Доктор Ланской: Тайна Кондитерской фабрики Елисеевых. Часть 2

Подобные экземпляры уже валялись с другой стороны сада: один с какой – то дамой, второй — у пруда, разговаривая с лебедями, а третий — около ворот.

И вдруг на лицо Михаилу упало что – то ледяное.

Он открыл глаза — и его передернуло

Снег!

Он пришел сначала в Столицу, потом в Дельбург — они и выезжали в снегопад в Инноково и были рады, что на юге все еще была привычная осень, — а теперь морозы добрались и до деревеньки, где они праздновали венчание сестры

Первый снег

За спиной Михаила раздался всхлип и шепот Владимира, после чего зонтик упал в мокрую траву, а фата скрыла не только темный силуэт, но и противный лично Елисееву поцелуй двух чужих друг другу людей, которые не побоялись даже бога...

***

(спустя10 лет)

Не довольно ль вы прошлое нежили ,

К былому льнули , как дети ?

Не прекрасней ль мир нынешний , нежели

Мертвый хлам изжитых столетий

Валерий Брюсов «Не довольно ль вы прошлое нежили...»

Года пронеслись так быстро, что Михаил даже и не успел сообразить, как получил титул князя, как отец принял позор на свою голову, сдержав тем самым слово и признав один из своих грехов молодости «официально».

Константин кусал локти и точил зубы на новоиспеченного старшего братца, матушка лишь усмехалась, так как была восхищена прытью пасынка, а Игнат смотрел на Михаила с некоторым презрением. Но чаще — с дьявольской ухмылкой. По документам его признали, только вот в доме — возненавидели.

И тогда Михаилу пришлось вскорости искать пути отступления.

На деньги, полученные за «моральные неудобства», Михаил смог снять квартиру в Дельбурге, почти в самом центре, а по протекции отца и его друзей — пристроился в комитет по качеству, где и стал набираться опыта. Но лишь для того, чтобы потом применять его на фабрике в центральной части материка.

В этом же комитете он вскорости обзавелся постоянной возлюбленной, которой по прошествии двух лет сделал предложение. И девушка, дочка высокопоставленного чиновника Столицы, не стал отказывать. Прибрав к рукам Михаила, он быстро обучил его бюрократическим процессам, подделкам и фальсификату, отчего стал спать спокойнее: зятек – то не сдаст

Но суд состоялся намного раньше

Приговор, каторга, а там и смерть

Михаил стал полноправным хозяином в огромном доме своей супруги, оформив документы. А через три месяца получил в подарок еще и первенца — красивейшую дочь, на которую почти сразу положили глаз многие его новые знакомые, у кого недавно родились сыновья.

Через пять лет родился долгожданный сын, а за ним, через год, еще одна дочь. Михаил был не против. Третий ребенок в его планы не входил, но он согласился принять.

На шестой год совместной жизни супруга заболела и, сколько бы денег Михаил ни отдавал, девушка зачахла и умерла в госпитале Петрарка от чахотки. Похоронили быстро, траур Михаил на себя навесил на целых три года. Детей с няньками и гувернером отправил в загородное имение, к еще живой бабушке, а сам отправился в Дельбург.

Никто не знал из домочадцев, но пришло письмо и было оно

— Как избивает?!

— Вот так, отец, — Михаил посмотрел на старика, у которого сразу сверкнули злобой глаза.

— Мою дочь?! Пальцем тронуть смел?! Наглец! Паршивец! Собирайся! Едем! Сейчас же!

— Не стоит так спешить, — вдруг раздался голос из приоткрытой двери.

Если бы старик Елисеев мог запустить своими дряхлыми руками в пришедшего своей тростью с металлическим золотым набалдашником, он бы сделал это без промедления. Но Михаил, поддержав отца и тем самым остановив его от необдуманных действий, посмотрел на вошедшего Владимира Штильца с настоящим восторгом.

Этот эпатажный павлин умел появляться эффектно и ровно в тот момент, когда был нужен.

