
Полная версия:
Мой одержимый студент
– Вечером ещё увидимся, – говорю, подмигивая, но так, чтобы она поняла, что я не шучу и не отстану. – Ты же моя соседка. Как я могу не заглянуть, если вдруг понадобится помощь с коробками? Или просто… приятно провести вечер, правда?
Она бледнеет. Буквально на долю секунды, но тут же сжимает кулаки.
– Вершинин, – цедит с угрозой. – На выход! Живо!
Я ржу, потому что разозлил её, разворачиваюсь, иду к двери, но на пороге останавливаюсь. Смотрю на неё через плечо. Она стоит у стола, сжимает эту ручку так, будто желает воткнуть мне её в зад… Способна, думаю, в порыве гнева.
– Увидимся, Полина Сергеевна, – повторяю спокойно и с радостью на устах. Она оборачивается и смотрит на меня. Молча, но с праведным гневом в глазах. Ебать, ну какая соска, а…
И даже несмотря на то, что отшила, я не унываю, потому что эта игра только начинается. И я не из тех, кто сдаётся, я из тех, кто действует до победного…
Глава 3.
Полина Жигалова
Дверь за ним закрывается обманчиво мягко до мурашек на моей спине и этот звук бьёт по моим оголенным нервам сильнее удара током. Я стою посреди аудитории, сжимаю в пальцах эту дурацкую ручку, которую он трогал, так, будто это и не ручка вовсе, а какая-то приблуда для взрослых, и чувствую, как по рукам ползёт мелкая, колючая дрожь. Сначала её почти не видно, а потом она подбирается к плечам, к горлу, заставляет зубы стучать друг о друга.
Даже ручку опошлил! Извращенец грёбанный…
Заставляю взять себя в руки. Я не имею права дрожать. Не здесь. Не сейчас. Но я дрожу. Потому что всё навалилось. Потому что этому нет конца. Потому что всё, чего я хочу преподавать и не сталкиваться с такими как он, чтобы ещё больше себя не травмировать. Особенно после всего того, что уже успело случиться в моей жизни…
Выдыхаю. Медленно. Считаю до трёх. Потом до пяти. Потом просто заставляю себя разжать пальцы. Ручка ложится на стол с глухим стуком. Я поправляю юбку… Не потому что она сбилась, а потому что мне нужно чем-то занять руки, нужно вернуть себе контроль над собственным телом. Делаю шаг, потом ещё один. Закрываю за собой дверь, проверяю дважды, это всё моё дурацкое неожиданно вспыхнувшее от страха и волнения ОКР. Запираю кабинет за собой и за воспоминаниями об этом наглом избалованном мальчишке… В моём старом месте таких лбов не было, клянусь. Он крупный – раз. При первом знакомстве я даже не сразу смекнула, что ему всего-то… Сколько ему, кстати? Девятнадцать – двадцать? Ну что-то вроде того. Во времена моей учёбы вокруг таких парней не было однозначно… Поэтому я и подумать не могла, что он может оказаться моим студентом. И проблемой, к сожалению. Хотя бы перед моим мужем… Если продолжит в том же духе…
Коридор встречает меня привычной суетой: студенты бегут между парами, торопливо листая конспекты на ходу, пытаясь впихнуть в голову формулы за две минуты. Для них это просто день. Для меня – поле боя, где каждое движение должно быть выверено, каждый взгляд – нейтрален, каждая фраза – безупречна.
На кафедре всё привычно. Кофе из автомата – горький, слишком горячий, обжигающий язык, но я пью его, потому что он возвращает меня в реальность. Потому что реальность – это не дерзкие ухмылки и не мурашки от чужого голоса, реальность – это расписание, ведомости, методички, которые пахнут типографской краской и тоской. Реальность – это звонки мужа, а потом и ожидание того, когда он вновь вернется и внесет в мою жизнь «яркие краски». Я его ненавижу.
Он звонит ровно в полдень. Как по часам. Не потому что соскучился. Потому что проверяет, как и всегда.
