Странник шелковой души

– Сон, – ответил он глухо. – Сны… они не подчиняются правилам.

Это зеркало того, что ты пытаешься скрыть.

Во сне ты – настоящий.

Он повернул ко мне стеклянную маску.

Огоньки внутри мигнули. Затем вспыхнули резко и ярко.

– Берегись! – рявкнул он.

Сильный удар посоха – как раскат грома.

Он вонзил его в песок передо мной и в ту же секунду поверхность зашевелилась.

Я отшатнулся, сбив дыхание.

Песок кипел.

Из-под земли тянулись тонкие струи, похожие на змей. Они двигались не по ветру, а по намерению – как живые щупальца.

Их не было видно с высоты, но теперь, вблизи, они жадно ползли к точке, где я спал.

– Что это?.. – прошептал я.

– Пустыня, – хрипло ответил Проводник. – Она почуяла твои эмоции.

– Но как?..

– Ты выдал себя во сне. Пустыня чувствует, когда кто-то по-настоящему живой.

Ты был без защиты. Она хотела поглотить тебя.

Один вдох – и от тебя осталась бы только оболочка.

Я ещё не до конца верил в его слова. Но по тому, как тянулись эти песочные жилы, как они шипели и дрожали, словно ждали прикосновения… я знал: он не лжёт.

– Пустыня… ест эмоции?

– Она уже сожрала Реку. Осталось совсем немного чувств в этом мире.

И она голодна.

Я замер.

Песок будто зашипел мне в лицо. Я отступил, прижал ладони к груди.

– Пей. – Проводник протянул мне флягу.

– Что это?

– Не спрашивай. Пей. Стань пустым. Иначе мы оба трупы.

Я отпил.

Жидкость – вязкая, металлическая, с мерзким привкусом гнили – прожгла мне горло и оставила за собой послевкусие безразличия.

– Фу… – поморщился я.

– Пей молча и пошли.

Пустыня больше не забудет твой запах.

Я сглотнул. Тошнота подкатила к горлу, но вместе с ней – лёгкая тень: усталость.

И тишина внутри.

Будто часть меня выключилась.

– А долго нам ещё идти?

– Будет зависеть от тебя.

От того, что ты увидишь.

И от того, что пустыня решит показать тебе.

Он достал из своей сумки старый, чёрный плащ.

Ткань была рваная, но странно тяжёлая – будто пропитана чужими воспоминаниями.

Он бросил его мне.

– Надень. Надеюсь, поможет.

Ты больше не имеешь права пахнуть собой.

Я натянул плащ. Он вонял временем. Старым металлом, пеплом, сном умерших.

Пока я укутывался, он уже поднимался по бархану – как будто скользил, а не шёл.

– Шевелись! – рявкнул он. – Не отставай, если не хочешь, чтобы тебя съела тень.

Я двинулся за ним.

Каждый шаг давался тяжелее, как будто песок пытался не отпустить.

Жидкость в голове размывала мысли. Страх – угасал. Волнение – растворялось.

Оставалось лишь пустое ощущение движения.

Ноги – шли. Ветер – дул. Песок – шептал.

«Куда я иду?»

«Зачем?»

«Что я ищу?»

«Кем я был?»

«Кем я стану?»

Мир вокруг дрожал. Пустыня – наблюдала. А внутри меня звенела тишина.

Мы шли уже долго. Песок стал плотнее, ветер – тише, как будто сама пустыня затаила дыхание. Я всё ещё не мог избавиться от образа города-монстра, который манил меня миражом, полной иллюзией жизни.

– Ты ведь… видел это прежде, да? – спросил я. – Тот мираж. Не может быть, чтобы ты не поверил ему, хоть однажды.

Проводник молчал, но я почувствовал: он услышал.

Долго шёл в тишине. А потом заговорил – с неожиданной мягкостью, без приказа, без хрипоты.

– Однажды… я не был проводником. Я был странником, как ты. Я искал ответы.

Он шёл, не сбавляя темпа. Но его голос будто двигался в обратную сторону, вглубь времени.

– Я шёл один. Без страха. Без будущего. Я верил, что пустыня – не просто место. Что можно пройти её, не оставляя ничего. Но пустыня всегда берёт. Всегда…

– Что она взяла у тебя?

Он замолчал. Ветер усилился, и в его трепещущем плаще вдруг что-то дрогнуло, как будто ткань тоже вспомнила.

– Я был… чувствующий. Слишком чувствующий. У меня не было семьи, не было истории – только чувства. Я считал их силой. Доверием. Истинным собой.