Владимир вошел, цокая каблуками туфель и иногда специально отчеканивая дробь по половицам уже своей тростью, в которой была запрятана рапира, после чего искренне посмотрел на старика Елисеева и, склонив голову в знак уважения, сказал:

— Я не отказался от Дарьи даже после ее обручения с Аркадием, — заявил властно Штильц. — И мы переписывались. И я знаю все: и о побоях, и о другом насилии, впоследствии коего на свет появился и первенец их, и следующие близнецы.

И тут Михаил, удержав на ногах отца, вдруг посмотрел с правильным взглядом на Штильца, и тот умолк. Лишь молча положил на стол промышленника доказательства, писанные почерком Дарьи, и после этого заметил:

— Михаил, выезжаем. Господину Елисееву тащиться туда нет смысла.

— Я до Герштадта доеду! — вырвалось у старика. — Я не развалина!

— Они не там, — выдал строго Штильц.

Михаил бросил на него злобный взгляд, но Владимир, отодвинув парня от отца, посмотрел в глаза Елисееву – старшему и заметил:

— Отдайте мне ключи, иначе рискуете остаться без вашей овечки.

И тут старик, схватив Штильца за копну пшеничных волос, притянул к себе с такой силой, что Владимир упал на одно колено. Трость выпала у него из рук, и он оперся ладонью в колючий ковер у ног Николая Павловича, после чего попытался поднять глаза, но генерал лишь зло прошипел:

— Ты кому тут приказывать вздумал, отродье? Не забыл ли, как я тебя спас от порки тридцать лет назад? Коли бы не мое слово, гнить бы тебе на каторге вечной! А как вытянул в Парламент? А как помог с землей на востоке?! А как перед Королем защищал за твои пьянки да гулянки по борделям Столицы?! Не забыл?! — он тряхнул Штильца так, что у Михаила создалось ощущение, что у мужчины в черепной коробке взболтался мозг. — Молчи, покуда я добр. А не то я быстро отошлю в Канцелярию письмецо. А поверь, этот щеночек Драгоновского быстро тебя оприходует Не успеешь пикнуть, а под тобой упадет дощечка, а на шее затянется петелька вот так!

Старик затянул сзади нашейный платок Владимира, и тот ощутил короткий приступ удушья. Генерал почти сразу его отпустил, но эффект оказался волшебным. Штильц подобрал свою трость, затих в углу кабинета, а Михаил, подойдя к отцу и упав на одно колено, попросил:

— Позволь взять оружие умоляю. У меня есть грешок перед Дашей я должен ей

— Знаю, — вдруг смягчился резко старик, проведя п волосам Михаила. — Искупай иди. Но своими силами. Прячь дочку мою где хочешь, но так, чтобы Павловы искали столетие, а не нашли.

— Понял, — решительно сказал Михаил. — Владимир, идемте. Времени терять нельзя.

Штильц лишь кивнул и направился следом за Елисеевым, однако ни один из не увидели, как старик Николай Павлович, усевшись в кресле поудобнее, перекрестил в дорогу обоих.

Ссорами они удовлетворяться потом вдоволь, а вот жизнь дочки могла и оборваться

***

Владимир Штильц не стал скупиться и прятаться.

Черная карета с характерными узорами, которую знали во всей Столице, выехала из города ровно в полночь, а в Цветаево была ближе к рассвету. Лошади гнали всю ночь, карета подпрыгивала на снежных ухабах, но Владимиру было все равно.

Достав на подъезде револьвер и зарядив его шестью патронами, он щелкнул барабаном и спрятал оружие под пальто. Михаил лишь недоуменно на него посмотрел, но Штильц прошептал:

— Если он ей что – то и правда сделал, ему не жить

— Вы

— А вы будете молчать, — вдруг строго сказал Владимир. — Лучше его тут прикончить, чем эта гниль будет преследовать мою Дашу всю жизнь. Ее страх или одна паршивая шкура? Не знаю, как вы, Михаил Николаевич, но я выберу избавить мир от сей гадости.

— Тогда хотя бы не на моих глазах.

— Это легко.

И слова Штильца оказались для Михаила воистину пророческими.