– Ты где? – голос в трубке звучит спокойно, почти ласково. Именно от этой ласковости у меня внутри всё сжимается в тугой узел. Ласковый тон у него всегда означает, что он уже всё знает. Или думает, что знает, и его не волнуют мои оправдания.
– На кафедре, – отвечаю ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Готовлюсь к следующей паре.
Разве ему ещё не доложили?
– Смотри, чтобы только к паре, – усмехается он. – У тебя там студенты молодые, дерзкие… Не забывай, кто ты и чьё имя носишь.
Я киваю, хотя он не видит. Киваю, потому что знаю, что если не кивну, если отвечу хоть каплей той же дерзости, этот спокойный тон в секунду станет стальным. А потом будут последствия, как он любит это называть… И тогда мне придётся ходить на работу в свитере, очевидно…
– Я помню, – шепчу. – Не переживай.
– Вот и умница, – бросает он и отключается.
Телефон ложится на стол, как тяжёлый, холодный камень. Я смотрю на него, будто он вот-вот зазвонит снова, будто в нём прячется весь мой мир – такой несгибаемый снаружи и такой хрупкий изнутри…
Я должна сказать спасибо, что отпустил меня работать. Что покупает мне красивые вещи, о чём напоминает постоянно.
«Ты – моё лицо, Полина. От того, как ты выглядишь зависит моя репутация».
Будь проклят тот день, когда я пошла на всё это… Будь проклят тот час. Да я бы лучше сгнила в канаве тогда, чем это всё… Но теперь у меня нет выбора.
Следующие три пары проходят ровно. Спокойно. Без потрясений. Студенты слушают меня, ну, в большинстве… Кто-то, конечно, откровенно скучает, но во всяком случае, никто не бросает мне вызов. Никто не смотрит на меня так, будто хочет сорвать с меня одежду... И от этого почти хочется плакать – от этой серой, безопасной рутины, которая должна меня успокаивать, но вместо этого давит на меня неподъемным грузом. Потому что мне здесь в принципе не нравится… Когда ты чувствуешь, что ты лишь марионетка. Когда понимаешь, что каждый твой шаг предопределен хочется удавиться и только…
После ещё одной пары ко мне подходит Лариса, преподаватель по информатике – женщина лет сорока, с добрыми глазами и таким шлейфом духов, что я кашляю по итогу, потому что вообще не могу ими пользоваться… У меня сильная аллергия на подобные запахи. До удушья. Мой максимум – кокосовый спрей для волос.
– Полина Сергеевна, – улыбается она. – У тебя же уже была группа 311?
– Да, – киваю. – Утром…
– О-о-о, первый день и так не повезло, – она чуть понижает голос, будто делится секретом, хотя в этом секрета нет ни на грош. – Уже успела познакомиться с ними поближе?
– С кем? – спрашиваю, хотя уже чувствую, как внутри всё сжимается.
– С нашей легендарной тройкой, – Лариса морщится, как от чего-то кислого. Будто целый лимон в рот затолкала. – Вершинин, Барсов и Галицкий. Ужас просто.
Фамилия «Вершинин» ударяет по голове, как молотком. Я делаю вид, что не замечаю. Что это просто фамилия. Что она не связана с тем мальчишкой, который только что стоял передо мной, нагло усмехаясь, и обещал, что мы увидимся вечером.
– Неуправляемые? – переспрашиваю, стараясь, чтобы в голосе не было ни дрожи, ни интереса. – И что, на них совсем нет управы?
Лариса пожимает плечами, наматывая шарфик, от которого так разит, на палец.
– Сложно сказать. Отцы у них, мягко скажем, неприлично богатые, а матери – скандалистки ещё те. И они думают, что мир автоматически им принадлежит. Как-то так. Самый наглый – Вершинин. Он сюда на «Бугатти» приезжает. Курит в здании, ведёт себя… ну, ты сама понимаешь. Очень аморально.