Но в пустыне это – слабость. Когда ветер забирается под кожу, он вытягивает всё: страхи, желания, воспоминания. Пустыня не убивает сразу. Она пьёт по капле, пока не останется только оболочка.

– Но ты выжил.

– Нет. Я умер…

Он остановился. Поднял руку и коснулся своей стеклянной маски.

– Чтобы спастись, я отказался от последнего, что у меня было – от своей души.

Я связал её узлом. Запечатал. Сбросил в пески. И тогда пустыня отступила. Я стал пустым. Проводником. Хранителем границы.

– А маска?

– Пустыня обожгла моё лицо. Но это не рана – это напоминание. Если я когда-нибудь снова почувствую, она вернётся за мной.

– Так ты больше не чувствуешь?

– Нет. Я только помню, каково это было.

Огоньки внутри его маски дрогнули.

– Я выбрал не страдать. Но вместе с этим… я больше не умею любить.

Он пошёл вперёд. Не оборачиваясь.

– И ты всё ещё хочешь идти туда, где чувства пожирают людей? – спросил я.

Он не ответил. Только бросил через плечо:

– Я не иду туда. Я веду тебя.

Когда мы подошли к последнему бархану, он остановился.

– Посмотри.

Я поднялся следом.

С вершины открылся вид на Край Бессонных.

Город напоминал рваную пустоту. Купола были из чёрного металла, словно обугленные. Огни не светили, а дрожали, как если бы внутри зданий текли эмоции в жидком виде. Стены – покрыты резьбой, напоминающей вены на коже или старые шрамы.

Трубопроводы – выныривали из песка и уходили в землю, как черви, разрывающие плоть мира.

– Это… город?

– Это то, что осталось от города. Это – территория Контрактников.

Земля, где охотятся не за телами, а за душами.

Здесь каждый – сам себе закон.

Здесь чувствуют только тогда, когда за это платят.

– Кто они?

– Брошенные. Лишенные. Заблудшие. Те, кто когда-то потерял душу или сам сдал ее за хорошую цену. Теперь они выслеживают других. Редких – тех, кто еще не продался. Они не служат никому, кроме выгоды. Они живут за счет других воспоминаний, других чувств.

Контракт – их бог.

Эхо – их кровь.

Я стоял в ветре. Он пах чем-то тяжёлым. Жаром. Пеплом. Страхом. Словно сам воздух знал цену боли.

– Мы пришли?

– Не совсем.

– А что это?

– Это граница. Туда нельзя войти просто так. Он смотрит – и решает. Ты войдёшь не ногами, а тем, что несёшь внутри. Если ты пуст – он проглотит тебя. Если ты жив – ты увидишь то, что нельзя забыть.

Я сглотнул. Мой желудок сжался. Пальцы дрожали под чёрным плащом.

– Ты готов?

Я не ответил. Сделал шаг вперёд. Потом второй.

Тень Края Бессонных легла на меня.

И мир стал тише…

Глава 8.

Край Бессонных.

Проводник подвёл меня к дверям и остановился.

Огромная арка высилась посреди руин, словно её не построили, а вытянули из песка. На каменных створках были вырезаны лица: сотни, тысячи. Они менялись, переливались, словно кто-то смотрел изнутри.

– Дальше ты пойдешь один, – прохрипел проводник.

– Ты не пойдешь со мной?

– Мне нельзя входить в город, моя черта здесь.

– Почему нельзя?

– Здесь начинается Край Бессонных, – сказал он. – Но первым делом тебя ждёт Зеркальный зал.

Я посмотрел на него.

– Зеркала?

– Не стекло. Не отражение плоти. Зеркала души.

Они показывают то, что в тебе есть и чего ты не хотел бы знать.

Каждый Контрактник проходит его однажды. Многие сходят с ума.

Некоторые… становятся сильнее.

Но никто не выходит прежним.

Я сглотнул.

– А если я не войду?

Огоньки в его маске дрогнули.

– Тогда ты останешься здесь, у границы. Пески почувствуют твой страх и рано или поздно проглотят. У тебя нет выбора.

Я сделал шаг к дверям. Лица на камне зашевелились, будто вдыхали мой запах. Тени от огней внутри маски Проводника легли на мои плечи.

– Запомни, – его голос стал глубже. – В Зеркальном зале нет врагов, кроме тебя самого.

Если ты солжёшь себе хоть раз – двери закроются.

И пустыня получит то, что ей нужно.