Пламя вздымалось над Цветаево почти всю ночь до и приезда и все утро, пока местные жители не смогли доехать до пожарных в Пирогово и известить их о случившемся.

Но когда они приехали, то нашли лишь три трупа Один взрослый и два маленьких, укрытые простыней. В окнах уже догорали обои и деревянные рамы, оседала на второй этаж крыша со своими погнутыми перекладинами и балками, а по округе разносился аромат горелой бумаги и мяса.

Пожар унес все, что смог, но лишь одну жизнь не смог забрать в ад

Никто даже и подумать не смог, что черная карета с двойкой вороных жеребцов уже стоит в дальнем пригороде Дельбурга, в безымянной глуши, где Владимиру удалось разыскать себе территорию для постройки загородной резиденции год назад.

Небольшой двухэтажный домик, смахивающий больше не таверну с постоялым двором, вокруг которого только и успели, что возвести добротный кирпичный забор с чугунными оградами.

Лошадям дали лучшего сена, карету уже ремонтировал кучер, проверяя ее перед грядущей ночной поездкой, а Владимир, омывая руки, лицо и шею, уже не знал, какой ему еще водой на себя плескать, дабы смыть ту грязь, на которую он пошел этой ночью.

Жалел ли он о том, что удушил Аркадия в горящем доме, тем самым добив его самостоятельно и лишь сего греха души Дарьи? Нет, не жалел. Жалко ли ему было погибших ни за что близнецов Павловых? Однозначно, ибо он сам был отцом и не мог представить, как бы жил далее, если бы с его Мариной или Ниной что – либо случилось.

В очередной раз плеснув себе в лицо ледяной водой из бочки, Владимир утер лицо полотенцем и, закинув то на шею, услышал, как скрипнула дверь дома. На улицу, спустя почти три часа своего собственного угнетения, выбрался Михаил.

На парне не было лица. Его глаза потухли, на щеке все еще была сажа, от одежды несло гарью и дымом, а на губе краснела рана — память об ударе Аркадия, когда они ворвались в дом

Без лишних слов, Михаил также плеснул себе в лицо ледяной водой, утер шею и начал омывать ладони, как будто на них была хоть какая – то кровь

— С вами все

— Нет!

Крик Михаила разнесся эхом по окружающему их лесу.

Елисеев вдруг закрыл лицо руками, рухнул на колени в снег и застонал. Штильцу даже показалось, что Михаил рыдает, но, как только парень опустил ладони и посмотрел в серое утреннее небо, Владимир увидел нечто страшнее слез.

Взгляд отчаявшийся сопереживающий, сожалеющий Михаил никогда раньше не видел смерти. Не видел трупов. Не знал огня противника, в отличие от Владимира, который прошел две войны. И в этот момент Штильц ощутил некоторую солидарность.

Взяв с лавки свое пальто и накинув на плечи Михаила, чиновник посмотрел пареньку в глаза и заметил:

— Рано вы, батенька, сдаетесь Самое страшное впереди.

И в этот момент в доме раздался душераздирающий женский крик, словно ознаменовавший начало самого страшного времени в жизни Елисеевых...

(спустя1 год)

Владимиру стоило огромных усилий и денег, чтобы утаить сам факт возвращения «умершей» дочери Елисеева в мир живых, сделать ей паспорт, но и его припрятать до лучших времен, а также отвезти саму девушку в самую далекую глушь материка, куда бы не ступила ни одна нога канцелярской крысы.

С Елисеевыми все было обговорено, обе стороны подписали своеобразный бартер: Владимиру достается судьба Дарьи в обмен на нужное покровительство и содействие в комитетах по вопросам мануфактур и открытию новых предприятий.

Штильцу все это сделать было крайне несложно, а Елисеевым до боли не хотелось даже смотреть на то, во что превратилась Дарья за каких – то десять лет брака. Из семнадцатилетней девчонки с улыбкой до ушей и сияющими изумрудными глазками она превратилась в бледный скелет, обтянутый кожей, с впалыми скулами, серыми губами и поредевшими волосами.

— А вы извращенец, батенька, — выдал на прощание Штильцу генерал. — Бороться за такое или вы думали, что Дашка какой была в шестнадцать, таковой и осталась?

