да.

– Я устрою тебе проводника. На рассвете. У Северного люка. Дальше – сам решай.

– Почему ты мне помогаешь?

Он усмехнулся. Негромко. Как смеются те, кто давно разучился верить в смех.

Пальцы всё ещё касались моего запястья – тонкие, костлявые, но в них чувствовалась странная тяжесть, как будто они помнили то, чего разум уже забыл.

– Когда-то, – сказал он тихо, – мы шли караванами.

Не в смысле – по пескам. Мы шли по нитям, что соединяли города. Между ними тянулись линии памяти, маршруты торговли эмоциями. Тогда эмоции ещё стоили дорого. Живые чувства. Не эти синтетические отбросы, что сейчас разливают в барах.

Тогда за слезу можно было купить дом. За настоящую тоску – прощение.

Он отпустил мою руку и откинулся на спинку стула. В его движениях было что-то машинное, сбитое. Как будто внутри тела команды не совпадали с ритмом души.

– Мы ловили живых, – продолжил он спокойно, без жалости. – Тех, кто ещё чувствовал.

Выходили на след, брали чистые эмоции. Не боль – она быстро сгорает. Мы брали нежность, веру, первую влюблённость. Доставали прямо из корня. И сдавали в Линиум. Тогда Консорциум платил за это золото.

Живые были редкостью. Каждая душа – как трофей.

Он замолчал. Пальцы машинально тёрли кольцо с перекрещёнными лезвиями. Металл скрипел.

– А потом всё кончилось.

Живых не стало. Сеть закрылась. Контракты обнулили. За синтетиков не платят – в них нечего взять.

Они уже сданы. Они пустые.

Караваны больше не идут. Только мы, старые, бродим между руинами, как насекомые, что не поняли, что лето закончилось.

Он перевёл взгляд в сторону – туда, где в полумраке бара сидели двое: один с белыми глазами, другой с механической челюстью.

– Мои люди, – сказал он. – Остатки. Когда-то мы были торговцами чувствами, а теперь… обслуживаем эмоции на заказ.

Он усмехнулся без улыбки. – Мир выдохся. Легенды забыты.

Но ты…

Он посмотрел на меня внимательно.

Его глаза дрожали, как старые зеркала.

– От тебя пахнет памятью. Настоящей. Не синтетикой. Это… странно. Не должно быть такого запаха.

Он провёл пальцем по воздуху, словно хотел поймать невидимую нить.

– Может, поэтому я ещё не ушёл. Программа сбита. Команды путаются. Иногда мне кажется, что я чувствую. Хотя такого быть не может.

Иногда я слышу музыку. Или думаю, что слышу.

Он усмехнулся, но в его усмешке не было жизни.

– Понимаешь? Мы – остатки системы, которая больше не нужна. Мы должны были исчезнуть, но почему-то всё ещё дышим.

Может, ждём кого-то вроде тебя.

Я не ответил.

Он вздохнул – глубоко, с металлическим треском.

– На рассвете выйдешь из города через Северный люк. Я оставлю тебе проводника.

Он найдёт тебя сам. Не называй имени. Не смотри назад.

Пустыня не любит тех, кто сомневается.

Он поднялся, опершись на стол. На секунду я увидел, как под его кожей что-то шевельнулось – тонкая металлическая жилка, тянущаяся от шеи к сердцу.

Он наклонился ко мне и прошептал:

– Когда-то я думал, что мы поймали всё, что можно поймать.

Но, похоже, осталась ещё одна душа, которую не смогли купить.

Он выпрямился, застегнул плащ и пошёл к выходу.

Взгляд его был пустым, но походка – уверенной.

Он не оборачивался.

А когда дверь за ним закрылась, я понял – его слова оставили след.

Как будто в воздухе повисла тонкая вибрация – не звук, не запах, а отголосок души, которой больше нет, но которая всё ещё помнит, что значит чувствовать.

Он ушел, растворившись в пьяной толпе.

Я остался сидеть, с опустевшим бокалом и мыслью, которая не давала покоя:

«Если он прав… Если я правда другой… Я не знаю кто я. Но может именно там я смогу понять… Пока не поздно. Пока что-то во мне еще помнит.»

Мне страшно идти за ним. Край Бессонных – это конец для многих. Но остаться значит забыться. Раствориться в чужих эмоциях, в чужих коктейлях, пока не стану таким, как все здесь.