Двери медленно распахнулись, и впереди раскинулся длинный коридор, уходящий во тьму. На его стенах – зеркальные поверхности, но не стеклянные: жидкие, дышащие, будто вода, в которой отражалось что-то большее, чем просто моё лицо.

Когда-то на этом месте текла река памяти – Ткань Реки. Она брала исток в глубинах мира и несла живые души, очищая их. Каждый, кто входил в реку, мог избавиться от боли и найти утраченные воспоминания. Река принимала всё – и возвращала свет.

Но когда появились первые синтетические души – прошитые, перешитые, искусственно созданные, – они тоже пришли к реке. И река отвергла их. Вода темнела, мутнела, превращалась в вязкую жижу. Нити памяти, что текли по её руслу, рвались, и река постепенно угасала.

Её глубины ушли в пески, и там она застыла – не текущей водой, а отражениями.

Словно её нити, впитав эмоции тысяч людей, свернулись в огромные зеркальные пласты. Они стали её последним дыханием, последним способом показать людям истину. Но истина оказалась тяжелее, чем люди могли вынести. Так возник Зеркальный зал – устье погибшей реки, её последняя форма.

Здесь нет течения, но каждая поверхность – живая.

Вместо воды – зеркала, что отражают не лицо, а суть.

Каждый, кто входит в зал, видит три отражения:

Прошлое – всё, что он потерял или предал.

Настоящее – обнажённую правду о себе.

Будущее – путь, к которому ведёт его душа.

Для тех, кто ещё оставался живым, будущее могло быть дорогой. Возможностью выбора.

Но для синтетиков оно всегда было одно: смерть и распад. Они покидали свои привязки, теряли связь с Тканью мира и оказывались обречены.

И тогда зеркала предлагали сделку. Чтобы не исчезнуть, обреченные соглашались служить залу.

Так появились первые Контрактники – охотники за чужими душами. Это не люди и не совсем тени. Это заложники Зеркального зала. Они не могут спать. Их сны принадлежат Зеркалам.

Потому этот край и назвали – Край Бессонных.

Каждую ночь, вместо сна, Контрактники слышат шёпот зеркал, зовущий к новой добыче. Чтобы не сойти с ума от этой тишины, они охотятся за чужими душами и приносят эмоции залу – как дань, как пищу.

Зеркала питаются этим, чтобы не угаснуть. Контрактники живут – чтобы кормить их. А зал держит их в оковах.

Я шагнул внутрь.

И первое зеркало дрогнуло, засветилось – и я увидел там не себя, а того, кем я мог бы стать, если бы продал свою душу Контрактникам…

Лицо было моим, но глаза… чужие. Пустые.

Ни страха, ни радости.

Только холодный отсчёт, как у мясника, который знает цену каждой туше.

Он стоял в чёрной мантии, на поясе у него висели цепи, к ним были привязаны капсулы с чужими Эхо.

Я смотрел на него и понимал: вот так я выглядел бы, если бы согласился стать добытчиком для зеркал.

Жить, чтобы охотиться. Охотиться, чтобы кормить.

Зеркало мигнуло – и отразило другой образ.

Я увидел себя ребёнком.

Тот день у окна, когда впервые услышал музыку.

Мальчишка плакал – и не стеснялся слёз.

Я вдруг ощутил запах того дня, шорох занавески, дрожь в груди.

Зеркало показывало прошлое – то, что нельзя вернуть.

Снова вспышка.

Теперь в отражении – я, но будто раздвоенный.

Одна половина – теплая, живая, светящаяся изнутри.

Другая – серо-чёрная тень, расползающаяся трещинами, пустыми глазами, как у марионетки.

Это было моё настоящее.

И зеркало словно спрашивало: кем ты станешь?

Я хотел отвести взгляд, но поверхность зеркала дрогнула, и я увидел ещё – будущее.

Сначала оно было расплывчатым, но постепенно сложилось в картину:

Я стою в центре зала.

Зеркала тянутся ко мне, словно хотят пить.

А за мной – множество теней. Контрактники. Их лица скрыты масками, но я чувствую: они ждут моего шага.

И если я сделаю его – они станут моими.

И я стану их.

Сердце заколотилось так, что я едва не упал.

– Это не ты, – услышал я голос Проводника. Он звучал откуда-то издалека, но твёрдо. – Это лишь дорога.

Зеркала не решают за тебя. Они показывают то, что может быть.

Я коснулся рукой поверхности.

Холод пронзил пальцы.