Я выпрямляюсь. Чувствую, как спина становится прямой, как струна.
– Ну, со мной такое поведение не прокатит, – говорю твёрдо. – Я не собираюсь закрывать глаза на хамство только потому, что у кого-то толстый кошелёк.
Лариса смотрит на меня с лёгкой грустью, будто жалеет, что приходится мне это говорить.
– Хорошо бы, – вздыхает она. – Очень хотелось бы, чтобы хоть кто-то поставил их на место… Всё-таки у Вас тоже есть связи…
А-а-а… Так вот в чём дело. Я сглатываю и ухожу оттуда, сделав вид, что не заметила камня в свой огород…
И вот следующая пара. Длинный коридор. Я иду, стараясь не смотреть по сторонам, думать только о формулах, о теоремах, о чём угодно, кроме своего мужа и его скорого возвращения обратно домой...
Но коридор будто сжимается, воздух становится гуще, и я чувствую его даже раньше, чем вижу.
Не мужа. Марка.
Он зажимает какую-то девушку в углу между шкафчиками и стеной. Не просто зажимает – лапает. Грязно, нагло, пошло, так, будто ему всё можно. Его пальцы впиваются ей в талию, другая рука скользит по бедру, неприлично задирая юбку, он наклоняется, шепчет что-то ей на ухо, ведёт по скулам языком, и от этого жеста у меня внутри всё переворачивается – от отвращения, от ярости, от злости на его вседозволенность! Я будто вижу, как из таких вот богатеньких мальчиков вырастают точно такие же деспоты и абьюзеры, как мой муж. Зацикленные на патриархате и жестокости, где женщина – лишь мясо, не более того.
Девушка смотрит на него широко раскрытыми глазами – не то испуганно, не то заворожённо. Как кролик перед удавом. И я не могу этого вынести. Не могу стоять и смотреть, как он ломает чужие границы, как превращает чужое тело в игрушку, а университет в бордель!
– Вершинин! – мой голос звучит резко, как удар хлыста. – А ну разошлись живо, пока я не написала жалобу ректору!
Он замирает. На долю секунды. Только на долю. А потом медленно, демонстративно лениво разворачивает свою тупую выбритую башку ко мне. Его глаза горят от азарта. Как у хищника, который почуял опасность, и это его только раззадоривает.
Дьявольская ухмылка ползёт по его губам. Он не убирает руки. Просто чуть ослабляет хватку, ровно настолько, чтобы девушка могла выскользнуть из его объятий. Она стыдится, когда видит меня.
– Беги, солнышко, – шепчет он ей на ухо. Голос мягкий, почти ласковый. Но в нём столько яда, что даже мне становится не по себе.
Девушка вздрагивает, хватает сумку с одного из шкафчиков и убегает прочь по коридору, не оглядываясь.
А вот он, конечно же, остаётся. Смотрит чётко на меня. Облизывает свои губы.
– Уже ревнуешь, моя ненаглядная? – бросает он, растягивая слова, будто пробуя их на вкус… – Быстро ты. Иди сюда, пупсик, поговорим по душам… Ты обязана заменить мне ту, которуютак нагло спугнула…
Глава 4.
Марк Вершинин
Бля… Да от неё буквально искры летят. Воздух между нами звенит, натянутый, как струна на дешманской гитаре, которую кто-то слишком неумело юзает в своих липких ручонках.