Ночь выдыхалась. Эмпориум тонул в эхо голосов и грохоте страха.

А я уже знал:

Утром я пойду к Северному люку, потому что здесь я просто тень. А где-то там, возможно, ждет ответ.

Глава 5

Проводник.

Я еще никогда не уходил так далеко от Патеры. Город был окружён пустыней со всех сторон. О ней говорили в шепоте. На уроках показывали карты с надписями «Зона Поглощения». Ветры там, по рассказам учителей, носят не только песок, но и обрывки чувств, слепки мыслей, остатки чужих жизней. Кто ушел туда без цели – не возвращался.

Лишь торговцы и охотники знали пути между городами.

Как? Никто не рассказывал. Это было частью их тайны.

А теперь – и моей.

Рассвет здесь не рождался – он просачивался, как свет сквозь потрескавшуюся ткань мира. Небо не светлело – оно выдыхало холод, а город, уставший от ночи, тянулся за ним серыми улицами, будто пытался догнать время, которое ему больше не принадлежало.

Я стоял у Северного люка.

Воздух был тяжёлый, пропитанный металлом и гарью дешёвых эмоций, что всю ночь разливали в барах. На горизонте пустыня лежала недвижно – ровная, безмолвная, как мёртвое море из песка.

Она ждала.

И тогда я увидел их.

Караван контрабандистов. Последний. Пять повозок – длинных, из ржавого металла, с резными решётками вместо окон.

Колёса не касались земли – они плыли в воздухе, на старых антигравитационных платформах, скрипя и жалобно гудя, будто сами не верили, что ещё могут двигаться. На каждой повозке – зеркала вместо фар. Тусклые, побитые временем, они отражали первые лучи рассвета. Но отражали не солнце, а лица когда-то живые, теперь лишь тени памяти, навсегда запертые в стекле.

Контрабандисты стояли рядом сухие, как выжатые души. Их плащи были пыльные, а глаза стеклянные, почти без зрачков. Каждый из них когда-то торговал чувствами, теперь же везли не эмоции, а остатки воспоминаний,

запечатанные в банки, заклеенные сургучом, как древние письма, что никто уже не прочтёт.

Я видел, как один из них, высокий, с металлической рукой, снял шляпу и коснулся зеркала ладонью.

Стекло дрогнуло, и я услышал тихий звук, будто кто-то шепнул изнутри:

«Помни».

Он не ответил. Просто поправил шляпу и залез в кабину.

Пыль закручивалась вокруг повозок, и когда караван тронулся, воздух стал дрожать, будто город пытался удержать их, но не смог.

Звук двигателей был похож на вздох – долгий, старческий.

Повозки уходили в сторону пустыни, оставляя за собой серебристую дорожку отражений, будто не пыль, а воспоминания ложились на песок.

Один из контрабандистов обернулся.

На мгновение я увидел его глаза – серые, выцветшие, но в глубине сверкнул знакомый свет.

Это был он.

Тот, что вчера сидел со мной в баре. Он кивнул. Без слов. И в этом кивке было всё: прощание, сожаление и странная вера в то, что я дойду.

Я смотрел, как они исчезают за барханами.

Песок вскоре стёр их следы, и только ветер всё ещё нес шорох, будто караван продолжал идти, но уже по другому миру, где время течёт иначе.

Я сделал шаг.

Один. Потом другой.

Люк позади меня закрылся с глухим звуком – коротко, как вздох.

Передо мной тянулась дорога в никуда, и в тот момент я впервые ощутил: я выхожу не из города, а из самого себя.

Пыль резала горло, ветер сбивал с ног, но я чувствовал странное не страх, не отчаяние, а тихое, ровное пламя внутри. Оно не жгло, не светило – просто жило. Может, это и было то, чего они во мне почувствовали.

«Шелковая душа.»

Я оглянулся – последний раз. Город стоял безмолвно, как застывшая рана, и в отражениях зеркал на башнях мне показалось там, в глубине, кто-то шевельнулся. Возможно, это была иллюзия. А может, сам город смотрел мне вслед.

Я натянул капюшон и пошёл в сторону солнца, где песок начинал петь, и караваны старых чувств растворялись в свете, оставляя после себя лишь эхо, тонкое, как нить шелка, ведущее меня туда, где судьба только начинала ткаться.

Прошло достаточно времени, чтобы сомнения начали скручиваться внутри, как узел.

А вдруг я совершу ошибку?

А если я умру?