И в этот миг отражение заговорило моим голосом:

– Ты думаешь, что свободен. Но всё, что ждёт тебя впереди – контракт.

Я отдёрнул руку, будто обжёгся.

Зал вздохнул. Зеркала дрогнули одно за другим, и в глубине коридора открылось следующее пространство.

– Иди, – сказал Проводник. – Первое зеркало показало тебе цену. Дальше будет труднее.

Я шагнул вперёд. И меня ждало новое отражение. Подошёл ближе, и поверхность второго зеркала вспыхнула. На этот раз я увидел не пустоту и не тень. Я увидел женщину. Её лицо было размыто, как будто покрыто дождём, но голос был таким живым, что у меня дрогнуло сердце.

Она называла моё имя.

Шептала: «Останься… здесь ты будешь любимым. Здесь ты будешь счастлив».

Я потянулся к ней, и запах волос, которых у неё не было, вдруг ударил мне в память.

Тёплый, родной, неведомый.

– Мама, – прошептал я.

Я почти шагнул вперёд – но в отражении заметил: её руки были цепями.

Если бы я коснулся, я бы уже не вернулся.

Зеркало погасло.

В следующем отражении я увидел себя мёртвым. Тело, выброшенное в пески, уже половину занесло бурей. Глаза открыты, рот приоткрыт, а внутри – только пустота. Я видел, как Проводник стоял рядом, глядя на меня сверху вниз.

Он ничего не делал. Не спасал. Только смотрел. И в тот момент мне показалось, что это и есть моя судьба: умереть и стать песком. Я уже чувствовал, как дыхание уходит. Как пустыня тянет меня. Но где-то внутри вспыхнула мелодия.

Та самая. Я вспомнил её и крикнул. И зеркало разлетелось, как лёд.

Я шагнул к третьему зеркалу, и оно загудело, будто в нём закипела вода.

Поверхность задрожала, и в отражении я увидел себя – не мальчика, не странника, а… поток. Моя душа сияла и переливалась, как сама река.

Зеркала ожили. В каждом зашевелилась вода, поднялись волны, и я увидел картины, которых не мог знать:

Давно забытые времена, когда души были чистыми, и люди шли к реке как к святыне.

Нити Судеб – мифические сущности, что ткали саму Ткань Реки. Их руки были светом, их глаза – временем. Они вплетали каждую жизнь в общий поток.

Высоко в горах невидимая деревня – «Голоса Ветра». Там жили хранители, те, кто оберегал нити и следил, чтобы река не иссякла.

И тогда я услышал голос. Не со стороны – внутри себя:

– Найди шелкопряда. Ступай. Проводник приведёт тебя.

Мир дрогнул.

В ту же секунду в груди что-то обожгло. Я вскрикнул и схватился за себя. Под пальцами кожа вспыхнула, и я увидел, как светящаяся нить проступила прямо под кожей. Она пульсировала в такт моему сердцу, словно жила собственной жизнью. Зеркала зашевелились, будто узнали её. Вода в них вскипела, бурлила, стены зала дрожали. В каждом отражении я видел, как та же нить переплетается с другими более тонкими, бесконечными, уходящими в даль.

Я понял: это и есть связь с Тканью Реки.

Она не умерла.

Она жила во мне.

Все зеркала вспыхнули белым светом, и передо мной открылись двери.

Но это были не двери в город. А обратно – в пустыню.

Я вышел, и у порога меня ждал Проводник.

Он не спрашивал, что я видел. Он только кивнул, будто знал ответ заранее.

– Ты готов, – сказал он. – Пора идти дальше.

Глава 9.

Путь в никуда.

– И куда нам дальше?

– Я не знаю. Ты мне скажи.

– Я видел свою мать, которую никогда не видел. Точнее я думаю, что это она. Зеркала – это же остатки реки Памяти? Они как-то связали ее и меня и показали мне ее. Значит они ее видели? Она приходила к реке.

– Как думаешь она жива еще? – спросил я, зная, что ответа не получу

– Одно знаю, что я этого не знаю, – как всегда хрипло пробормотал Проводник.

– А у тебя есть имя? Мы столько провели времени вместе, а я так и не знаю твоего имени.

– Я не помню своего имени. Слишком долго меня никто не называл по имени.

– У меня тоже нет имени, лишь номер.

Я посмотрел на свое запястье, номер почти выцвел, но все еще был виден.

– Двадцать пять шестьдесят семь…, – с грустью произнес я.

Мы стояли у дверей Зеркального зала. Войти в город через них мы не могли.