Её зелёные глазища сейчас просто прожигают меня насквозь, уничтожают всю мою привычную беспардонность одним только взмахом ресниц. Ну чё за бестия, а? Где такую сделали и почему я не встретил её раньше. Была бы одногруппница, я бы её уже давно, нахрен, нагнул… во всех позах бы, блядь, поимел. Во все дырки…
Но Вселенная – подлая сука, решила подложить мне непростую задачку похлеще этих её интегралов и производных… Она мне с утра мерещилась с этой хуйней, слетающей с уст… А тут…
В них столько злости, что мне даже приятно. Не потому что я люблю, когда на меня орут. Этого мне и в жизни, блядь, от отца и матери достаточно. Просто эта злость – настоящая. Не поддельная, не ради галочки, не чтобы просто казаться строгой. Она в эту секунду не преподша…
А такая сладкая стерва, от которой у меня звенят яйца…
– Детка, да у тебя сейчас огонь изо рта полезет, – усмехаюсь с привычной мне язвительностью. А внутри всё гудит, как перед грозой. Хочу. Её. Ебать. Желательно уже сегодня вечером. – Релакс. Ты сейчас взорвёшься, и мне придётся собирать тебя по кусочкам… Я, конечно, не против групповушки. Но хотелось бы с цельной тобой…
Она даже не моргает. Ща внатуре лопнет – слишком правильная. Стоит прямо, пиджак застёгнут на все пуговицы, будто это её доспехи, блядь, ёбанная кольчуга.
– Живо иди на свои пары, – чеканит она каждое слово, как будто вбивает в меня гвозди. – И чтобы я больше тебя за такими занятиями в таком виде не лицезрела!
Я чуть наклоняю голову, рассматриваю её. Эти блядские ведьмовские зелёные глаза. Тонкие, сжатые губы, хотя в расслабленном состоянии они очень даже пухлые, я же видел, как она держала ими сигарету.
– А я хочу тебя лицезреть, – тяну, растягивая слова, и пытаюсь не заржать, чтобы, откровенно говоря, не сразу спалить свои намерения. Но у меня так дерьмово получается. Я же весь как на ладони. Она меня, походу, уже раскусила… – По несколько раз на дню. И не только в таком виде. Можно раком.
Думаю, что ударит. Ну хотя бы влепит пощёчину!
Но она даже ухом не ведёт. Ни намёка на смущение, даже не дрожит. Просто смотрит на меня так, будто я – харчок на полу, который обходят стороной за километр. И это меня бесит. Потому что я привык, что на меня реагируют. Привык, что особи женского пола ведутся и на фамилию, и на котлы. А эта… она будто знает, что я беру её на понт. Что это моя обычная игра. И она не собирается в неё играть.
– Ты сейчас такой борзый, – произносит спокойно, с усмешкой на устах. – Но я с такими, как ты, уже сталкивалась. Знаешь, что особенно приятно наблюдать?
Хочется ответить «жги», но я хочу довести её до истерики.
– Как такие, как я, нагибают Вас в пустой аудитории?
И тут она неожиданно смеётся. Издевательски. Будто по нервам наждаком проехалась, сучка.
– Как много гонора. И самомнения, мальчик, – продолжает она, и голос её становится мягче, однако это обманчивый манёвр. – Особенно приятно смотреть на то, как под конец семестра вы плачетесь о том, что родители больше не хотят заправлять вашу машинку и оплачивать вам счета, потому что вы не сдали экзамены. А потом нагибают как раз вас в этой же аудитории с ремнём в руке, пока вы плачете навзрыд!
С-с-сука… Кулаки сжимаются непроизвольно. Ну какая же горячая сука. А попала то в самое больное место, о котором знают немногие. О том, что мой отец готов отказаться от меня в любой момент моей жизни, как от неудачного черновика, словно мама способна родить ему ещё. Наверное, если бы могла, я бы точно стал запасным ребёнком. Но хвала яйцеклеткам или сперматозоидам, не знаю, чему именно, что я с этим никогда не столкнусь. Я один. И этим всё сказано.
Стискиваю челюсть. Чувствую, как зубы скрипят, как мышцы на шее напрягаются. Делаю шаг вперёд. И да – чтобы напугать. Чтобы обозначить ей место и немножечко отвести ракурс от моей персоны, а то ведь она нарочно всё это. Давит моей неполноценностью… Как будто сама из себя дохуя представляет… Ну-ну посмотрим.