А если там – ничего? Только пепел и смерть?

И тут чья-то рука легла мне на плечо. Я вздрогнул и обернулся.

Передо мной стоял… он.

Высокий, обтянутый лохмотьями цвета пустыни, большая часть которых, были оборваны. Нельзя было различить, где заканчивалось тело, а где начиналась ткань. Все – как единое целое, сплошная оболочка, живая и шевелящаяся. Его лицо скрывала маска из треснувшего стекла. Лишь в глубине светили два тусклых огонька.

– Следуй за мной. Не отставай. Без лишних вопросов. Делай всё, что я говорю. Ты понял? – прохрипел он голосом, как будто пропитанным пылью сотен бурь.

Я кивнул.

Он наклонился ближе, втянул воздух.

– Какой запах… Я чувствую его.

Он говорил медленно, почти с наслаждением.

– Ты воняешь страхом, как свежая душа. Спрячь это. Сейчас же. Пока другие не учуяли. Они чуют на километры. Особенно по ночам. Особенно… те.

Я весь сжался, закрыл глаза и попытался вспомнить ту мелодию – единственное, что раньше спасало меня от паники.

– Не смей, – резко остановил он. – Музыка – как маяк. Привлекает всё. Даже то, чего не видно.

– Я пытаюсь… – выдавил я.

Он протянул флягу.

– Пей. Не спрашивай.

Я сделал глоток. Жидкость обожгла горло, будто в меня залили кусок металла.

Но внутри – стало тише. Как будто чувства выключили на время.

Мы двинулись в путь.

Пустыня встретила нас ветром, будто узнавала, принюхивалась.

Проводник не оставлял следов. Он не шёл – он скользил.

Казалось, он был не телом, а ветром, сгустком намерения, что просто двигался сквозь ткань реальности.

На вторую ночь мы остановились у развалин.

Что это было когда-то – неясно. Только мраморные колонны, искажённые временем и песком.

Он развёл огонь, используя камни, покрытые странными символами.

Я сел рядом. Он молчал. Потом вдруг сказал:

– Эта пустыня раньше была городом. Не одним – множеством.

– Что случилось с ними?

– Они перестали спать.

Я вскинул брови.

Он продолжил:

– Было место, что называли Тканью Реки. Поток воспоминаний, эмоций, времени. Источник всего.

– Река?.. Здесь?

Он кивнул.

– Она текла между мирами. Говорят, если войти в неё – можно увидеть свою настоящую душу. Не маску. Не набор имплантов. А ядро. Но не каждый возвращался. Иногда поток затягивает. Иногда – человек не выдерживает увиденного.

– А ты… ты видел её?

Он замолчал. Потом выдал:

– Я проводник. Я вижу только путь. Не истину.

Ночь. Песок холодный. Огонь трещит.

Проводник сидит напротив, грея руки в перчатках без пальцев.

Я не чувствую страха – фляга всё ещё работает. Но внутри гложет пустота.

– Кто ты? – спрашиваю я.

– Тот, кто потерял душу – чтобы проводить других.

– Почему ты помогаешь мне?

Он поворачивает голову.

– Потому что ты – носитель.

– Ты знал?

– Я чувствовал. С самого начала. Шёлковая душа пахнет не телом, а смыслом. Она зовёт.

Молчание. Пламя трещит.

– В Крае Бессонных, – продолжает он, – нет снов. Но иногда… кое-кто слышит голос. Ты его услышишь. Вопрос в том – готов ли ты понять, что он скажет.

Он замолкает.

Я смотрю на небо.

Звёзды кажутся ближе.

Здесь всё иное. Настоящее. Опасное. Без масок.

«Я иду туда, где не скрыться. Где душа не тайна, а свет. Или пепел.»

Уже скоро, возможно, впервые я встречусь с самим собой.

Мне показалось я увидел огни вдалеке – тонкие, как свечи на грани затухания и очертания высоких башен, будто затертых в песке.

– Это Линиум? – спросил я, затаив дыхание.

– Нет, – сухо ответил проводник.

– Тогда что это за город?

– Это ловушка пустыни. Это фрагмент чей-то памяти. Проекция. Пески увидели это однажды и теперь носят в себе. Все, что пережила пустыня за тысячи лет, всплывает обломками в ее зыбкой памяти то тут, то там. Некоторые принимают это за реальность. Теряются в миражах. Теряются навсегда.