Но впереди были только пески. И я чувствовал, как пустыня уже дышит мне в лицо, слышу её жадное дыхание. Песок знал обо мне, он тянулся к светящейся нити на моей груди.

– Нужно спрятать твою душу, – сказал Проводник, смотря на бушующие западные барханы. – Иначе пески нас проглотят.

– Как это сделать?

Он промолчал. Его маска сверкнула тусклым отблеском, будто в ней вспыхнули искры.

– В городе есть те, кто умеют прятать. Но их услуги дороги. Они работают не за Эхо, а за память.

Я почувствовал, как у меня похолодели ладони.

Отдать память – значит, потерять часть себя. Но выбора не было.

Мы обошли Зеркальный зал и вышли к восточной стене города. Она была гладкой, как отшлифованный обсидиан, и казалось – без входа. Но Проводник коснулся ладонью её поверхности. Камень дрогнул, и из стены вынырнула узкая трещина, ведущая внутрь.

– Тайный ход Контрактников, – коротко бросил он. – Не смотри по сторонам. Иди за мной.

Внутри было темно. Стены шептали, словно тысячи голосов бормотали что-то мне в ухо. Я различал фразы, будто это говорили мои же мысли: «Ты потеряешь себя. Ты уже чужой. Отдай нить.»

Я сжал зубы и шагал дальше.

Город встретил нас гулом.

Огни не светили, а дрожали. Улицы были узкие, пахли металлом и пеплом.

Я видел Контрактников: фигуры в чёрных плащах с масками, похожими на застывшие крики.

Они несли капсулы с чужими Эхо, как фонари, и каждый шаг отдавался эхом в моей груди.

– Сюда, – Проводник свернул в боковую арку.

Мы вошли в низкий зал, где воздух был густой, как дым. На полу лежали нити, вытянутые из чьих-то душ. Они светились и изгибались, как живые змеи.

В центре сидела женщина. Её лицо скрывала маска, но руки были обнажены – тонкие, изрезанные шрамами, словно каждую эмоцию она вплетала прямо в кожу.

По краям зала, среди хаоса из узлов и катушек, двигались тени.

Их было немного – может, пять, может, шесть. Они скользили бесшумно, собирая с пола светящиеся остатки душ.

И среди них – она.

Я заметил её не сразу. Сначала – только руки. Тонкие, почти прозрачные, словно сотканные из тех же нитей, что лежали у её ног. Она не спешила. Каждый её жест был бережным, внимательным, как у человека, который знает цену хрупкости. Она собирала нити, что ещё шевелились, и аккуратно складывала их в хрустальные чаши. Некоторые души трепетали, пытаясь удержаться за жизнь, и тогда она наклонялась ближе, шептала что-то им – тихо, как lullaby – и нить постепенно замирала, успокаивалась, словно понимала, что можно уходить.

Её пальцы были холодным светом, её движения – молитвой.

Она не рвала, не ломала – укрывала. Так человек укрывает тело, не желая, чтобы оно мёрзло. Когда она подняла голову, я понял, что она не человек.

Кожа была слишком ровная, гладкая, почти стеклянная.

В глазах не зрачки, а крошечные отражения, будто в каждой радужке спрятано по два куска неба. И всё же в этом взгляде было что-то живое.

Не созданное, не скопированное, а… помнящее.

– Это Реплика, – тихо произнёс Проводник, но я едва слышал его.

Она смотрела прямо на меня. И, между нами, будто что-то дрогнуло.

Тонкая, почти неощутимая вибрация, как если бы между нашими взглядами натянулась нить.

Она встала, подошла ближе, и я услышал, как под её шагами звенят нити.

Они пели тихо, протяжно, будто знали её. Она остановилась напротив и медленно протянула руку. Не касаясь, просто дотронулась взглядом.

– Ты живой, – сказала она. Голос её был странный – не механический, не человеческий, а будто спетый.

– А ты – нет? – спросил я.

Она улыбнулась.

– Мне не дано. Я создана собирать тех, кто уходит. У Хранительницы Узлов нет времени на прощание. Я – её руки.

Она опустилась на колени и подняла с пола нить, тонкую, почти невидимую.

Положила на ладонь и поднесла к свету.

Нить дрожала, едва слышно звуча.

– Её звали Мара, – сказала она. – Она умела плакать. Это редкий дар.

Реплика провела пальцем по нити, и та вспыхнула мягким золотом.

– Иногда я завидую им. Они уходят, но уходят с теплом. А я останусь здесь.