Она делает шаг назад. Но, кажись, не потому что боится. А потому что знает, что если мы будем стоять слишком близко, эта искра между нами вспыхнет и сожжёт, нахрен, всё вокруг, включая нас самих.
– Да не бойся ты, снежинка, – наклоняюсь к её уху, шепчу так, чтобы слышала только она. Голос звучит ниже, чем обычно… Хочу, чтобы расслабилась, а то ведь вся напряглась. Аж плечи каменные. – Посмотрим, кто кого в итоге нагнёт, ок, сладенькая?
Она зыркает на меня строго. В её взгляде – предупреждение. Мол, не переходи черту, мальчик. Но в этой строгости я вижу и другое. Ту самую усталость, которую она так старательно прячет. Уязвимость, которую никому не показывает. Интересно даже, чё там за экземпляр такой, что смог завоевать такой пирожок с верхней полки… Завидую, сука…
Мы всё ещё стоим друг напротив друга, как два хищника, которые ещё не бросились хавать друг друга, но уже чувствуют запах крови.
Потом она вдруг резко разворачивается и уходит, цокая каблуками по полу и виляя своей жопой. А я смотрю. Вот хули бы не посмотреть? Слишком хороша, чтобы хотя бы визуально её не трахнуть…
Как держится, а… Как гарцует… Невозможная просто.
А когда она исчезает за поворотом, я наконец-то выдыхаю… Будто марафон пробежал, нахрен, от этой словесной перепалки… Поправляю ворот своего грёбанного пиджака, провожу рукой по волосам, пытаюсь вернуть себе эту привычную расслабленность. Но она не возвращается. Внутри всё ещё штормит в разные стороны…
На улице меня уже ждут кенты. Барс и Галицкий стоят у крыльца, курят, смеются втыкая в телефоны, когда я подхожу… Вчера на тусе после часу их уже не видел. Хз куда съебались…
– Ты чё был на первой паре? – смеётся Барс, выпуская дым.
– Был, папаша бы наехал, как обычно, пришлось тащиться, – достаю свою пачку. – Вас где носило?
– Говорят, там такая краля… – Галицкий улюлюкает и высовывает язык. Падла, а. – По описанию я б её вздрючил.
– Блядь, – отрезаю резко, даже сам не понимаю, откуда столько злости. – Занято, нахуй.
Парни переглядываются. Потом начинают ржать. Громко, заливисто, так, что даже девки оборачиваются.
– Хах, – Барсов толкает меня локтем. – Викуля чё, в отставке снова?
Я пожимаю плечами. Делаю затяжку, чувствую, как дым обжигает всё внутри, но на удивление вдруг становится легче…
– Да, заебала, – бросаю небрежно, и парни снова переглядываются. Знают, что когда я так говорю, лучше не лезть.
Они продолжают ржать, нести всякую дичь, ну что-то по факту, конечно. Если о чём-то с ними можно побазарить, то о тачках и тёлках. Но только не об этой конкретной. У меня гиперфикс. Стою, курю и смотрю куда-то в пустоту. В голове она. В планах она. Да, блядь, везде, сука, теперь она! Чё за гон вообще… Здесь буду игнорить её дисциплину, так напротив дома всё равно буду видеть…
И похуй мне чё она там сказала про экзамены. На первом курсе же сдал и теперь сдам. Не проблема… Тоже мне, нахер, самая умная нашлась…
Но сейчас… сейчас у меня есть время. И у меня есть цель. Эта строгая, неприступная, недоёбанная женщина с зелёными глазами, которая смотрит на меня, как на пустое место. И я хочу, чтобы она смотрела на меня иначе. Может даже из-под склеенных моей спермой ресниц… Аж внутри всего скукоживает. Моё долбанутое воображение никогда не даёт мне существовать нормально! У меня так с самого детства было. Захочу чё и всё, блядь… Ни влево, ни вправо… Только это. Марк, сука!
– Ты чё каво дёргаешься так… – замечает Галицкий. Он же Петруха. Он же наш неуравновешенный ботан-программист, которого большинство тёлочек за это и любит. Он помогает им сдавать экзы. Но я один хрен привык называть его по фамилии.