Я смотрел на город – призрак. Башни дрожали, будто выдохнутые дымом. Глаза обманутые. Но сердце почему-то верило.

– А пустыня показывала реку, что была здесь когда-то? Ты видел ее? Поэтому ты знаешь про нее?

Он замолчал. Долго. Так долго, что я подумал, что он не ответит.

Но затем, не поворачиваясь ко мне, он произнес:

– Я знал реку еще до того, как ее поглотили пески.

Я напрягся.

– А что случилось? Почему она исчезла?

– Река не была из воды. Она текла из боли. Из любви. Из воспоминаний. Она была Тканью. Не тканью, как ты думаешь – шелковой, мягкой. Нет. Тканью мира. Связью между тем кем, ты был и тем, кем становишься.

Когда-то души были живыми. Люди приходили к реке и входили в нее не ногами, а сердцем. Они оставляли ей свои чувства, все что было тяжело нести. Река принимала, не судила. И возвращала обратно то, что человек забывал в себе: покой, истину, чистоту…

Он остановился. Его силуэт застыл на фоне луны. Я чувствовал, как внутри меня нарастает трепет.

– Но… все изменилось. Люди перестали приходить к реке. Перестали отдавать ей настоящие чувства. И река… пересохла. Не сразу. Сначала потускнела, потом стала мутной, потом затихла. А затем и совсем ушла. Как уходит тот, кто больше не нужен.

– Но у любой реки есть исток, – прошептал я.

– Да. Но источник этой – был в людях.

Я замер.

– Ты хочешь сказать…

– Пока были живы души, текла река. Когда их не стало – она исчезла.

– Навсегда?

Проводник медленно повернулся. Свет за его стеклянной маской потухал, как звезда на излете.

– Река не исчезла совсем. Она спряталась.

– Где?

– В том, кто еще способен чувствовать. Она прячется, ждет. Иногда… зовет.

Он отвернулся. Его плащ шевелился, как дыхание пустыни.

Я залез на высокий бархан и стал наблюдать за «сказками» пустыни. Ветер сыпал песок мне в лицо, но я смотрел на миражи и пытался услышать.

Что, если река помнит меня?

Что, если где-то в песках, под слоями забвения и лжи, она по-прежнему течет?

И тогда я услышал тонкую мелодию – еле уловимую, словно она сама боялась быть замеченной. Я вздрогнул: это была она! Та самая мелодия, что когда-то разбудила во мне чувства.

Воспоминания пронеслись сквозь меня словно ураган: окно, занавеска, мелодия, улица. Первый страх, первые слёзы, непонимание. А затем – решимость. Я вспомнил, как пошёл за ответами в башню, и как впервые осознал, что я – другой.

Глава 6.

Башня Регуляции.

Я стоял среди сотни таких же, как и я. Десятилетки.

Мы молча ждали своей очереди – в величественном зале, где стены словно дышали тканью. Колонны, изгибающиеся как живые, были похожи на скрученные нити – тугие, переплетенные, как будто кто-то ткал пространство само по себе. Наверху эти нити сплетались в нечто, напоминающее ветви дерева, формируя тяжелый свод, сквозь который просачивался слабый свет. Он падал на пол, покрытый множеством тонких корней – будто каждая из наших эмоций могла пустить росток.

Зал был погружен в полумрак. Ни одного яркого луча, ни одного отражения. Только сумрак, в котором чувства ощущались острее.

Наверное, именно этого добивались Ткачи – чтобы страх был чище, неразбавленным. Чтобы сканировать, вычленять, подавлять.

Посреди зала возвышалась Кабина Перешивки. Она напоминала кокон. Полупрозрачный, с тонкими нитями, спускающимися из купола. Они обвивали его, как лианы, как сосуды. Каждый раз, когда дверь кабины открывалась, она издавала глухой стон – будто сама страдала от происходящего внутри.

Что было внутри, я не знал. Но чувствовал нутром: туда заходят одними, а выходят другими.

Мы стояли молча.

Дети вокруг меня не дышали. Некоторые – уже не чувствовали. Но я всё ещё чувствовал. Мои ладони вспотели, сердце колотилось. И в этот момент корни у моих ног шевельнулись. Они расползались, как щупальца, и впивались в пол. Один из мальчиков рядом замер – корни уже оплели его лодыжки. Он попытался пошевелиться – и не смог. Его глаза широко раскрылись от ужаса.

Вот этого и ждали. Корни впитали его страх – и засветились изнутри, словно напитались чистым чувством.