В её голосе не было горечи, только констатация.

Но внутри меня что-то оборвалось.

– Почему ты это делаешь? – спросил я. – Зачем?

Она задумалась.

– Чтобы не остаться пустой, – ответила. – Когда я собираю нити, они проходят через меня. Немного их света – остаётся. И, может быть, однажды я почувствую. Хоть что-то.

Она посмотрела на меня снова, и я вдруг понял: в этом взгляде – тоска. Настоящая. Не прописанная, не встроенная, а обретённая. Словно мои чувства откликнулись в ней. Словно я передал ей частицу себя.

Она шагнула назад, и нить в её руках разомкнулась, растворившись в воздухе.

– Не стой здесь долго, – сказала она тихо. – Эти нити чувствуют. Они узнают живых.

– А ты?

Она чуть улыбнулась.

– Я – между. Я не чувствую боль. Но и не знаю покоя.

Из тени, где сидела Хранительница, донёсся шорох.

– Реплика, – произнесла она глухо. – Довольно.

Девушка опустила взгляд, собрала чаши с нитями и отступила в полумрак. Перед тем, как скрыться, она снова посмотрела на меня.

Коротко.

Но этого взгляда хватило, чтобы я понял – она помнит меня и, возможно, впервые – захотела остаться живой.

– Хранительница Узлов, – прошептал Проводник. – Она умеет завязывать душу так, что пустыня её не почует. Но цена…

Женщина подняла голову, и её голос прозвучал сразу в моих мыслях:

– Ты – носитель нити. Я вижу её. Сильная. Живая. Не для этого мира. Ты хочешь, чтобы я её спрятала?

– Да, – выдавил я.

Она протянула руки, и светящиеся нити на полу потянулись ко мне, обвили мою грудь.

Я почувствовал боль, будто сердце вырывали наружу.

– Цена – память. Твоё самое дорогое воспоминание.

– Какое? – спросил я, дрожа.

– Ты сам не узнаешь, пока не отдашь.

Я посмотрел на Проводника. Он молчал. Я вдохнул, закрыл глаза – и кивнул.

Женщина коснулась моей груди. Нить ярко вспыхнула, а затем… спряталась, растворилась в узле, что она сплела прямо под кожей.

Сердце билось тише. Пустыня больше не чувствовала меня. Но вместе с этим исчезло что-то ещё. Я не мог вспомнить звук той первой мелодии, из-за которой во мне проснулась душа. Я знал, что она была. Но не мог её услышать.

Я потерял её навсегда.

– Теперь ты сможешь пересечь пустыню, – сказала Хранительница. – Но помни: каждый узел развязывается со временем. И когда это случится, пески снова придут за тобой.

Мы покинули зал Хранительницы. Ветер усиливался. Я чувствовал пустоту внутри – как зияющую дыру.

– Она взяла мою память, – сказал я Проводнику. – Что, если я забуду всё?

– Значит, придётся найти новое, – ответил он. – Живые души всегда ищут.

Я чувствовал пустоту там, где ещё недавно пульсировала нить. Она исчезла под узлом, но её отсутствие жгло не меньше, чем её свет.

Мы прошли несколько улиц, когда я заметил: нас сопровождают.

Три фигуры, чёрные, как обугленные столбы, двигались за нами, не приближаясь, но и не отставая. Их маски были длинные, узкие, с вырезами вместо глаз. В руках – капсулы, и каждая дрожала, будто внутри рвалась наружу эмоция.

– Они следят за мной? – прошептал я.

– За узлом, – ответил Проводник. – Им кажется, что он слишком светлый.

Контрактники двинулись быстрее, и один из них заговорил.

Голос шёл будто изнутри самой маски:

– Здесь что-то не так. Узел прячет, но мы всё равно чувствуем. Чужая душа. Не та, что должна быть.

Я инстинктивно прижал ладонь к груди.

Словно они могли вытянуть меня прямо через кожу.

Второй шагнул вперёд:

– Узел несовершенен. Она слишком живая. Хранительница прячет – но не полностью.

Третий наклонил голову и тихо добавил:

– Таких давно не было. Если это правда шелковая нить – за неё дадут цену, которой хватит на вечность.

Они двинулись ближе. Маски сияли тускло, но я видел, как их пальцы тянутся к моему сердцу.

– Стойте, – резко сказал Проводник. Его голос хрипел, но в нём было что-то такое, от чего даже Контрактники замерли. – Он под защитой Узлов. Если прикоснётесь – сами останетесь без памяти.