– Нихуя…
Тушу окурок, швыряю его на землю, шоркаю белоснежным кроссовком. Поворачиваюсь к ним.
– Чё погнали отсюда, а… Побухаем у меня, заодно уберемся немного…
– Бля, братан, не, я пасс…
– Вот ты гнида, а… Как срать, так ты первый. Бабки гони тогда.
– На чё, блин?! – бесится.
– На клининг. Весь дом мне ушатали… Кто-то ещё и блеванул в фонтан…
– Бляяя ахахахха, – ржёт он, достав нал. – На… – отстёгивает несколько купюр, но я выдёргиваю ещё. Ибо нехуй. Хата была моя. Выпивка моя. Я не собираюсь платить ещё и за разгром, который они учинили.
– Давай, нахуй, сюда… То-то же… – толкаю бабки в карман, и ненароком смотрю наверх какого-то хрена, будто кажется, что капля дождя упала прямо на темечко… И фигура в окне второго этажа на знакомой мне от и до кафедре тут же шевелит жалюзи, скрывшись из виду, пока я ухмыляюсь…
Детка… Куда же ты от меня теперь денешься, а? Я везде тебя достану, как от меня не прячься…
Глава 5.
Полина Жигалова
Смотрю на него сверху из окна кафедры и пальцы деревенеют. Особенно когда он видит меня, и я как дура прячусь за жалюзи, надеясь, что он не заметил этого. Хотя его донельзя смазливая тупая рожа уже сказала мне об обратном. Полина, ты дура! Минимум общения. Сократи до невозможного. Чтобы вообще было не за что зацепиться. Потому что, если Володя хоть что-то увидит, срать ему будет на твои жалкие попытки его отбрить, он тебе такое устроит, что ты вечно будешь дома на горохе стоять.
– И как Вам у нас, Полина… – спрашивает мужской голос напротив, и я мгновенно напрягаюсь, хорошо, что Лариса на чеку. Тут как тут. У меня вообще ощущение, что она приклеилась ко мне. На каждом перерыве ходит рядом, садится бок о бок, хотя моим куратором её никто не назначал. К слову… Совпадение? Не думаю…
– Полина Сергеевна, Виктор Эдуардович, не забывайте…
– Да, да… Я что-то просто не запомнил, Лариса Дмитриевна…
– Конечно, – ухмыляется она, но я уже понимаю, что здесь происходит… Имеем в виду, при Ларисе ничего личного. Ничего, что могло бы меня дискредитировать. Видно, что человек она небеспристрастный…
Так что… Придётся терпеть и улыбаться.
Неожиданно мой телефон издаёт звук. Там высвечивается сообщение об ухудшении погоды. Штормовое, ветер 25 м/с, и я хмурюсь. А Лариса тем временем нагло лезет в моё пространство, чуть ли не изучая экран моего телефона, который я тут же отворачиваю от её любопытных глаз.
– Всё понятно в ведомостях? – спрашивает, отвлекая моё внимание. Я бы сейчас ей высказала, но лучше наедине. А то ведь здесь люди.
– Да, конечно. Я с ними на «ты».
– Это здорово… Сколько у Вас ещё пар?
– Одна и домой…
– Может Вас подвести? – тут же предлагает тот же самый мужчина, заставив меня застыть столбом и закашляться. Что это вообще такое?! Он что тупой? Вроде бы на вид интеллигент такой, а ведёт себя, как тот же Вершинин. У меня кольцо на пальце, если что…
– Эм… Я на машине вообще-то… И мой муж такое не одобрит. Так что нет, благодарю…
Она пучит на него глаза, а я тут же стремлюсь убежать оттуда подальше, чтобы вообще не участвовать в этом дурдоме…
Похотливый придурок сейчас курит, поэтому я могу спокойно дойти до своей аудитории, закончить и…
Н-н-нет… Твою мать…
Только я подумала, что мне повезло, как стук моих каблуков перебивает мужской гогот на фоне полупустого коридора. Он идёт напротив меня со всей своей этой святой троицей и лыбится… Господи, пусть в него ударит молния, прошу!