Стражники с чёрными капюшонами молча подошли и унесли его.

Я понимал, что моё тело тоже выдаёт меня. Корни тянулись ко мне, словно чуют: во мне есть что-то не поддающееся перешивке.

В этот момент распахнулись массивные створки в задней части зала.

Вошли Ткачи.

Пять фигур – в длинных мантиях. Четыре – в чёрных, одна – в белой, с тяжёлым шлейфом, за которым тянулось нечто, похожее на шёлковую паутину.

На груди главного Ткача была прикреплена серебряная брошь – эмблема системы: круг, разделённый нитями. Он нёс Книгу Перешивок, толстый том с металлическими углами.

Они шли молча, почти не касаясь пола. Их лица были закрыты прозрачными масками, сквозь которые лишь угадывались движения губ.

Когда они поднялись на балкон, свод зала засиял, как жила, пульсирующая жизнью. Свет стекал по нитям и струился в кабину.

Дверь кокона открылась.

И тогда я впервые понял:

Он живой.

Он дышит.

Он впитывает.

Он меняет.

Главный Ткач поднял руку.

– Я приветствую вас на вашей второй церемонии перешивки, – произнёс он, открыв Книгу. Его голос был глухим, и в нём не было ни тени эмоции.

– Сегодня вы получите цель. Сегодня вы станете тем, кем должны быть. Душа – нестабильна. Она нуждается в правке. Перешивка даст вам смысл, направление и счастье. Ибо ничто не делает человека счастливее, чем знание, для чего он живёт.

Он закрыл книгу.

– Да начнётся перешивка.

Прозвучала музыка – жёсткая, как команда. Первый ребёнок вошёл в кабину. Дверь закрылась. Тишина. Он вышел с иным взглядом. Прямой спиной. Ровной походкой. Как будто в него вшили новую суть, а старая – испарилась. Так создавалась армия бездушных единиц. Стабильных. Безошибочных. Их больше не волновали ни мечты, ни музыка, ни странные вопросы перед сном. Каждый – теперь частью системы. Очередь сокращалась. Я знал – скоро мой черёд. И вот – он настал.

Меня подвели к кабине. Дверь открылась.

Внутри всё было чужим:

Стены – как будто из плоти. Медицинская кушетка, ремни, провода – и металлическая рука с иглами, затаившаяся в потолке. Ассистент – не человек, а полу-машина, помог мне лечь. Ремни затянули запястья.

Мне ввели препарат, притупляющий боль и страх. И тут рука машины опустилась.

Я должен был быть спокоен. Но вместо этого – я закричал. Во всё горло. Грудью. Душой. Это не был обычный крик. Это был выплеск живого.

Машина замерла. Ассистент отшатнулся.

Я почувствовал, как во мне что-то рвётся наружу. Сердце билось так, что казалось – сейчас сломает рёбра. Я вырвался. Разорвал ремни. Сбил ассистента с ног. Рванул к двери. Она открылась. Все глаза в зале – сотни, тысячи – повернулись ко мне. Но в них не было осуждения. Не было ужаса. Не было ничего.

– Схватить его! – закричал главный Ткач, поднимаясь с трона.

– Живо! Он нестабильный!

Я знал: пол – это смерть. Корни схватят. Я прыгнул на корпус кабины, оттолкнулся и взобрался вверх – по своду, по нитям, по собственной панике.

Разбил витраж. Стекло осыпалось осколками.

Воздух. Свобода. Ветер.

Стража уже снаружи.

– На крышу! Быстро!

Но я знал путь. Я бывал здесь тайно – лазил в архивы, искал ответы. Я знал стену, по которой можно спуститься. Я прыгнул. Приземлился. Бежал.

И с тех пор меня больше никто не видел.

Так я исчез. Для них. Для мира. Для себя.

Глава 7.

Пески поглощения.

Я проснулся от боли.

Тупой, жгучей, будто в грудь вбили клин из песка и соли.

Мне не хватало воздуха. Я жадно хватал его ртом, как выброшенная на берег рыба.

Сердце колотилось – не просто сильно, а неправильно, сбиваясь, как если бы внутри меня барабанил кто-то чужой.

Пот стекал с меня холодными нитями, впитываясь в горячий песок.

– Что происходит?.. – прохрипел я, едва слышно.

Проводник даже не обернулся. Его силуэт был всё таким же – тень на фоне мрака, вросшая в бархан.