— В отличие от вас, я не считаю ее просто инкубатором, — процедил сквозь зубы Владимир и, припрятав бумаги соглашения, покинул в ту ночь дом Елисеевых на своей карете.

Штильц перевез Дарью в далекую губернию около моря, где у него оказалась от тетки дача. Дом был добротный, из кирпича, отопление старуха также провела, дабы коротать последние дни в тепле, а с водой и вовсе не было проблем: с гор текли чистейшие ручьи, а чуть выше обосновались озера, питаемые подводными течениями и снегом с вершин.

Охотиться тут можно было с ранней весны до глубокой осени. Да и зимой было чем поживиться, просто мало кто тут жил и промышлял отстрелом. Но Владимир не гнушался: пока ждал в банке ближайшего города переводы денег от экономки, мужчина ловко заряжал охотничье ружье и приносил каждый день то перепелов, то куропаток. Иногда удавалось подстрелить зайца, и для Дарьи, отвыкшей от нормальной еды в доме Павлова, это стало праздничными днями.

— Чем он вообще тебя кормил? — уточнил Михаил, сопровождая сестру к столу.

Брату пришлось поехать за Дарьей и Владимиром, так как ему и самому нужно было пересидеть в глуши. По письмам своих товарищей из комитета, он понял: Канцелярия взялась за директоров предприятий, которые курировало их министерство, а потому подчиненным лучше было пока держаться подальше от своих кабинетов.

А поскольку ни детей, ни супруги в доме не было, Михаил испросил разрешения ехать с Владимиром. И чиновник не стал отказывать. Помощники нужны были всегда, тем более, что слуг они пока нанять не могли, а жить как – то нужно было первую неделю.

Зима в тот год выдалась не особо холодной и снежной, а потому на юге уже в феврале было довольно – таки тепло. На деревьях начали набухать почки, с гор веяло хвоей и медом, а из городка шли ароматы специй, которые начали привозить торговцы с востока.

Если для Владимира родной вотчиной стали леса, то Михаил обосновался около моря. Рыбы было также достаточно, как и лесного зверья, а потому Дарья каждый день пробовала новые блюда.

Первый шок, слабость и лихорадка улетучились. И на их место начали постепенно приходить покой и умиротворение. Елисеева оказалась покладистой и хозяйственной, она могла поддержать разговор и даже часто рассказывала Владимиру по вечерам о восточных нравах и обычаях.

— Мой покойный супруг часто бывал за границей и видел их быт, — улыбалась Дарья, сидя рядом со Штильцем в их комнате перед камином. — И он рассказывал, что я очень похожа на их

— Прекрати, — вдруг попросил Владимир, подняв ее лицо к себе. — Ты никакая не восточная девушка. Наша, обычная точнее необычная

— Владимир, вам вроде бы уже и много лет, а вы все еще не научились говорить красивых речей, — елейно протянула Дарья, поглаживая его щеку.

— Молодость сладко льстит, зато возраст говорит искренне, — заметил Владимир, наклонившись к девушке.

Михаил, слыша все из – за стенки своей комнаты, лишь вздыхал и смотрел в потолок. Все было неверно, все неправильно. Пожар унес жизни ее семьи, а Даша даже не поехала на похороны. Супруга и двух сыновей хоронили за деньги Елисеевых, но официальным «спонсором» выступил Константин, в чьей юрисдикции и оказался дом, в котором жили Павловы.

Он знал все. Кроме нового местоположения сестры.

Коли бы вызнал, уже бы убил

Михаил посмотрел на очередное письмо, адресованное Дарье от Константина. На бумаге расплывались угрозы, а также предложения, в коих парень открыто приказывал Дарье явиться к нему «на ковер».

Письма приходили в дом Михаила, так как для Константина было не секретом, кто помогает Дарье, однако Елисеев и не думал выдавать свои секреты. Получая эти конверты с верным посыльным, которого встречал и провожал дворецкий на Восточный вокзал, Михаил даже улыбался: неужели Константин доселе не послал к ним своих убийц? Вычислить ведь не так просто, коли есть искреннее желание.