А они все… Чего так смотрят? На мне всё застёгнуто. Всё прикрыто. Макияжа просто минимум. Так что, спрашивается, надо?! Почему я чётко ощущаю на себе неприлично грязные взгляды и намерения?!
Едва прохожу, как слышу…
– Кыс, кыс, кыс, – прямо в спину. Как же избито, а…
Я даже не оборачиваюсь, иду дальше. Хотя примерно понимаю, какого эффекта этот псих хотел добиться. Одного не понимаю, и что им реально это всё с рук сходит? А если я скажу его отцу? То что тогда будет? А?
Заворачиваю за угол и прислушиваюсь к собственному сердцу. Ну на секунду забилось чаще, а как иначе? Перед такими орангутангами. В целом, кажется, показатели держатся нормально… Пару-тройку недель игнора и ему вообще надоест до меня докапываться. Надеюсь…
Хорошо, что последняя пара проходит в спокойствии. На удивление, пятый курс намного адекватнее. Люди разумные в отличие от этого австралопитека. Понимают, что впереди дипломные работы. У кого-то даже по моему предмету… А именно по узкой его направленности «Функционального анализа». Ненадолго мне приходится задержаться. Буквально на семь минут, если быть точной, чтобы подправить одному из студентов кое-что из представленного материала…
Но только-только я собираюсь выходить из здания, как мне звонит Володя. Я уже напрягаюсь… Автоматически. Каждый его звонок выбивает меня из душевного равновесия.
– Да…
– Доработала?
– Да, иду к машине… Как Инга? Из клиники не звонили?
По правде говоря, это всё, что меня интересует. Только моя старшая сестра. Когда-то она обращала на меня больше внимания, чем родная мать. И значит она для меня гораздо больше. По сей день…
– Звонили. Всё нормально. Сделали диализ…
– Хорошо… Боже, хорошо. А когда можно позвонить?
– Сказали не раньше, чем завтра.
– Поняла. Буду очень ждать этого момента. Ты дашь отмашку?
– Дам… Полина… – кашляет он, будто хочет ещё что-то сказать.
– Что?
– Ну как тебе первый день?
– Нормально всё…
– М… И никто не приставал?
У меня ком к горлу подступает.
– Нет. Почему ты спрашиваешь?
– Да просто так… У меня тут… Проблемка нарисовалась одна…
Боже, хвала небесам! Пусть он останется там ещё на неделю, молю!
– И что это значит?
– Я приеду не раньше, чем через трое суток… – отвечает, и у меня с плеч падает такой груз… Трое суток я не буду его видеть… Слышать его упрёки, обвинения и ревность… Не знаю, что за подарок такой и кому я обязана, но порой я так надеюсь, что у него появится любовница, и он просто отстанет от меня… Но, к сожалению, думаю, что даже если это случится, он никогда меня не отпустит. И никогда не поможет Инге просто так…
– М-м-м…
– Не слышу горечи в твоём голосе, сахарная моя…
Ненавижу, когда он меня так называет. Аж челюсть сводит.
– Я расстроена, правда. Просто устала…
– Что будешь делать?
– Коробки разгребать, вчера ещё много осталось… – отвечаю я тонким голосом, и он вздыхает.
– Не перенапрягайся. Приехал бы и разобрали…
Боже, какая забота.
– Хотя руки заняты делом – тоже хорошо… Соседей каких уже встретила?
Как чувствует. Это меня в нём всегда больше всего пугало… Но если скажу, что вчера курила во дворе с каким-то парнем… Я даже думать об этом не хочу.
– Нет… Каких соседей? – спрашиваю с осторожностью. – Я же ночью почти приехала…
– Ну мало ли утром…
– Нет, Володя. Никого пока…