Елисеев молча порвал бумагу и бросил в камин перед собой. Огонь с радостью подхватил клочки листка, после чего разгорелся еще ярче, облизав своими языками брошенное ему в придачу Михаилом полено.

Дни неслись, бежали месяцы, и вот случилось то, чего больше всего боялся Владимир с самого начала

— Мне надо уехать, — выдал в один из дней Штильц, собираясь в город, а точнее — на вокзал.

Его чемодан был собран с вечера, а около его с Дарьей кровати лежали пальто и дорожные перчатки. Сама Елисеева, ничего не понимая, проснулась рано утром, чтобы узнать у Владимира причину, но Штильц, лишь грустно посмотрев на девушку, коснулся губами ее лба и сказал:

— Я решу нашу проблему — и мы наконец – то поедем домой

— В Дельбург?!

— В Столицу! — воодушевлённо заметил Владимир.

— Вова

— Жди. Я скоро приеду за тобой.

Однако на пороге, уже прощаясь с Михаилом, который и подал ему трость с перчатками, как какой – то мальчик на побегушках, Владимир протянул Елисееву бумагу с адресом и номером телефона, а после сказал удрученно:

— Увезите отсюда. Скоро август. Сюда запросится Женя А если

— Не оправдывайтесь, я ждал этого дня, — выдал строго Михаил, спрятав бумажку.

Но в этом было столько же смысла, сколько и в попытке утаить от Даши вечерний выпуск журнала «Столица». Владимир, словно на свою беду, сам и разрешил Дарье оформить на издание подписку — и получать номера каждые четверг и воскресенье.

Михаил и не собирался ничего скрывать от сестры. Но и говорить не желал

Но вечером, услышав из комнаты Дарьи крик, Михаил рванул пулей на второй этаж, ворвался в покои — и увидел, как девушка, упав на колени и дера в руках желтые страницы журнала, плачет. Ее скрючило, словно старуху от боли, плечи осунулись, голова вжалась, подбородок прижался к груди, а пальцы сомкнулись на бумаге с такой силой, что вскоре послышался хруст разрыва страниц.

— Он

— Даша

— Он поехал к ней он к ней поехал

— Она его официальная жена. Не поехал бы — поплатился бы своей репутацией

— Он к ней поехал

— Даш

— Он к ней уехал он уехал он уехал к ней! К ней! К этой мерзкой Евгении!

Михаил закрыл дверь комнаты, чтобы девушка не сбежала, но вскоре понял: Дарья никуда и не собиралась. Ей было попросту некуда. Сжавшись еще сильнее и не обращая внимания на слова брата, упавшего перед ней на колени, Елисеева рыдала и кричала, проклиная не только Владимира, но и его жену, и детей.

В аду прошли три дня

А потом Михаил, ощутив, что сам теряется в пространстве, слег с лихорадкой. И как некстати это случилось в самый день отъезда. И кони были готовы, и карета, оставленная Владимиром им в пользование, и даже двое слуг, которых они успели нанять — все ждало отъезда.

— Ваше сиятельство, ехать нельзя, — выдал вдруг конюх, услышав страшный кашель Михаила. — Вы в дороге того прихвораете сильнее

— Пошел! И чтобы не останавливался до до самого до самого Дельбурга!,.

И кучер не остановился.

И кони неслись по дорожным ухабам так, что порой сердце подпрыгивало в груди. И ветер дул, и дожди шли, и дыхание то сбивалось, то успокаивалось, но, несмотря на все тревоги и волнения, Михаил приказывал гнать, с редкими простоями на постоялых дворах, чтобы не загубить коней.

— Нельзя вам далее, барин погибнете

— Гони, я приказал!

Но увы, это был последний приказ, который отдал Михаил в здравом рассудке.

До Дельбурга их довезли, карету загнали во двор дома Елисеева, Дарью определили в покои, а к барину вызвали доктора. Слуги в доме Михаила засуетились, написали, кому нужно было, и вскоре вокруг Елисеева уже кружились и терапевты, и канцелярские дознаватели